При мерцающем свете факелов в пыточной камере подвальной тюрьмы Московской торговой компании Маржарет вел допрос несчастного Маврикия. Небольшое, тесное помещение поражало воображение вольных или невольных гостей своей исключительной оснащенностью. О шипастом кресле допросов или пошлейших дыбах вертикального и горизонтального применения говорить даже не приходилось. Испанский сапог, железная «Нюрнбергская дева», пресс для черепа, подвесная клетка занимали свои почетные места в этом «чистилище заблудших душ». Особенно впечатляло неокрепшие умы суровое изобретение Ипполита Марсили, названное им не без претензии «колыбелью Иуды», и, несмотря на то, что представляло оно из себя толстенный деревянный кол, водруженный на короткую железную треногу, испытать на себе чувственную силу мучительного бдения желающих, как правило, не наблюдалось. Не меньше дрожи в теле жертв проводимых здесь дознаний вызывали аккуратно разложенные по лавкам и каменным нишам стен затейливые инструменты, имевшие, как правило, свои собственные имена, не оставлявшие сомнений в их предназначении. Башмаки с шипами, вилка еретика, кошачий коготь, железная груша. Зачем все это хитроумное великолепие передовой европейской мысли собрали в подвале иностранной торговой компании в центре славного русского города Костромы, оставалось только догадываться.

Маврикий стоял перед столом, за которым сидел капитан, с интересом его разглядывавший. Рядом с послушником, держа его за плечо, стоял огромный, похожий на тролля мужик в черном кожаном фартуке и перчатках по локоть. Какой профессии принадлежал сей «джентльмен», сомневаться не приходилось.

– Ну, чернец, говори, зачем пошел с обозом? Какое задание получил? Что должен был делать и как связь держать? Все говори.

– Не понимаю я, о чем ты, мил человек? – испуганно озираясь, пролепетал послушник. – На богомолья я шел, по святым местам. Никто меня не принуждал. Сам я, с соизволения благочинного Троице-Гледенского монастыря старца Прокопия…

Маржарет понимающе покивал головой и, повернувшись в сторону заплечных дел мастера, вежливо произнес:

– Master Atkins, it is yours.

Аткинс не дал себя уговаривать дважды.

– Хэ-ккк, – громко утробой выплюнул Маврикий хриплый возглас, после короткого тычка кулаком и, переломившись пополам, почти без чувств отлетел в угол камеры.

– Хек… хек… хек, – раз за разом повторялись чавкающие звуки отбиваемой палачом плоти несчастной жертвы. Капли крови упали на чистый лист бумаги, лежавший перед капитаном. Он брезгливо поморщился и, размазав пальцем грязно-бурое пятно, знаком приказал палачу прекратить экзекуцию.

Аткинс послушно мотнул своей бычьей головой, схватил избитого Маврикия в охапку и швырнул на деревянный стул, стоявший посередине камеры. Едва живой инок тут же сполз с него на пол, словно пролитый кисель. Аткинс привычным движением окатил лежащее перед ним тело водой из ведра и опять усадил Маврикия на стул. Немного пришедший в себя послушник, пошатываясь, ухватился руками за ножки стула, стараясь не упасть снова, и бросил испуганный взгляд на нависшего над ним палача.

– Ну, теперь ты понял, что здесь надо говорить правду? – назидательно произнес Маржарет, вытирая окровавленные пальцы батистовым платочком. – Какое задание тебе дал монах Феона? Где вы должны встретиться в Костроме. Говори!

Синюшный, опухший от побоев Маврикий перевел удивленный взгляд с Аткинса на Маржарета и, медленно перекрестившись дрожащей рукой, едва слышно произнес, пуская кровавые пузыри.

– Как на духу, на богомолье я шел. Истинную правду говорю, боярин. Ничего другого не ведаю, хоть убейте!

Капитан вежливо улыбнулся и, холодно глядя в глаза послушника, кивнул головой:

– Убьем. Это просто. Здесь тебя никто искать не будет. Тебя больше нет. Скажешь все, что знаешь, отпустим, не скажешь – умрешь.

Страх в глазах Маврикия сменился отчаянием. Затравленно глядя на безжалостного иноземца, он беззвучно заплакал, размазывая рваным рукавом рубахи по лицу кровь вперемешку со слезами.

– Отпусти меня, господин хороший, не бери греха на душу. Бог видит, кто кого обидит!

Маржарет презрительно хмыкнул себе под нос, молча встал и направился к выходу из пыточной, но в дверях остановился, посмотрел на Маврикия взглядом сытого удава и проронил без каких-либо особых эмоций:

– Кого Бог любит, тот рано умирает.

– Master Atkins…