Под низкими, мрачными сводами тюремного коридора разносилось тихое пение, скорее напоминающее невнятное бормотание блуждающего впотьмах пропойцы. Шаркая стертыми подошвами коротких ботфорт по арочному переходу подземного каземата, шел мистер Аткинс в лоснящемся от крови кожаном переднике, неся под мышкой, словно мешок с ветошью, бесчувственное тело Маврикия. Грубое, изрытое оспой лицо костолома не выражало ровным счетом никаких чувств. Ни удовлетворения, ни жалости. Ничего. Для него это была обыкновенная работа. Пройдя небольшой зал, освещенный одним-единственным, нещадно чадящим светильником, наполненным вонючим китовым жиром, Аткинск свободной рукой покопался у себя на поясе, подбирая в связке ключей нужный. Открыл маленькую дубовую дверь и, с трудом протиснувшись, оказался в крохотном помещении, половину которого занимала охапка прелой соломы, на которой, забившись в угол, сидел лохматый грязный старичок, напоминавший испуганного лешего. Аткинс бросил Маврикия рядом с «лешим», сам же поспешно вышел вон и тут же вернулся обратно, неся в руках небольшую наковальню и увесистый молоток. Пристроив наковальню, он молча кивнул старику, который суетливо подобрал с каменного пола кандалы и надел их на ногу инока. Аткинс одним мастерским ударом расплющил заклепку, дернул длинную кандальную цепь, проверяя, хорошо ли она сидит в стене и, удостоверившись, ушел, не заперев дверь и не проронив ни звука.

Как только дубовая дверь захлопнулась и тяжелые шаркающие шаги палача стихли за поворотом, старик подполз к Маврикию, оттер рукавом своего грязного, давно нестиранного зипуна кровь с лица юноши и, убедившись, что тот в сознании, дал напиться воды из деревянной миски, стоявшей на полу. Почувствовав на губах влагу, Маврикий поспешно сделал несколько жадных глотков и, поперхнувшись, закашлялся, выплевывая на пол сукровицу пополам с пенящейся свежей кровью. Дед сочувственно покачал головой, вновь поднося миску к губам послушника.

– Ай-ай, как люто! Ироды басурманские, креста на них нет. Попей, соколик, легче будет.

Маврикий, отхлебнув немного прогорклой, с запахом торфяного болота воды, одними глазами поблагодарил нежданного благодетеля и, откинувшись на солому, спросил, едва шевеля разбитыми губами.

– Ты кто, дедушка?

– Я-то? – улыбнулся старик. – Я Киселяй.

– Кто?

– Дед Киселяй. Я тут вроде сторожа и приживалы. Тут раньше тюрьма была, потом англичане дом купили, наши все уехали, а меня забыли. С тех пор живу здесь, за порядком слежу. Англы меня не гонят, а я и рад. Идти мне все одно некуда. Один я…

Продолжая говорить, дед взял в углу старую свитку, сложил ее в виде мешка и, забив соломой, осторожно положил под голову Маврикия, заботливо подбив края.

– А с тобой что приключилось, болезный? Как попал сюда?

Киселяй кольнул инока хитрым, настороженным взглядом, странным образом сочетающимся у него с теплым, почти отеческим голосом и трепетной обходительностью к несчастному юноше. Впрочем, Маврикий вряд ли заметил это несоответствие, потому что лежал с закрытыми глазами, приходя в себя после недолгой беседы с мистером Аткинсом.

– Не ведаю, дедушка, – ответил он задумчиво. – Бьют меня сильно. А чего хотят, не понял. Все про отца Феону спрашивают.

– Ну, так, а ты этого Феону не знаешь?

– Как не знать, знаю. Только рассказывать мне про него нечего.

Старик слегка похлопал своего юного собеседника по плечу и ползком перебрался на свое место. Там, прислонившись спиной к стене, он слегка прикрыл глаза и, покачиваясь из стороны в сторону, произнес с тоской и безнадегой в голосе:

– Да, паря, попал ты как кур в ощип. Убьют они тебя, и никто об том не узнает! Жалко, молодой ведь еще. Жить да жить. Скажи, есть кому весточку передать? Давай передам.

– А чего, дедушка, ты мне помогать взялся? – насторожился Маврикий, с трудом приподнимаясь на локтях, чтобы посмотреть на деда Киселяя. – Не боишься, что поймают?

– Как не бояться, боюсь, конечно, – невесело усмехнулся старик и, вытащив из-под ворота косоворотки маленький медный крестик, показал его Маврикию. – А вот крест православный видишь? Я единоверца в беде не брошу! Бог по силе крест налагает. Говори, что надо?

Маврикий удовлетворенно кивнул головой, благодарно посмотрев на старика своими добрыми и наивными, как у теленка, глазами.

– Мне бы дедушка, бумагу и чернила.

– Это можно, – весело ответил Киселяй, копаясь в ворохе сена. – Сам-то я грамоте не обучен, а вот сидел тут до тебя фрязин один, так тот писал, пока не помер.

Услужливый дед, освободив от грубой дерюги, поставил перед удивленным Маврикием дорожный письменный прибор, сделанный в виде ларца из орехового дерева, богато украшенный камнями и слоновой костью. В ларце было все, что нужно. И золотое перо, и дорогая бумага с водяными знаками, и чернильница полная чернил.

– Пиши! – кивнул головой дед Киселяй, видя нерешительность Маврикия. – Пиши смело, тут тебя никто не потревожит.

Маврикий еще раз окинул взглядом чистый, будто новый прибор, кряхтя и постанывая, с трудом устроился в единственном месте, где свет из маленького оконца под потолком освещал небольшой участок камеры, и непослушной, опухшей от побоев рукой написал короткое письмо. Присыпав чернила мелким песком и свернув письмо в свиток, он отдал его деду, устало проронив:

– Пойдешь на Гостевой двор. Найдешь там ключника боярина Салтыкова. Передай ему. Скажи, для отца Феоны. Он поймет.

Дед Киселяй согласно закивал мохнатой головой, пряча записку за пазуху зипуна, и живо заспешил прочь из темницы.

– Все понял, сердечный. Сделаю, как сказал, не переживай.

Дубовая дверь лязгнула железными запорами, скрывая за собой услужливого дедушку, так похожего на сказочного лешего, и вновь наступила тишина. Маврикий прислушивался к удаляющимся шагам и, когда они окончательно стихли, тяжело откинувшись на охапку сена, лежал с широко открытыми глазами, глядя в узкое окошко под потолком камеры, откуда ему виделся кусок чистого неба. Там, за стеной тюрьмы, были свобода и его надежда на спасение.