Чтобы прискакать из Магаса в крепость Тусуме на границе Алании и Абхазии, близ которой располагался монастырь Иоанна Крестителя, надо было ехать на север, вдоль течения Теберды и затем огибать горные вершины Псеашхо и Агепста. Поначалу путешествие проходило благополучно. Уезжали из столицы Алании засветло — Ирма (нет, теперь уже вновь Ирина, во второй раз крещённая и вернувшая себе греческое имя) в кожаных штанах и папахе, два её спутника по бокам. Провожали их только няня Зарватык и сестра Поликсения. Старая женщина целовала руки бывшей своей воспитанницы и просила беречь себя, зря не рисковать жизнью. А подруга, утопая в слезах, обещала молиться за неё и за маленькую Сарру. Разведённая государыня чуть было сама не расплакалась, но нашла силы оборвать вовремя прощание и, вскочив на коня, только крикнула, полуобернувшись: «Оставайтесь с Богом! Если повезёт, то ещё увидимся!..»

Небо розовело. Горная река пузырилась, с ненавистью кидаясь на прибрежные камни. Абдулла сказал:

— Можно сделать крюк по долине, там дорога лучше, но всегда есть угроза налететь на разбойничью шайку. Можно следовать напрямик, через перевал, но крутые тропы тоже очень опасны — конь сорвётся в пропасть, и пиши пропало. Что предпочитаете, госпожа?

— Надо выбирать меньшее из зол. Значит, едем долиной. Потеряем сутки, но зато не сломаем шею. А разбойников Ибрагим раскидает одной левой. Нам они вовсе не страшны.

— Что ж, да будет так!

Целый день двигались успению, восхищаясь красотами и пьянея от хрустально чистого воздуха, а заночевали в адыгейском ауле, заплатив хозяину сакли мелкую монетку. Тот принёс молока и овечий сыр. Ужинали молча и легли на шкуры, брошенные прямо на земляной пол. Ибрагим заснул моментально, а Ирина слышала, как тревожно кашляет Абдулла, вертится, не может угомониться.

— Что с тобой? — поднялась на локте она.

Он ответил хмуро:

— Мне не нравится этот человек. Взгляд его какой-то тяжёлый.

— А по-моему, просто невесёлый.

— Нет, я чувствую. Надо посмотреть, что он делает. — Встал и вышел на цыпочках.

Не успела закрыться дверь, как послышался сдавленный нутряной выдох, стук упавшего наземь тела и негромкий хруст дворового щебня под подошвами нескольких сапог.

— Ибрагим! Проснись! — крикнула аланка и тряхнула слугу за плечо. — Мы в опасности!

Но, увы, было слишком поздно. Залетевшие в саклю негодяи навалились на них с трёх сторон, выволокли наружу, запалили факелы. В их багровых отблесках бывшая царица увидела распростёртого неподвижного Абдуллу в луже крови. Вслед за ним отправился Ибрагим — бессловесному силачу с ходу перерезали горло. А Ирину, скрученную по рукам и ногам, с грязной тошнотворной тряпкой во рту, душегубы бросили поперёк седла. И, сказав хозяину сакли несколько благодарственных слов на прощанье, — дескать, молодец, хвалим за усердие! — увезли несчастную в беспросветно-тёмную адыгейскую ночь.

Развязаться и сползти с лошади было невозможно. Оставалось только морщиться и сопеть, в страхе представляя, что же с ней собираются сделать. Первый час пути женщина себя проклинала за неправильное решение — если бы поехали через перевал, напрямик, то на них не напали бы злодеи. Но потом с грустью поняла, что ругаться глупо, прошлого не вернуть, а телохранители не воскреснут; лучше поразмыслить, как ей поступать дальше. Судя по всему, это печенеги — те, что добывают невольников для хазар. Женщины-невольницы ценятся дороже, и поэтому похитители её не убили. Значит, впереди — торг с хазарским купцом. И тогда Ирина признается, кто она такая. А хазар не посмеет причинить вреда августейшей особе, хоть и разведённой. Вот её единственный шанс!..

Ехали часов пять. Занималось утро. Под копытами скакуна, на котором везли царицу, горные угловатые камушки постепенно сменились на дорожную пыль и глину. Солнце поднималось у неё за спиной — получалось, разбойники двигались на север, к караванной тропе, что соединяла Семендер и Саркел — от Каспийского до Чёрного моря. Всё сходилось: тут, в открытой местности, и господствуют степняки, совершая набеги на ближайшие сёла алан. А затем, умыкнув людей, держат их на своих становищах, в лошадиных загонах, ожидая хазарских скупщиков рабов... Но она ошиблась. На коротком привале государыню сняли с коня, опустили на землю, вынули тряпку изо рта и позволили сделать три-четыре глотка из мехов — терпкого густого вина. Женщина слегка успокоилась и, прищурившись, с удивлением разглядела: нет, покрой одежды на её похитителях явно не печенежский. На ногах сыромятные «арчита», выше — длинные халаты с разрезами внизу, а на головах — галемовидные конусообразные колпаки из войлока... Ба! Да это ж аланы! Более того — командир ей знаком! Как его зовут? Правильно: Церек. Он служил ещё при её отце, в личной гвардии керкундеджа, а потом дослужился до звания багатара! Но тогда выходит, что она в руках у «своих»? Совершенно необъяснимо...

— Эй, Церек! — крикнула Ирина с перекошенным от гнева лицом. — Я тебя узнала! И молись перед смертью. Потому что обиду, нанесённую сестре Димидира, можно смыть только кровью!

Тот взглянул на неё с ухмылкой:

— Уж не ты ли меня убьёшь, отважная Наширан?

— Не исключено. Если брат узнает...

Воины вокруг рассмеялись. А Церек ответил:

— Но его величество всё прекрасно знает. Это он и приказал нам следовать за вами, устранить охранников, а тебя продать в рабство. Чтобы навсегда избавиться от неугомонной и докучливой родственницы...

— Врёшь! Не верю!

— Как угодно. Я сказал правду. Царь Самсон рассудил неплохо: проливать кровь сестры — грех, противный Небу; содержать взаперти — хлопотно и небезопасно, потому что тайна рано или поздно всплывёт; отпустить на волю — страшно и небезопасно вдвойне, если ты задумаешь свергнуть керкундеджа; а продать в рабство — и надёжно, и выгодно. Никаких последствий.

— Кроме разве что угрызений совести! — процедила сквозь зубы пленница.

Багатар скривился:

— Если на весах с одной стороны — только совесть, а с другой — власть и деньги, как ты думаешь, что окажется тяжелее? Вот и я о том же.

Потрясённая и раздавленная, бывшая царица сидела, совершенно поникнув. Силы её оставили. Не хотелось ни бороться, ни звать на помощь, ни обдумывать план побега... Вероломство родного брата не укладывалось в сознании. Ведь она помнила его тихим добрым мальчиком, ласковым, учтивым, очень религиозным, никогда не перечившим отцу... Или нет, Димидир был таким всегда? Просто в тех, других, обстоятельствах надлежало вести себя честно, а теперь можно не заботиться о своей репутации? Странно, горько, непреодолимо больно...

Вновь хотели положить её поперёк седла, но опальная государыня обратилась к Дереку:

— Разреши мне, пожалуйста, сесть верхом. Обещаю вести себя смирно. Мне теперь уже всё равно: рабство — значит рабство.

Он помедлил, но потом согласился, только приказал не развязывать государыне рук.

Ехали ещё часов девять. С юга приползли беспросветные лохматые тучи, и заморосил мелкий дождь. Ветер теребил гриву лошади, бил в лицо Ирине водяной пылью и трепал папаху. Мимо проплывали угодья, обработанная земля, зеленеющие ростки проса и пшена. А потом потянулась дикая степь — ковыли и перекати-поле. Стало ясно, что её везут в хазарскую крепость Семикаракор — перевалочный пункт караванных купеческих путей и одно из мест, где хазары покупали рабов у степных кочевников. К вечеру добрались до цели. Выглянувшее солнце медленно садилось за студёную реку Егорлык, делая стены укреплённого поселения совершенно чёрными. Не отсюда ли появилось название «Семикаракор»? Ведь по-тюркски слово «семиз» означает «сильный», «кара» — «чёрный», «кель» — «крепость»...

Похитители спешились на речном берегу и отправили одного посыльного внутрь городка. Видно, не хотели — как сказали бы мы сегодня, «светиться» — и участвовать в торгах на невольничьем рынке. Нужен был посредник. Вскоре он приехал — пожилой печенег в кожаных штанах и кожаной куртке, с вислыми усами и кнутом за поясом. Перекинувшись несколькими репликами с Цереком, дядька слез с коня и приблизился к дочке Негу лая, рассмотрел внимательно. Цокнул языком, произнёс по-алански с видимым акцентом:

— Вай-вай-вай, дорогой товар, господина, так? Благородный кров. У кого украл? Если я купил — неприятности полюшил. Вай, нехорошо.

— Хватит рассуждать, — оборвал его багатар. — Я прошу за неё двадцать пять шэлэгов. Ты потом продашь за семьдесят пять! Неужели плохо?

Печенег протянул загорелую руку и проворно сдёрнул папаху с головы бывшей государыни. Цвета ржаного хлеба, неуёмные волосы живописно рассыпались у неё по плечам.

— Вай, какой красавес! — восхитился посредник. — Он потянет на сто шэлэг!

— Значит, покупаешь? — отозвался алан.

— Вай, твоя брала. Не купить не мог. Ошен захотел!..

Заплатив двадцать пять монет, он помог царице сесть на лошадь впереди седла, а потом взгромоздился сам. Ласково спросил:

— Имя как твоя?

— Для тебя — Атех.

— Вай, красивый имя. А моя — Касан. Ты бояться Касан не надо. Если полюбил — я тебя не бил.

— Этого ещё не хватало!

И степняк, пятками сдавив конские бока, поскакал вместе с пленницей к Семикаракору. А довольные выполненной работой воины Самсона повернули в противоположную сторону...

У кочевника оказалась высокая и широкая войлочная юрта на одном из приезжих дворов крепости. В юрте на земле был расстелен ковёр и разбросаны вышитые подушки. Посреди стоял каменный очаг — в нём горел огонь. Полукругом сидели двое мужчин и две женщины (как потом выяснилось, сыновья Касана со своими наложницами), пили кумыс из пиалок и негромко лопотали по-печенежски. Их язык хоть и был похож на хазарский, но принадлежал к другой группе (например, как русский и болгарский), так что для Ирины многие словесные обороты непонятно звучали. Тем не менее общий смысл она уловила:

— Это моя новая рабыня, — радостно признался отец. — Благородных кровей, называет себя Атех. Я её не продам, будет жить со мной.

— Дело, конечно, твоё, — не спеша проговорил старший из наследников, — но на те деньги, что дадут за неё хазары, сможешь себе купить десять новых невольниц.

— Да, она одна стоит десяти, — согласился родитель. — Посмотрите, какая кожа, волосы, глаза... Стройная и крепкая, точно самка джейрана. Вот смотрю и хочу её с каждым разом всё больше!

— Я не стал бы подвергаться опасности, — мягко возразил младший сын. — Неизвестно же, кто она такая и откуда её украли. Вдруг другие аланы станут Атех разыскивать? Можно поплатиться. А продашь хазарам — и концы в воду. Выгоду получишь и ответственность на них переложишь.

— Обалдуи! — завизжал Касан топким голоском. — Недоумки! Дурни! Ничего вы не понимаете! Мне она полюбилась! После гибели вашей матери я не жаждал никого, как её теперь! Убирайтесь прочь! Заночуете по своим юртам! И не возвращайтесь до завтрашнего утра!

Дети печенега и их рабыни, поклонившись, вышли. А отец повернулся к Ирине, сморщил плоский нос и оскалился радостно. Прошептал по-алански:

— Вай, такой дурак. Молёдой, глюпый. Думает, всё равно, с кем спат. Нет, когда душа прикипел — то намного сильней любил. Обжигат, как солнце! Так?

Но царица не разделила его возбуждённости и сказала вяло:

— Если ты дотронешься до меня, старый губошлёп, я тебе горло прокушу. Лучше не пытайся.

Тот отпрянул в недоумении. Часто заморгал. И ответил нежно:

— Вай, затем так сказал? Я твой господина, что хотел, то и делал, но хотел по-хороший, ласковый. От меня ты имел много-много подарок, нишего не делал, только меня любил, был не как рабыня, а жён, не сердил меня, хорошей? Приходил ко мне — близко-близко. — И Касан потянулся к ней.

Женщина попятилась и носком сапога снизу вверх саданула по его загорелой кисти. Пожилой степняк вскрикнул от неожиданности и отдёрнул руку. Маленькие глазки постепенно налились кровью. Губы сжались. Жидкая бородёнка ощетинилась. Он пробормотал:

— Вай, нехорошо. Плохо сделал. Не Касан виноват, виноват Атех, — и неторопливо вытащил из-за пояса кнут. А лицо кочевника стало каменным.

— Ну, ударь, попробуй, — и опальная государыня выругалась грязно, как последний конюх. — Горько пожалеешь. — Поднялась с подушки, на которой сидела, и слегка попятилась, словно дикий зверь, готовый к прыжку.

Печенег отвёл локоть и наотмашь стегнул по её ноге. Но удар пришёлся по кожаным штанам и не причинил никаких неприятностей. Пленная отскочила влево. Оба стали кружить по юрте, чуть пригнувшись, обходя очаг и следя за каждым движением друг друга: работорговец — чтоб хлестнуть позвонче, а рабыня — чтобы увернуться. Наконец Касан изловчился, сыромятное жало бича просвистело в воздухе и с чудовищной силой обожгло августейшую особу по щеке и шее. Та схватилась за горящее место и увидела на ладони кровь. Кожа лопнула и саднила невероятно.

Обезумев от ярости, дочка Негулая не дала старику опомниться: кинулась к нему и влепила опять же носком сапога по коленной чашечке; а когда он согнулся от боли, врезала ногой по лицу. Пожилой печенег упал. А она не смогла остановиться — всё пинала и пинала его — в спину, в грудь, в живот. Но потом затихла. И поставила в поединке смачную точку, плюнув на поверженного обидчика. Впрочем, разведённая государыня успокоилась рано: неожиданно неприятель ухватил её за лодыжку, и отставленная супруга Иосифа опрокинулась на подушки, чуть не размозжив себе голову об очаг. Словно дикий барс, враг обрушился на неё, начал молотить кулаком, скрежетал зубами, брызгался слюной. Утомившись, встал. Рукавом вытер лот со лба. И, откинув полог юрты, тяжело дыша, обратился по-печенегски к слугам:

— Эй, Ангуш, Элчи — заберите её отсюда. Голову побрейте. В рубище оденьте. Бросьте в общий загон. Эту тварь не желаю отныне видеть!

Окровавленную, избитую, бывшую царицу утащили куда-то в ночь. Положили на землю у трещавшего под открытым небом костра и бесцеремонно раздели. Кинули на её наготу грубую, дырявую тряпку:

— Одевайся, живо. Нам твои прелести тут разглядывать нет охоты.

Усадили на горбатую чурку и в одно мгновение отхватили острым ножом все её прекрасные длинные волосы. А затем и вовсе — туповатой железной бритвой (отдалённо напоминавшей современную «опасную»), лишь смочив водой, — выскоблили череп. Потому что рабам, если они не пользовались хоть какой-нибудь благосклонностью хозяев, шевелюра положена не была, вне зависимости от возраста и пола.

Наконец Ирину затолкали за изгородь, где вповалку спали грязные оборванцы — около пятидесяти человек, в том числе и дети. Смрад стоял ужасный — видимо, они здесь же и справляли естественную нужду. Поскользнувшись босой ногой, пленная упала на левое колено и задела локтем близлежащую девку. Та ругнулась и толкнула её в плечо:

— Что, ослепла, дура? Места мало пройти?

— Извини. Так темно кругом... Ты аланка, судя по речи?

— Здесь кругом аланы. — Девка почесалась. — Нет, одна буртаска и один касог. Остальные аланы. Да и ты, сестра, вроде не хазарка. Что, из «новеньких»? Это сразу видно. Так и быть, можешь лечь на мою подстилку. Вместе не замёрзнем.

— Как тебя зовут?

— Агузат. А тебя?

— Для чужих — Атех. Для своих — Ирина.

— Христианка? Ну, тогда молись своему Иисусу, чтобы продали тебя грекам. Потому как у поклонников Магомета разговор короткий: кто не их веры, тот достоин смерти.

— Перестань. Я всегда уживалась с магометанами тихо-мирно.

Девушка вздохнула:

— Про свою недавнюю жизнь забудь. Ты была свободной и тебя уважали. А теперь ты — грязь, хуже, чем собака. Что хозяин захочет, то с тобой и сделает.

— Ну, тогда действительно — лучше пусть убьёт!

Ночью обе окоченели: дул холодный ветер, а под утро из облаков даже сыпалась снежная крупа несмотря на середину апреля. Спали, разумеется, плохо, погружаясь на короткое время в липкий сон и опять приходя в сознание — инстинктивно вздрогнув всем телом. Поднялись разбитые, вымокшие, бледные.

— Ух, ты, как тебя, однако, перекосило! — покачала головой Агузат, глядя на сестру по несчастью. — Места живого нет. Синяки сплошные.

— И умыться нечем, — жалобно сказала Ирина.

— Вот и ошибаешься, — усмехнулась новая её подруга. — Помочись на руки и протри лицо. Очень помогает заживлению ран. На своём опыте проверено.

Появились охранники, начали расталкивать спящих рабов. Принесли котёл с пищей: неприятно пахнувшую похлёбку без соли. Ели деревянными ложками, опуская их по очереди в коллективное варево. Дети хныкали. Многие со сна кашляли. Разведённая государыня не смогла притронуться к этому ужасному супу — отвращение и брезгливость оказались сильнее голода.

— Зря капризничаешь, — посмотрела на неё соседка-аланка. — Больше не дадут до заката. А ослабнешь — и хазарским купцам не станешь нужна. Дохлых не берут. А непроданных рабов печенеги топят в реке.

— Лучше умереть, — повторила та.

— Да, с такими мыслями ты и впрямь долго не протянешь. Ну, решай сама. Я хотела предупредить.

Вскоре после трапезы караульные открыли загон и велели рабам построиться по трос. А затем новели на торговую площадь. Под босыми ногами Ирины разъезжалась глина (улочки крепости не мостились), кое-где из дверей домов на процессию пялились досужие семикаракорцы, женщины уводили детей с порога (да, такое зрелище — мокрых, оборванных, одичавших людей — не для нежной психики), а мальчишки-охальники норовили кинуть в проходящих бедняг комья грязи.

Купля-продажа длилась долго. Слуги Касана выводили пленных по одному (иногда — матерей с малыми ребятами вместе), печенег и его сыновья всячески расхваливали свой живой товар, а купцы-хазары тщательно смотрели на стать, силу и здоровье невольников. Хилых и больных выбраковывали сразу. У какой-то женщины вырвали из рук пятилетнего захворавшего сына (он от жара и лихорадки был без чувств), мальчика немедленно унесли, а её, обезумевшую от горя, всю в слезах, продали за сорок шэлэгов. Агузат — рослая, ядрёная — вызвала у всех восхищение, и купец Мар Яаков заплатил за рабыню сорок пять монет. Наконец для осмотра вывели Ирину. Вид покинутой супруги Иосифа, наголо побритой, измордованной, в полусгнивших лохмотьях, был ужасен. Мар Яаков — тот, который привёз из Константинополя рабби Когена и его семейство, — недовольно поморщился:

— Порченный экземпляр. Почему побита?

— Ошен плёхо вёл, — пояснил Касан. — Глюпый, нехороший.

— Как тебя зовут? — обратился купец к невольнице.

Та с трудом разлепила губы:

— С вашего позволения, Ирма.

— Иудейка? — удивился хазар.

— В бытность мою жены каган-бека — да.

Все кругом рассмеялись.

— О, да ты ещё и шутница! Нянчить детей умеешь?

— Родила четверых. Трёх моих сыновей каган-бек убил, а четвёртую, Сарру, я оставила на чужих людей.

— Господи, да она сумасшедшая, — покачал головой торговец. — Знай, несчастная: ты не прежняя супруга Иосифа, потому как она умерла накануне Песаха, и её предали земле в Беленджере. А царевну Сарру велено свезти в Семендер — чтоб была с отцом, — он ведь, как всегда, отбыл туда на лето.

— Слава богу! — осенила себя крестом дочка Негулая.

— Почему ты крестишься?

— Возвратилась в прежнюю свою веру — православие.

— Говоришь ли по-гречески?

— Безусловно, — И она прочитала отрывок из поэмы византийского поэта Георгия Писиды, жившего в VII веке:

Мар Яаков слушал, поражённый её культурой. А потом сказал:

— Ты и впрямь не из бедного сословья, не царица, конечно, но и не крестьянка.

— Я царица в изгнании! — гордо повторила она.

Иудей поморщился:

— Слушай, перестань. Ты же мудрая женщина, а ведёшь себя, как умалишённая. Мне не раз приходилось видеть её величество Ирму — правда, издалека; ты на неё совсем не похожа, ничего общего. Так что прекрати утверждать нелепицы, а не то отдам обратно Касану, и тебя кинут в реку с камнем на шее.

Разведённая государыня скорбно склонила голову.

— Так-то лучше. Если будешь умницей, мы с тобой поладим. Синяки и шишки по дороге в Константинополь пройдут, и тебя купят в какой-нибудь состоятельный дом пестовать детишек. — Повернувшись к Касану, он определил: — Я её беру за тридцать шэлэгов.

Печенег оживился:

— Вай, господина, мало: благородный кров, дорогой товар. Надо прибавлят.

— А зачем уродовал? На кого руку поднимал — не видел?

— Вай, прости. Глюпый, не подумал. Плёхо поступал. Запляти, пожалюста, сорок.

— Тридцать пять, и баста! Выводи другую.

В общей сложности хазар приобрёл двадцать девять человек. Их сводили в баню и переодели — пусть в недорогое, но целое и чистое платье, выдали сандалии с деревянной подошвой. Накормили приличной бобовой тюрей, а затем погрузили в трюм парусной ладьи. Рано утром ладья отвалила от пристани Семикаракора и стремительно заскользила вниз по реке, называвшейся по-тюркски Бузан, а по-русски — Дон (от аланского «дон» — «река»), У Самкерца их уже поджидали остальные гружёные корабли из числа каравана Мара Яакова. Впереди был Константинополь.