Мнимая весть о кончине Ирмы-Ирины прибыла в Итиль с нарочным из Хазар-Калы накануне Песаха — главного иудейского праздника. Слово «песах» значит «миновать»: ведь, согласно Библии, Божья кара миновала дома иудеев, специально отмеченные кровью ягнёнка, и постигла жилища только египтян. За столом в этот день едят «мацу» — пресный хлеб, горьковатый лук-латук, окунаемый в подсоленную воду, и ещё «харосет» — смесь вина, специй, фруктов и орехов. А крутое яйцо и баранью кость оставляют нетронутыми — в виде жертвоприношения. Каждый иудей, отмечая Песах, должен выпить четыре кубка красного вина. В синагоге при этом читают Песню Песней.

— Ваше величество, — обратился Наум Парнас к каган-беку, — как прикажете распорядиться о покойнице Ирме? Тело оставить в Беленджере или же доставить в Итиль для захоронения в царской усыпальнице?

После выпитого вина самодержец находился в немного подавленном состоянии духа. Он был не доволен собой. Новая женитьба принесла одни огорчения: Ханна оказалась совершеннейшей дурой, говорившей исключительно о еде и нарядах, а беседы на отвлечённые темы — о поэзии, смысле жизни или кознях Константинополя — вызывали в ней приступы зевоты; тёща Дина распоряжалась в Сарашене, как в своей кладовке, выгоняла слуг, честных, преданных, и брала других, явно вороватых, отправляла сокровища из казны братьям и племянникам на Босфор в качестве подарков и плела интриги, добиваясь провозглашения внука Натанчика первым наследником престола; а Ицхак Коген всех измучил пунктуальным и неукоснительным исполнением всех мельчайших предписаний Талмуда — что нить, что есть, как себя вести в каждом случае жизни... И теперь — это сообщение о смерти Ирмы! У Иосифа было тяжело на душе. Ведь на нём лежала частица вины за её кончину — не сошли он супругу в Хазар-Калу, вероятно, что она была бы жива... Да, монарх давно уже сожалел о предпринятом им разводе. О потере близкого, умного, дружески настроенного к нему человека, матери его сыновей и дочери. От добра нелепо искать добро. Счастье — такое хрупкое, как сама наша беззащитная жизнь; поломать, испортить и отнять легко, а вернуть и восстановить — чаще невозможно...

— Нет, не надо Ирму везти сюда, — покривился царь. — Пусть покоится в Беленджере. Но в Хазар-Калу следует послать дознавателя: по какой причине преставилась, кто недоглядел? Наказать любого из всех причастных — и без снисхождения! А царевну Сарру я хочу видеть в Семендере: буду там на кочевье и тогда решу, где ей надлежит дальше жить.

Вскоре после Песаха государь собрался на отдых в свой любимый город Семендер, где он проводил самые приятные летние месяцы. Ханна уезжала в другую сторону — в летнюю резиденцию царицы на озере Варашан (современное название — Сарпа). Их прощание было знаменательным.

— Говорят, у вас там гарем? Двадцать пять наложниц? — сетовала она, морща носик. — И не стыдно вам, правоверному иудею? Изменять жене, погрязать в разврате? Вы ведь не хорезмшах!

Царь сидел напротив и играл кисточкой на шнурке халата, ничего не произнося.

— Может быть, возьмёте меня с собой? — продолжала та. — Я бы с удовольствием искупалась в Гурганском море[2]. И отведала бы тёмного дербентского винограда. Мне в моём положении это весьма полезно.

— Что? В каком положении? — равнодушно спросил Иосиф.

Женщина потупилась:

— Осенью надеюсь разрешиться от бремени.

У него на лице возникло добродушное удивление:

— Да неужто? Вы затяжелели?

Покраснев, государыня ответила:

— Бабка-повитуха считает, я на третьем месяце.

Он поднялся и поцеловал её в шею:

— Поздравляю, милая. Вы порадовали меня. Если будет мальчик, я провозглашу его собственным преемником.

— Ну, а если девочка? Вы провозгласите Патана?

Самодержец отвёл глаза:

— Поживём — увидим...

Ханна закипела:

— Знаю ваши тайные устремления! Если не рожу вам наследника, завещаете трон этому ублюдку, сыну христианской суки, Давиду!

Государь опешил:

— Что вы мелете, ваше величество! Трёх моих сыновей нет среди живых!

— Ах, не лгите, ваше величество! Кто у вас живёт в башне Ал-Байда? Не Святой ли Дух?

Щёки у Иосифа сделались свекольными. Он в негодовании прошипел:

— Замолчите, слышите? Как вы смеете упрекать в нечестности самого каган-бека? Захотели развода? Это я устрою!

— Что ж, попробуйте. Мой отец вам его не даст. Ну, а я и мать растрезвоним всем, что Иосиф ввёл в заблуждение богоизбранного кагана и велел казнить подставных царевичей. То-то будет весело!

Царь, взмахнув рукой, указал ей на дверь:

— Убирайтесь прочь. Уезжайте на озеро Варашан. И до осени чтобы вас в Итиле не видели. Мальчика родите — вот тогда и поговорим.

Дочка Когена издевательски улыбнулась:

— Не сердитесь, ваше величество, но уйти от этого разговора вы не сможете, кто бы ни родился. Вам придётся выполнить все мои условия. А иначе — позор, отречение от престола и другие ужасы. А теперь прощайте. Будьте счастливы с вашими блудницами! — И она горделиво вышла.

Самодержец в бессильной злобе шлёпнул кулаком по ладони, отвернулся к окну и пробормотал мерзкие ругательства.

Накануне отъезда в Семендер он велел сафиру втрое усилить охрану башни Ал-Байда и предупредил: если с узником что-нибудь случится, будет казнена вся семья Наума Парнаса до седьмого колена. Тот валялся в ногах у царя и молил не тревожиться: с головы заключённого не слетит и волоса. Государь сопел, хмурил брови и без удовольствия пил вино.

Ехали, как обычно, шумной кавалькадой, с песнями и музыкой, развевающимися на ветру знамёнами, бурными застольями по дороге — в укреплённых пунктах, где устраивали привал, и немыслимыми альковными сумасбродствами с местными вакханками.

При подъезде к Семендеру открывался удивительный вид: слева — синий Каспий, справа вдалеке — скрытые сиреневой дымкой тёмные холмы кавказских предгорий, впереди — изумрудное море тысяч виноградников. В центре этой зелени поднималась каменная городская стена, а за ней виднелась грозная четырёхугольная цитадель. Обиталища семендерцев были победнее, чем дворцы аристократической части Итиля — Хамлиджа, но красивее и дороже, чем обычные юрты Шахрастана. Их остроконечные крыши иногда поражали изяществом и какой-то волшебной невесомостью, а резное дерево, украшавшее окна и двери, — уникальными, мастерски исполненными узорами. Там и сям мелькали мечети с невысокими минаретами и христианские церкви. А к шатрам за городом примыкали деревянные голубятни: голубей держали и христиане, и иудеи, издревле испытывая уважение к этим смышлёным птицам.

Первые несколько недель умиротворили Иосифа: в окружении бесстыжих прелестниц, неге, роскоши, тёплых волнах моря и прохладной воде близлежащего озера Ак-Геля, в соколиных охотах и облавах на кабанов, — горести, интриги Итиля вроде бы забылись, плавно отступили на задний план. Издали они выглядели мелочью. И росла иллюзия, что семейная глупая возня — ерунда по сравнению с его властью и могуществом. Он — каган-бек, повелитель необъятных земель, государств и народов, полноценный конкурент Византии и Хорезма, абсолютный монарх, у которого даже сам каган под пятой. И никто, никто не способен оспорить у него эти все права...

Но идиллию безнадёжно нарушил появившийся из Хазар-Калы дознаватель. Вместе с ним привезли в колодках коменданта крепости — Кофина бен Меира — с переломанными пальцами рук и ног (результат его допроса с чрезвычайным пристрастием). На докладе у государя дознаватель этот — желчный человек с глазками гадюки — сообщил поразительную вещь.

— Кофин виноват в смерти Ирмы? — задал вопрос Иосиф.

— Мне и самому так вначале представлялось, ваше величество, — церемонно поклонился чиновник. — Но под пытками, применёнными к хо-мефсин Тамаре, та поведала о вине более чудовищной...

— «Более чудовищной»? Я не понимаю.

— Государственная измена — вот о чём надо говорить. Ваше величество очень удивится, но скажу без обиняков: бывшая царица Хазарии вовсе не мертва!

Брови у монарха поднялись ещё выше и сошлись под прямым углом:

— Не мертва?! — он сглотнул со звуком. — Кто ж тогда покоится в склепе Беленджера?

— Неизвестно. Но, во всяком случае, не её светлость Ирма. Нам пришлось вскрыть гробницу. И установить: даже внешние признаки останков не похожи на телесные стати первой супруги вашего величества!

Помолчав несколько мгновений, государь поднялся и, скрестив руки на груди, походил взад-вперёд мимо дознавателя. Наконец спросил:

— Для чего это было нужно? Где она сейчас? Какова причастность Кофина к состоявшемуся обману?

У чиновника на губах промелькнуло выражение злой насмешки. Он, смакуя, рассказал обо всём, что заплечных дел мастера вырвали огнём и железом у несчастной «фрейлины»: и о тайных замыслах коменданта крепости, и о бегстве дочери Негулая из Хазар-Калы, и о ложных похоронах в Беленджере.

— Сожалею, ваше величество, но Тамара не выдержала интенсивных допросов и скоропостижно скончалась на дыбе, — заключило должностное лицо. — А Кофин сознался, подтвердил её показания в полной мере. Будут ли какие-нибудь пожелания относительно участи подлого изменника?

— Да, — кивнул каган-бек задумчиво, пощипав бородку. — Вырвать ему язык, выжечь оба глаза, отрубить левую ступню и правую кисть... Убивать не надо. Пусть живёт калекой, если сможет!.. — Он вздохнул. — Сам же отправляйся в Магас. Проведи дознание там. Следуй по пятам взбунтовавшейся Ирмы. Захвати её. Привези ко мне... Но не так, как Тамару, а живой и здоровой. Коли выполнишь — награжу отменно. А не выполнишь — лучше не возвращайся, разыщу и повешу. Вот и весь мой тебе приказ.

Дознаватель, кланяясь, пятясь, удалился. А властитель хазар жадно осушил золотой с червлением кубок вина, вытер губы, мрачно посмотрел в никуда и пробормотал:

— Отомстить решила? Отплатить за развод и за высылку из Итиля? Но для этого ты должна собрать ой какую силищу! Всё равно, что стремиться погасить Солнце или вычерпать морс! Так что не надейся. Я силён, а Хазария вечна! — опустившись в кресло, он сказал невесело: — Боже правый, как мне тяжело! Никого вокруг. Жалкие рабы, интриганы, бездари... Лишь с одним человеком можно было общаться на равных. И любить, любить больше, чем себя самого!.. Но его я выгнал, превратил во врага... Как, зачем? Из каких таких высших побуждений? — Вновь налил в кубок из кувшина, снова выпил. — Нет, Самсон Аланский не поддержит её. Да и что он смог бы, если б поддержал? Слабенький царёк — из числа моих данников... Ни буртасы, ни камские булгары, ни касоги-адыги не способны объединиться с Ирмой против меня... А Константинополю больше делать нечего, как со мной сражаться — греки не страшны тоже... И вообще бывшую царицу Хазарии император не примет. Если примет, то не послушает... Ирма фантазёрка, мне её даже в чём-то жаль... — В третий раз налил в кубок, радостно схлебнул. — Если этот тип её привезёт, высеку изменницу на площади Шахрастана... Ист, отдам на поругание гузам из моей гвардии... Нет, оставлю умирать в одиночестве в башне Ал-Байда... — Сделав крупный глоток, недовольно сморщился: — Нет, она — мать моих детей! Как же я смогу?.. Что они подумают — Саррочка, Эма, Эля и Дадус? Их отец не зверь... Господи, вразуми и наставь, как себя вести, уберечься от злых завистников и пролить любовь на родных людей, но при этом соблюсти благо царства и его бедных подданных... Потому как не волен в выборе своём. Потому как одним из немногих на Земле получил право убивать и миловать. И несу из последних сил эту тяжкую, величайшую, самую губительную на свете обязанность. — Самодержец закрыл глаза и сидел понурый, словно бы раздавленный неподъёмным горем.

В тот же вечер он поднялся в детскую и увидел Сарру, накануне утром привезённую с мамками и няньками из Хазар-Калы. Девочка значительно выросла за минувший год, сделалась серьёзнее и спокойнее. Очень походила на мать — то же дерзкое выражение глаз и губ, несколько массивная нижняя челюсть и нежнейшая смугловатая кожа. Поклонилась в пояс, посмотрела в лицо Иосифу и спросила:

— Вы в печали, папенька? Не моё ли внезапное появление в Семендере огорчило вас?

Он приветливо улыбнулся и поцеловал её в лоб. Ласково погладил по голове — вьющимся светлым волосам, заплетённым в косичку с лентой. С теплотой сказал:

— Что ты, милая. Как могу я не радоваться твоему прибытию? Мы друг друга любим, не правда ли? — Царь присел на скамеечку и приблизил дочку к себе; та немало смутилась — ведь отец никогда к ней не проявлял особого интереса, не играл и не брал с собой на увеселительные прогулки. — А взгрустнулось мне потому, что сижу тут, как сыч в дупле: без родных и близких. Вот и вздумал тебя проведать: хорошо ли за тобой ходят, нет ли в чём нужды?

— Слава богу, всего в достатке, — поклонилась Сарра.

— Расскажи мне теперь про маменьку: как она прощалась с тобой? Только не забудь ничего, говори подробно.

На глазах у девочки выступили слёзы:

— Перед смертью посетила меня и велела не забывать, поминать в молитвах. Подарила на память это вот кольцо с драгоценным камушком, — и она извлекал из-под горловины туники перстень на цепочке.

Царь его внимательно разглядел, взвесил на ладони, вроде бы прикидывал — сколько оно потянет, но не посягнул, отнимать не стал. Только задал самый главный вопрос:

— Как тебе показалось, милая: выглядела маменька хворой?

У малышки пролегла на лбу складка:

— Нет, пожалуй. Может быть, бледнее обыкновенного. Но пришла сама и держалась твёрдо. А наутро прибегает Тамара: маменьки не стало! Я вначале не верила, всё кричала криком: покажите её немедля, я желаю сама увидеть!

— Ну? И показали?

— Да, на дрогах. Только в саване с головы до пят, и не разрешили дотронуться, посмотреть и поцеловать... Увезли из крепости... Вы считаете, папенька, будто бы её умертвили?

Он поддел указательным пальцем подбородок Сарры и ответил весело:

— Не исключено.

— Отчего же вы тогда оживились? Разве это радостно? — удивилась дочь.

Государь стёр с лица улыбку:

— Просто сопоставил с речью дознавателя. Обстоятельства совершенно сходятся... Очень хорошо.

У неё обиженно выдалась вперёд нижняя губа:

— А по мне, так нехорошо. Вы убили братцев; маменьку и меня от себя услали, и она преставилась. Плохо всё! Не по-божески. Не по Заповедям Святым! — но потом смутилась, опустила глаза.

Он проговорил:

— Цыц! Молчать. Ничего не знаешь и судить не смеешь. Ибо сказано: «Не судите да не судимы будете!»

А бедняжка ответила с неожиданной резкостью:

— Вы нас бросили, выбрали себе другую жену, обрекли на горе... Нет, не я, но Всевышний осудит вас. В Йом Кипур, страшный День Искупления, Судный день! — Всю её начало трясти, слёзы побежали из глаз, и гримаса отчаяния исказила прелестное личико.

Царь поднялся, отшвырнул скамеечку, грозно произнёс:

— Ну, до Йом Кипура надо ещё дожить. А сейчас распоряжаюсь я. И моей воле будешь ты подвластна! Вот моё решение: дни свои коротать станешь вдалеке от Итиля — в городе Дорос на Тавриде! На краю хазарской земли! Без моей любви и внимания! Ты противна мне. Дочки больше нет у меня. — И ушёл, громко хлопнув дверью.

Девочка легла на ковёр и бесстрастно прошелестела:

— Мама, маменька, до чего же больно! Ах, зачем вы меня покинули — и с собой не взяли в лучший из миров?..