Сухая соломина щекотала нос в ритме покачивающейся на ходу телеги. Феона медленно приходил в себя. Голова гудела, словно церковный колокол. Сквозь этот гул слышны были скрип давно не смазанных колес и неясное бормотание каких-то людей. Феона осторожно, чтобы не усугублять ноющую боль в затылке, открыл глаза. Приподнял связанные руки, оценив сложный узел и мастерство человека, его вязавшего. Собравшись с силами, он повернул голову вбок и не очень удивился, увидев перед собой длинный нос капитана Маржарета и прядь его окровавленных волос, прилипших ко лбу. Капитан все еще был без сознания.

Движения Феоны не остались незамеченными. Плечистый мужик в легком армяке и суконной мурмолке, сидящий рядом с возницей, обернулся и удивленно воскликнул, тыча в бок соседа огромным кулачищем:

– Смотри, Паньша, а второй-то оклемался! Уже по сторонам буркалами зыркает.

Паньша, бросив через плечо быстрый взгляд, равнодушно ответил:

– Я тебе сразу сказал, наш мужик. Черепушка крепкая! Не то что немчура. «Маньде» и клювом в землю. Жив хоть?

Здоровяк с прищуром поглядел на Маржарета и пожал плечами.

– Да вроде дышит!

– И ладно, греха на душу не взяли! – кивнул возница, не оборачиваясь. – До лагеря довезем, а там Чоботок разберется!

Последние слова заставили Феону встрепенуться.

– Чоботок? – переспросил он. – Кто же вы такие, мужики? Добрые вы люди аль нет?

– Мы добрые и веселые, мил человек! – рассмеялся мужик в армяке, подмигивая иноку. – Скоморохи мы. Ходим-бродим, поем и танцуем, народу радость, нам прибыток.

– А ежели так, то зачем монаха путами оплели, ироды? Отпускайте, я вам вреда не сделаю.

– Ну уж нет, – ехидно бросил возница, подстегивая лошадку. – Видели мы, как ты сабелькой машешь, инок Божий! Вот в ватагу приедем, там и разберемся, кто ты.

Понимая, что скоморохи своего решения не изменят, Феона откинулся на солому, лежавшую на дне возка, решив спокойно дождаться приезда в лагерь. Лошаденка размеренно цокала копытами, повозка покачивалась на ухабах. Феона быстро приходил в себя после неожиданного знакомства с бродячими скоморохами. Мужик в армяке, покопавшись в ногах своих пленников, вытащил из соломы старую, видавшую виды домру. Пристроился поудобней и стал наигрывать на ней какую-то красивую и грустную мелодию.

– Споем, что ли, Паньша? – предложил он своему приятелю.

– А давай! – охотно согласился тот и, подстроившись под мелодию, запел. Пел он хорошо. Его высокий и чистый голос был наполнен воздухом и теплом, и пел он славную песню. Пелось в ней о земле Русской православной, о красотах ее и изобилии. Еще пелось о городах великих и селах дивных. Людях добрых и богатырях могучих.

Феона слушал и улыбался. Он давно знал эту песню и теперь думал, что везут его в нужное место.

Ехали они довольно долго. Феона успел отлежать себе все бока на жесткой подстилке, прежде чем лошадка захрапела, фыркнула, гремя сбруей, и повозка остановилась. Паньша весело посмотрел на Феону.

– Приехали, отче! Вылазь.

Инок с помощью здоровяка в армяке вылез из возка, размял затекшие ноги и спину и осмотрелся. Лошадь с повозкой была поставлена у коновязи на краю лагеря большой скоморошьей ватаги. Рядом стояли в основном такие же деревенские мерины, но была и пара очень породистых, дорогих скакунов, попавших сюда явно не с конного базара. Сам лагерь представлял собой пеструю картину, составленную из шатров, палаток и даже простых шалашей, в котором, словно в улье, гомонило, шумело и передвигалось несколько десятков человек. Кто-то занимался хозяйством, стирал и сушил белье, готовил еду на костре, ремонтировал вещи. А кто-то репетировал акробатические номера. Жонглировал, прыгал на ходулях, фехтовал на палках и подбрасывал вверх двухпудовые гири.

Посередине этого Вавилона у большого, явно трофейного, чиненого и латаного шатра с полинявшими красно-белыми орлами, на высоком трехногом табурете восседал человек в богатом польском жупане, одетом на голое тело, и пристально смотрел на прибывших.

– Вадим наш, Чоботок, – указал на сидящего мужик в армяке.

– Возьми аргамака. Он любит хороших коней, – предложил Паньша приятелю, выпрягая из телеги своего савраску.

– А с немцем чего делать? – спросил тот, беря коня Маржарета под уздцы.

– А ничего. Оклемается, тогда решим, – беспечно ответил возница, ведя свою лошадь к поилке.

Скомороший Вадим, еще довольно молодой, сухой, атлетически сложенный человек с нервным, подвижным лицом, без особого интереса посмотрел на Феону и повернул голову к сопровождающему, ожидая объяснений. Здоровяк в армяке, оробев от пронизывающего взгляда Вадима, ткнул в Феону пальцем и, оправдываясь, пробухтел:

– Вот, атаман. В лесу взяли, этого и еще одного. В телеге лежит с разбитой башкой.

– А зачем взяли?

– Так дрались они…

– Ну и пусть бы дрались. Может, им нравится?

– Кони у них хорошие… а этот вообще говорит, что монах! – нашел наконец объяснение скоморох, неловко переступая с ноги на ногу.

– Скоморох попу не товарищ, – хрипло сообщил атаман, почесывая волосатую грудь и отвернувшись от Феоны, с восхищением посмотрел на статного жеребца.

– Хорош, чертяка! – радостно воскликнул он, желая встать и подойти ближе.

В этот момент произошло то, чего никак не ожидали обитатели лагеря, из праздного любопытства собравшиеся вокруг. Феона, не опекаемый больше своим охранником, подошел к атаману и ловко, ударом носка выбил из-под него табурет. Атаман упал и, мгновенно сгруппировавшись, попытался было увернуться от новой атаки, но монах не дал ему такой возможности, прижав сапогом к земле.

– А еще, Прошка, – произнес он нравоучительно, – в народе говорят: Бог дал попа, а черт – скомороха.

– Ах, ты ж! – захрипел Чоботок, сбросив с себя ногу монаха и вскакивая на ноги. Он ударил слева и угодил в пустоту, ударил справа, и опять мимо. Монах каким-то необъяснимым образом ускользал из-под его сокрушительных ударов, на самом деле стоя на одном месте. Ударить третий раз скоморох не успел. Феона странно, по-змеиному, раскачиваясь, резко поднырнул под противника и свалил его, едва коснувшись бедра связанными руками. Чоботок присел и, не удержав равновесие, рухнул на спину, смешно задрав ноги к небу. Среди собравшихся ватажников раздались возмущенные возгласы, а некоторые, самые впечатлительные, стали поспешно засучивать рукава своих косовороток. Все взоры устремились на Чоботка. Удивлению их не было предела, когда увидели что лицо атамана сияло, как начищенный ефимок. Чоботок, радостно улыбаясь, вскочил на ноги и бросился обнимать своего недавнего соперника.

– Григорий Федорович, родненький! Вот радость! Сподобил Господь встретиться еще раз! Я тебя сразу узнал. Хотел только проверить немного!

– Это ж воевода мой! – кричал он своим оторопевшим товарищам, развязывая Феоне руки. – Мы с ним почитай всю войну, как ниточка с иголочкой. Всем смертям назло! Григорий Федорович, а помнишь, как скесов польских и мармышей подо Ржевом два месяца в капусту рубили… а ты смотрю и сейчас еще о-го-го!

Посмеиваясь, Чоботок схватился за отбитые при падении ягодицы, изобразив невероятные страдания. Скоморохи, осознав наконец, в чем дело, весело загомонили, шлепая друг друга по плечам. Кто-то даже предложил пойти поскорее отметить такое событие, и в этот момент со стороны оставленной всеми коновязи донесся громкий крик, перешедший в протяжный затихающий стон.

Чоботок с тревогой обернулся.

– Паньша?