Зноен и тих летний Сарашен — ни каган-бека, ни его жены, ни его детей, все на летних кочевьях. В Бакрабаде тоже не шумно — только синагога работает да открыты бани, но и там, и там посетителей мало, и они вялые, распаренные, варёные. И Хамлидж безлюден — семьи аристократов в загородных поместьях, лишь прислуга караулит дома, потные садовники подстригают чахлую зелень, да наёмники-гузы объезжают улицы, жадно пьют и поят своих коней у колодцев. Жарко! Душно! Мысли только о трёх вещах: тени, охлаждённой воде и убийстве неотступно звенящих повсюду мух...

Но двоим в западном Итиле некогда томиться: в задней комнате синагоги встретились раввин Ицхак Коген и сафир Наум Парнас. Первый всё такой же — статный, властный, в бороде седины немного, мужественные складки бороздят упругие щёки; меньше года тому назад он похоронил Дину и, согласно Торе, соблюдает траур; смерть любимой жены не сломила священнослужителя, почитавшего формулу: «Бог дал — Бог взял», — но заставила подвести итоги прожитой жизни и решиться на ответственные поступки — в частности, вот на это тайное свидание с высокопоставленным царедворцем. А зато Наум сильно сдал — не такой подвижный и шустрый, как раньше, ходит, опираясь на палку, часто кашляет — хрипло, гулко, заставляя вздрагивать окружающих; но к делам интереса не потерял и по-прежнему присваивает те излишки казённого имущества, что не на виду и плохо лежат. Рабби угощает сафира ледяным молоком из погреба. Тот благодарит, но не пьёт:

— Нет, боюсь больше простудиться, кашель не даёт мне покоя... Нас никто здесь не слышит, надеюсь?

— Не тревожьтесь, мой дорогой, я давно услал всех своих помощников, и в святом доме никого... Говорите смело.

— Новости плохие, учитель. Прискакал гонец и доставил нам секретный пергамент из Семендера. С нашим каган-беком приключился новый удар Не такой сильный, как семь лет назад, но бездействуют правая рука и нога, говорит с трудом. Сказывал ему: береги себя, не бросайся на всякую круглую попку, что увидел перед собою... Эхе-хе, не послушался здравого совета, переоценил свои силы, думал, что ему по-прежнему двадцать пять... Но теперь про другое. Время принимать важное решение. Каждая минута может стать для нас роковой. Кто тогда взойдёт на престол?

У Ицхака на усах капли молока; он их промокает льняной салфеткой. Говорит неспешно, величаво огладив бороду:

— Мой Натан. И никто другой.

Маленькие глазки Парнаса начинают бегать. Он взволнованно произносит:

— Это справедливо, конечно. Ваш Натан — благородный молодой человек, рассудительный, образованный... Но вы знаете, в башне Ал-Байда проживает его соперник... Претендент по закону...

Коген смотрит на сафира в упор. Первый помощник каган-бека не выдерживает грозного взгляда, делает вид, что его сотрясает кашель, и склоняется головой к столу.

— В башне Ал-Байда проживает никому не известная личность, — чётко выговаривает раввин. — Кто посмеет сказать, будто этот пленник — сам царевич Давид? Ведь согласно повелению нашего правителя сыновья Иосифа были умерщвлены. Разве нет?

— Да, формально... но фактически...

— Кто ещё кроме нас двоих и царицы Ханны посвящён в секрет?

— Песах бен Хапак, у которого проживает Эммануил. Завулон бен Сарук, у которого проживает Элия... А вообще — слухами земля полнится! Думаю, что каждый второй в царстве осведомлён... Кхе-кхе-кхе!

— Перестаньте кашлять! — обрывает его гневный священнослужитель. — Шутки неуместны. Отвечайте прямо: вы со мной заодно или не со мной?

— С вами, с вами, учитель, — быстро заявляет Наум. — Был бы против — не пришёл бы сюда... Вы и ваш Натан мне даруют мир и безбедную старость. А Давид и братья — кто их знает, как они поступят с немощным больным человеком... Рисковать не хочется...

— Рад, что вы это понимаете. И надеюсь, поступите сообразно взаимной выгоде.

Облизав сухие жёлтые губы, тот осведомляется:

— То есть что?

— Максимально облетите коронацию внука.

— Вы толкаете меня на тройное убийство? — ахает Парнас.

Рабби сердится:

— Кто сказал об убийстве? Я, апологет Моисеевых Заповедей, первая из которых — «не убий»? — Он молчит, а потом тихо прибавляет: — Но возможно ль убить то, что уже убито? Пусть формально, как вы говорите, но уже уничтожено? Собственной рукой самодержца? Стало быть, убийца не вы, а он.

Кончик носа сафира покрывается потом. Он бормочет:

— Да, конечно... Но пока подождём... Ведь Иосиф хотя не здоров, но формально жив...

— Ах, «формально», «формально»! — ударяет кулаком по столу раввин. — Дни его сочтены в любом случае. Нам необходимо поставить царя перед фактом. И лишить возможности выбирать. Уходя в лучший из миров, должен объявить, что Натан — преемник. Больше ничего!

Собеседник, кряхтя, встаёт. Опираясь на палку, направляется к выходу. У дверей поворачивает голову в сторону Ицхака:

— Говорить легко... Но убийство — и есть убийство, как ни назови... Тяжкий, несмываемый грех! Небо не простит...

— Или вы убьёте, или вас убьют — неужели не ясно? Может, вы считаете, сыновья Иосифа, оказавшись у власти, не узнают, не догадаются, сколько золота, драгоценностей и земли утекло из казны государевой во владение первого помощника? И простят, и помилуют?

Не ответив ни слова, царедворец шаркает по каменным плитам. Коген слышит его отдалённый кашель из других помещений синагоги. Наконец всё смолкает. Рабби остаётся один. Смотрит в недопитое молоко, тёплое и уже невкусное, говорит негромко:

— Старая лиса... Смеет рассуждать о грехе... Сколько душ загубленных на твоей совести, мерзавец?.. Трое меньше, трое больше — и не всё ли тебе равно?.. — Смеживает веки и заключает: — Сделает, как надо. Собственная шкура ему дороже. Омэн.

...Лишь в одном священнослужитель был не нрав: в том, что их разговор с Парнасом не дошёл ни до чьих ушей. В тот же вечер кундур-каган Соломон Врач изложил содержание тайной беседы, состоявшейся в синагоге, джавши-гару Аврааму Левиту. Годы мало отразились на них обоих: только Соломон больше располнел, присовокупив ко второму третий подбородок; Авраам оставался таким же — высохшим, согбенным, неизвестно в чём душа держится, но живучим невероятно.

— Можно ли доверять твоему осведомителю? — вопросил Левит.

— Полностью, учитель. Человек, много раз проверенный и надёжный. Назревает заговор.

Прорицатель и духовный наставник кагана погрузился в думы. Сморщившись, прошамкал:

— То, что сыновьям Иосифа сохранили жизнь, было мне известно и раньше. Просто не хотел этим огорчать Богоравного, сеять недоверие между ним и каган-беком. Но теперь придётся. Мы должны хотя бы временно поддержать одну из сторон.

— Но какую? — Врач заёрзал в кресле, словно бы под ним развели огонь. — Если вскроется обман с подставными казнёнными, Богоравный Иосифа проклянёт. Значит, поддержать Когена?

— Нет, не думаю, — покачал головой джавши-гар. — Внук раввина — не царских кровей, и сейчас его поддерживать незачем. Да, хотели как лучше — чтобы мать наследника и по крови была еврейкой. Но не получилось. Пусть тогда преемником сделается Давид, чудом спасшийся от насильственной гибели. Что касается проклятия Богоравного — не волнуйся, я смогу с ним договориться. Ты же знаешь, как он внушаем... и меня боится...

— Ну, допустим. А как быть с Парнасом? Надо помешать ему выполнить замысленное.

— И немедленно. Будь потвёрже. Разузнай, кто из лекарей при дворе пользует его. Объясни доходчиво, что болезнь сафира может неожиданно так усилиться, что сведёт бедного Наума в могилу. Все мы смертны. Все под Богом ходим. Так что скоропостижный уход занедужившего Парнаса вряд ли в ком-то вызовет подозрения.

— Слушаюсь, учитель. — Соломон наклонился и облобызал сморщенную кисть Авраама.