Крепость эта находилась на левом берегу Дона — выше Семикаракора на сотню километров. Ныне на её месте плещется Цимлянское морс.

Строили Саркел по проекту греков. В первой половине IX века (значит, более чем за сто лет до описываемых событий) у Константинополя сохранялась ещё надежда окрестить хазар, и миссионеры наезжали на Волгу в больших количествах. Между императором Феофилом и тогдашним каган-беком завязалась оживлённая переписка, и в одной из грамот иудей попросил христианина оказать содействие в возведении каменного форпоста на Дону — в качестве укреплённого пункта против набегов степных кочевников, камских булгар и окских славян на Хазарию. Император прислал инженера Петрова Каматиру, и с его помощью в полтора года возвели настоящее архитектурное чудо того времени — неприступный кирпичный форт с башнями и крутыми стенами. Он стоял на мысу, а от берега отделялся глубоким рвом и земляным валом. И по кромке мыса шёл второй глубоченный ров, так что подобраться к крепости было невозможно ни с какой стороны. Стены в толщине достигали четырёх метров. Башни возвышались по всем четырём углам и посередине каждой из четырёх стен. Главный вход находился в пролёте башни, выходившей на северо-запад. Поперечная стена разделяла форт на две неравные части. Меньшая, к юго-востоку, не имела наружных выходов — там была цитадель, и внутри неё, с южной стороны, поднималась центральная башня-донжон.

Как военный объект крепость существовала вплоть до середины IX века. А потом стала понемногу обживаться как городок, перевалочный пункт кочевых караванов. Между валом и главным входом, на большом свободном пространстве, сделали выгон для скота. В юго-западной части форта в юртах останавливались, а потом и поселились камские булгары, в северо-западной — вятские купцы. Только в цитадели сохранялся гарнизон, состоявший из наёмников-гузов под командованием хазар. Здесь, в донжоне, и поместили в 950 году младшего сына каган-бека — Элию, тайно увезённого с Волги.

Он вначале плакал и молил возвратить его к отцу, бабушке и братьям. Но со временем примирился с участью изгнанника. А когда комендант крепости Завулон бен Сарук познакомил его со своим сыном Исайей, тоже восьмилеткой, и мальчишки сдружились, Элия забыл про свои печали, сделался обычным ребёнком, жизнерадостным и улыбчивым. Оба всюду ходили вместе, обучались военным премудростям, скачкам, рукопашному бою, вместе плавали на Дону и ловили рыбу. Элия проявлял большее усердие в письменных науках — грамоте и счёте, географии и Законе Божьем, а Исайе нравились подвижные игры, танцы, пение, он неплохо рисовал и умел ходить на руках. Став постарше, начали обращать внимание на прекрасный пол и в пятнадцать лет получили от Завулона подарок — двух рабынь-буртасок, предназначенных для спасения молодых людей от греха Онана. И весёлые юноши, отметя условности, предавались любовным игрищам в общей компании, без конца меняя партнёрш и подстёгивая друг друга криками: «Ну, живей! Понеслись! Вперёд! Отстаёшь! Догоняй! Ну, задай ей жару!..»

С восемнадцати лет поступили на военную службу и участвовали в охране крепости по всем правилам: объезжали стены, наблюдали за дорогами и рекой, помогали укреплять оборонительный вал и следили за порядком среди гражданских. Комендант относился к ним строго, но за дело хвалил, Элия много раз просил Завулона написать каган-беку — рассказать о жизни царевича в дальнем гарнизоне и тем самым напомнить: сын его подрос, не пора ли забрать в Итиль? Но служака медлил, опасаясь гнева Иосифа: если государь столько лет прячет отпрыска на Дону, значит, есть на то веские причины; будет время — сам припомнит и распорядится. Так они и жили.

Лето 963 года было жарким и сухим. Как всегда, пришли караваны с Камы: тамошние булгары привезли на продажу соболей, просо и пшеницу, молодых кобылиц. Вятичи прислали овец, воск и мёд, дорогих чернобурых лисиц. Всё это пищало, лаяло, бесилось, без конца мелькали пёстрые одежды, слышался разноплеменный говор, а Саркел казался ярмаркой — от безудержной кутерьмы и гомона. Не успели основные купеческие потоки схлынуть, как дневальный на банте начал бить тревогу: с севера по Дону приближаются не знакомые хазарам ладьи, у которых на парусах красные трезубцы. Завулон побежал к стене и припал к одной из бойниц, заслонил глаза ладонью от солнца, долго вглядывался в непрошеных зловещих гостей, но не смог угадать, кто они такие. Лишь один старец по имени Плошка, живший в крепости с незапамятных времён (был из вятичей и всю жизнь служил у богатого печенега, но того убили, и рабы его разбрелись кто куда, а старик прибился к Саркелу), объяснил, что трезубец — символ русов, правящих князей Киева. «Да откуда ж тут взяться русам? — выразил сомнение комендант. — А тем более с севера! Если уж приплыли бы, то с другой стороны: по Днепру спустились бы в Понтийское море, обогнули бы Тавриду и вошли в устье Дона. Нет, не верю!» — «Помяни моё слово, — не сдавался Плошка и грозил суховатым корявым пальцем. — От полян киевских ожидать можно всякого. А тем более, раз они заодно с варягами. Ловкие ребята. Я бы остерёгся, хазарин, и готовился к битве!» Завулон поиграл желваками и пробормотал сквозь зубы: «Если будет битва, нам придётся туго. Ведь у тех, кто приплыл, мне докладывали, шестьдесят ладей. Это значит, две с половиной тысячи воинов. А у нас без малого тысяча. Надо слать гонца в Семикаракор и просить подмоги».

Но, увы, было слишком поздно. Корабли блокировали Саркел с трёх сторон и отрезали выход в Дон, а пехота и конница, выгрузившись на берег, изолировали крепость по линии перешейка. Началась осада. А жара и сушь приближали развязку этой трагедии.

Да, славяне, как говорится, «пошли в обход». Поднялись по Днепру наверх, повернули в Вязьму и затем протащили суда по берегу пару вёрст до Угры. По Угре проплыли в Оку, завернули в Уну и в районе современного города Новомосковска волокли корабли снова две версты — до истоков Дона. Здесь, в местах обитания племени вятичей, Святослав дал хазарам первый бой; нет, скорее не бой, а нанёс несмертельный, но довольно ощутимый укус: выгнал хазарских сборщиков дани. «Сколько вы платили этим иноземцам?» — вопросил грозный князь робкую боярскую знать. «По шэлэгу с плуга, батюшка». — «Будете отныне мне платить!» — и поставил своим представителем в этом крае Мстишу-Люта — сына воеводы Свенельда. Тот, оставшись вместе с дружиной таких же головорезов, как сам, начал лютовать да куражиться — драть три шкуры с мелких хозяев, портить девок и пускать юшку каждому, кто осмеливался роптать, — так что вскоре вятичи сравнивали хазарские времена с золотым веком.

Между тем главные силы русов прибыли к Саркелу. Святослав и Добрыня с полутысячной конницей и полуторатысячной пехотой высадились на сушу и отрезали мыс, на котором высилась крепость, от любых подъездных путей. А Свенельд командовал кораблями с Дона. Там же, на одной из ладей, находилась Ирина: бывшую царицу Хазарии хоть и взяли с собой в поход, но к прямым ратным стычкам допускать не желали — берегли к основной, Итильской, кампании. Женщина ругалась, уверяла, что должна быть в седле, а не в трюме. Но Свенельд отвечал ей категорично: — «Такова воля князя. Коли хоть один волосок упадёт с твоей головы, он мою голову снесёт! Да и то сказать: что тебе в Саркеле? Ворог твой и обидчик Осип далеко-далече. Суетиться рано. Наверстать успеешь». Но Ирина знала: как начнётся штурм, ни один князь на свете не удержит её в стороне от битвы, не лишит удовольствия продырявить мечом нескольких сподвижников каган-бека. Гены воинов-предков, скифов и сарматов, в том числе — женщин-воительниц, амазонок, говорили в ней всегда очень громко.

Вскоре с территории крепости, через вал перелетела стрела, на которой был намотан пергамент. Писаный по-гречески, он гласил: «Ваша царственность, русский каган Святослав Игорев! Что хотите Вы? За какую цену снимете осаду? Мы платить готовы. Разойдёмся по-доброму.

Завулон бен Сарук, подданный Великой Хазарии и тархан Саркела».

В тот же день, тем же способом, комендант полупил ответ: «Пакостный жидок Завулошка! Откупиться хочешь? Поцелуй меня пониже спины, а иных даров мне не надобно. Я хочу Саркел. Сделаю его русской крепостью Белая Вежа и отсель пойду на вы дальше — до Итиля и Гурганского моря! Смерть хазарам! Князь Великий Киевский Святослав Игорев Рюрикович».

Это был смертный приговор.

Рано утром 21 июля 963 года, помолившись богу Перуну, русичи пошли в наступление. Первой ударила пехота: перекинув мосты через ров, начали по лестницам карабкаться на оборонительный вал. Авангард противника дрогнул, и ошеломлённые натиском наёмники-гузы бросились к крепостным воротам. Но в проходы, проделанные в нескольких местах вала, устремилась конница. Северо-западную башню взяли за несколько минут. Завулон бросил весь оставшийся гарнизон на безжалостную славянскую кавалерию, оголив тем самым тылы; этим воспользовался Свенельд, и по лестницам с кораблей моментально полезли на юго-восточную стену свежие дружинники. Первую их волну удалось отбить пиками и стрелами, но потом защитники отступили и бежали в панике. Тут уж было не до Ирины, и она смогла с арьергардом киевской рати тоже взобраться на стену и принять участие в разграблении города.

Сцены насилий были ужасающи. По приказу князя русские убивали всех подряд — воинов, стариков, женщин и детей, отчленяли головы, вырывали сердце, разрубали тела от плеча и до пояса. Кровь текла по брёвнам, и пехота шлёпала по ней, как по лужам. Стопы, вопли неслись со всех сторон. Вместе с людьми метались животные. Подожжённые юрты пылали. Дым валил из окон донжона. Лязгало оружие. Сыпались похищенные монеты...

Завулона убил Добрыня. Он столкнулся с хазаром в цитадели, мощным ударом палицы выбил из седла и, пока неприятель тщетно пытался вытащить ногу, роковым образом застрявшую в стремени, оглушил вторично. С головы коменданта крепости покатился шлем. Бен Сарук, шатаясь, предпринял попытку подняться. Но неистовый третий удар раскроил ему череп. Кровь и мозг залили тархану лицо. Он не охнул даже, просто свалился навзничь, разметав руки по земле. А его же конь, проскакав по хозяину, раздавил рёбра в мелкое крошево.

На пути Ирины, оказавшейся в палатах донжона, вырос молодой человек в латах и с мечом. У него на щеке была рана. Потный, разлохмаченный, он набросился на аланку и едва не проткнул мечом, но она успела отпрыгнуть и вонзила собственный меч юноше в незащищённую шею. Тог обмяк, захрипел, у него изо рта водопадом хлынула кровь, и несчастный Исайя рухнул на пол, дёргаясь и корчась в предсмертных судорогах.

Но на смену ему появился новый воин, тоже молодой и не менее сильный. У него шлем и латы были ещё в порядке, меч тяжёл, а взгляд зол. Думая, что столкнулся с мужчиной, он воскликнул с горечью:

— Ты убил моего единственного друга! Я тебя уничтожу!

— Что ж, попробуй, — отвечала она.

Так сошлись в поединке, не узнанные друг другом, мать и её младший сын Элия.

Да, наследник Иосифа был умелым воином! Наступал по всем правилам, отбивал удары и теснил женщину к лестничному пролёту. И хотя она действовала смело, но рука утомилась быстро — пальцы не удержали меч, он блеснул и, звякнув о кирпичную кладку, покатился вниз по ступеням. Разведённая государыня оказалась незащищённой. Ратник рассмеялся:

— Вот и всё, приятель. Ты уже летишь к праотцам.

Но в последнюю долго секунды из дверей выскочил Свенельд. Моментально оценив ситуацию, он подставил меч, и клинок Элии высек искры из его клинка, не коснувшись лезвием аланки. Та успела пригнуться, выкатилась у мужчин из-под ног и прижалась к стенке.

Юноша схлестнулся с варягом. Их сражение длилось несколько минут с переменным успехом, но проворный молодой человек неожиданно перепрыгнул через перила, пролетел два лестничных марша и свалился на плечи Добрыне, въехавшему верхом в ворота донжона. Витязь не удержался и упал с коня. Элия, оказавшись в его седле, сжал бока скакуна пятками сапог и практически беспрепятственно удалился с места своего боя.

Провидение ему помогло: он добрался до внешней стены Саркела, бросил лошадь, пробежал по ступеням до одной из бойниц, вылез в неё наружу, пролетел по воздуху метра три, кубарем покатился, приземлившись на песок, влез на вал, спрыгнул в ров с водой и, нырнув, поплыл, огибая мыс. Вскоре вынырнул между кораблей русов и, замеченный с их бортов, в граде стрел, то скрываясь в волнах, то опять появляясь на поверхности, устремился к противоположному берегу Дона. А дружинники на ладьях бросили стрелять: улизнул поганец — ну и леший с ним! Главное, Саркел превратился в Белую Вежу. Слава киевлянам! Смерть хазарам!

Целый день очищали крепость от растерзанных тел, сбрасывали в ров и заваливали землёй. А потом пировали в цитадели, празднуя победу.

— Ну, что скажете, братие? — Святослав с червлёным кубком в руке обводил глазами собравшихся. — Разве хуже мы Александра Македонского? Кто гундел и не верил в нашу отвагу, пусть живёт опозоренный, посрамлённый! — Он накручивал ус на палец, улыбался радостно.

— Спору нет, — отвечал Свенельд, — киевляне разгромили врага без особых трудностей, шустро, дерзко. Выполнили задуманное: отщипнули кусок от хазарского каравая. Но для полного счастья надо завладеть хлебом целиком. А для этого силищу скопить в десять раз поболе!

— Да и Белую Вежу не мешало бы удержать в руках, не отдать назад, — в тон ему заметил Добрыня.

Князь презрительно усмехнулся:

— Квочки вы мои! Раскудахтались, разбубнились — «это надо», «это не мешало бы»! Что загадывать о будущем лете? Доживём — посмотрим... Нетто я не знаю, сколько нужно строить новых ладей? Сколько мне понадобится новых полков? Пластунов и конницы? Всё уже подсчитано, а богатствами пополняю мою казну... И про Белую Вежу помню. Оставляю тебя, Нискинич, воеводой в крепости. А с тобой — тысячу людей. Продержись до нового моего выступления. Как пойду воевать Итиль, выезжай на помощь, ты мне станешь нужен в бою. Но теперь — хватит о делах! Праздник ноне. Пей, дружина, гуляй, мы по чести заслужили отдых от трудов ратных!

— Слава князю! — рявкнули бойцы. — Слава нашей Святой Руси! — и с подъёмом сдвинули пенные душистые чарки.

— Ну, а ты, Иринушка, вдруг пошто взгрустнула? — обратился к ней Ольгин сын. — Нежли не рада бранному моему подвигу?

— О, конечно, рад, — покивала та, отгоняя мрачные мысли. — Ты большой храбрец и твои гриди очень удальцы! А печаль моя по себе сама. Видела на сече двух красивых вьюнош. Одного убить, а второй бежать. Вот сидеть и думать: не сгуби Иосиф младший сын Элия, быть бы он такой. Горе мне, горе, Святославле!

— Полно, душенька, слёзы проливать по давно минувшему, — приободрил её киевский правитель. — Мёртвых не вернуть, а живым следует воздать по деяниям их — благостным и злым. Не уйти и супругу твоему вредоносному от твоей праведной десницы! Веруй крепко! За тебя, царица аланская, за твою удачу! — поднял кубок русич.

— Благодарствую, княже, — поклонилась Ирина. — Господи помиловать! «Мне отмщение, и аз воздам!» Верно ли сказать?

— Верно, верно!

А по счастью спасшийся Элия двигался тем временем вниз по Дону. Измождённый, оборванный, на четвёртый день после битвы он вошёл в Семикаракор и поведал местному тудуну (нечто вроде градоначальника) страшную историю о разгроме крепости. Все уверились, что славяне не замешкаются в Саркеле и пойдут войной дальше; началось смятение, жители побросали свои дома и пустились кто куда — часть на юго-восток, в сторону Алании, часть — на юго-запад, погрузившись в лодки и поплыв по Дону в сторону Самкерца. Вместе с последними оказался и Элия.

Город на берегу Керченского пролива изменился за эти двенадцать лет незначительно: был такой же величественный за белыми каменными стенами, грозный и примерно в два с половиной раза больше Саркела. А вот лодок рыбацких поубавилось: после военных действий в Тавриде местные жители опасались ответных баталий со стороны Византии и селились подальше от форпоста, ближе к могущественным абхазам, южнее.

Постарел и Песах — поседел, полысел, усох. Чёрная повязка на пустой глазнице перечёркивала его морщинистое лицо. Но второй глаз поблескивал с неизменной живостью. И тархалл им вглядывался в прибывшего юношу — пристально, с недоверием, но потом сказал:

— Да, похож на мать. Губы, нос, улыбка — её. А глаза отца. Вести были, что она живёт в Киеве и не знает А оря. Нет, не знаешь?

— Разве ж матушка не скончалась? — изумился сын.

— Вроде нет, вроде Бог её миловал. Да спроси у брата — и одновременно моего зятя — он тебе подтвердит! — засмеялся одноглазый вояка.

Элия увидел Эммануила — молодого мужчину двадцати трёх лет, стройного, высокого, с тонкими чертами лица. Братья обнялись и поцеловались, наградили друг друга радостными хлопками по спине и бокам. Восклицали обескураженно:

— Ух, какой ты здоровый! Мускулы у тебя под одеждой ходят ходуном!

— Да и ты, я смотрю, не из хлипкого десятка! Помогаешь тархану?

— Разумеется. И женился на его дочери. Мне Юдифь подарила трёх детей.

— Надо же! Неплохо. Ну, а я пока не женат.

— Пустяки, оженим.

— Только не теперь. Слышал, что устроили русские в Саркеле?

И беглец поведал страшные детали о разгроме крепости. Песах и Эммануил напряжённо молчали. Элия начал горячиться:

— Надо снаряжать людей и идти на Дон. Выкинуть этих дикарей с подлинно хазарской земли. Отомстить за невинно загубленных, бедных жителей, совершенно ни в чём не замешанных!

У главы Самкерца здоровый глаз потускнел и погас:

— Ничего не выйдет. Сил не достаёт. Наша Тавридская кампания унесла жизни двух с половиной тысяч. А Итиль не прислал новых воинов, нового оружия. Сами держимся неизвестно как. Напади на нас русы — тоже можем сдаться.

— Боже правый! — в гневе закричал младший сын Иосифа. — Почему отец не заботится о границах царства? Отдаёт их на разграбление? Чем он занят? Почему забыл обо мне и Эммануиле? Где Давид? Жив ли он? Песах, говори!

Тот развёл руками:

— Небо отвернулось от каган-бека. Захотел иметь сына от еврейки по крови, с первой женой развёлся, вас укрыл, сделав вид, будто умертвил... Да не вышло: новая жена Ханна, как назло, производит исключительно девочек... С ней Иосиф не разводился, но живёт отдельно — скоро четыре года. А Патана, сына Ханны от первого брака, объявлять преемником не желает, не считает своим родным. Но, с другой стороны, не желает и признаться в обмане — что нарушил слово, данное кагану, и казнил подставных царевичей... Заколдованный, в общем, круг.

Элия ответил:

— Ничего, я и брат — мы его порвём. Надо объявляться в Итиле. Разузнать о Давиде — если жив-здоров, будет первым преемником отца. Если нет, пусть назначит Эммануила. Я займусь ратными делами. Надо создавать армию заново, крепкую, могучую, выдвигать её к пределам Хазарии, отразить натиск неприятелей. Русы не отступят, их победа в Саркеле — только проба сил. Мы не можем сидеть сложа руки. Будем остолопами, если не предпримем нужных мер. Царство на краю гибели. Лишь одни слепцы этого не видят! — Юноша осёкся, посмотрел на тархана искоса и в конце прибавил примирительным тоном: — Песах, извини, я совсем не имел в виду твой недуг. Ты-то и с одним глазом видишь зорче многих! Разве ошибаюсь?

Комендант Самкерца подтвердил с улыбкой:

— Ничего, дружок, я не обижаюсь. Потому что в твоих словах много-много правды. Рассуждаешь взвешенно, как и подобает царевичу. Брату и тебе в самом деле надо отправляться в столицу. Время для затворничества прошло. Вы обязаны поддержать отца. Если не захочет — отстранить от власти и самим взять бразды правления. Твёрдо! По-мужски! В ваших руках теперь — судьбы Родины! — Он взглянул на Эммануила: — Да, ещё одно: забирай в Итиль и Юдифь с детьми. Тут небезопасно. А Хамлидж более надёжен. Вместе вам не так будет неуютно... Ну, а я попробую удержать Керченский пролив. Послужу Хазарин до последнего вздоха!

— До последнего вздоха! — протянул ладонь младший брат.

— До последнего! — протянул ладонь средний.

И они подкрепили клятву сильным тройным рукопожатием.