Наверное, еще никогда Виктор Лавров, собираясь в командировку, не готовился так тщательно. Может быть, потому, что эту поездку и командировкой-то можно было назвать с натяжкой. Кто его командировал? Кто уполномочивал? Теперь, после увольнения с телеканала, он был предоставлен самому себе. Не то чтобы публика сразу его забыла. Ни в коем случае. Молва об его увольнении уже прокатилась по всему медиапространству страны, и бойкие менеджеры с центральных каналов доставали его звонками по несколько раз на дню, предлагая контракты на выгодных условиях — один лучше другого.

История с увольнением сразу же обросла слухами и нелепыми домыслами. Одни говорили, что Виктор Лавров получил в наследство от своего дяди страусовую ферму и поехал в Австралию. И теперь будет перебираться туда со всей семьей, чтобы остаток жизни посвятить мемуарам. «Мемуары. Страусовая ферма. Неужели кто-то считает, что среди страусов пишется легче?» — удивлялся Виктор, читая очередную заметку.

Другая небылица была о том, что Виктор Петрович завел любовницу где-то в Океании, и она настолько вскружила голову журналисту, что он решил больше не возвращаться в Украину, а остался на каком-то острове и стал вождем племени.

«Угу! Чингачгук Красный Нос…» — думал Виктор, едва сдерживая хохот.

Но больше всего его позабавила байка о том, что настоящего Лаврова давно нет. Его съели папуасы, а тот, кто выдает себя за известного журналиста — его двойник. И этому есть свидетель с «редкой» фамилией Геращенко. Виктор почесал в затылке. «А ведь хорошо придумано! Сколько таких геращенок в Украине. Поди найди… А может, он не врет?»

Виктор посмотрел на себя в зеркало.

«А ведь действительно похож на Лаврова как две капли воды!»

Вообще Виктор, хоть по роду работы и часто смотрел на себя в зеркало («в кадр» нужно заходить человеком, а не «дикобразом»), редко заострял внимание на изменениях в своей внешности. Время шло, и уже то там то тут проскакивает седина, углубились морщины на лбу и ямки по краям губ, ресницы стали реже… Ну и что? В мужчине это не главное! А что главное? Лавров над этим не задумывался, а жил, как жил.

Ехать в такую экспедицию одному было равносильно самоубийству. Но телевидение тем и отличается от других мирных видов деятельности, что здесь работают люди, которые думают об опасности в последнюю очередь. Начиная с замысла проекта и до выхода в эфир все, кто причастен к этому, живут программой, ее концепцией, развитием событий во время съемок и самим съемочным процессом. Сколько раз забывают поесть, бегая за эксклюзивами в командировках! Сколько часов недосыпают, променяв теплую постель на ночные монтажи видеоматериалов! Сколько кофе выпивают, путаясь в премудростях написания закадрового текста! И вдруг, когда программа уже готова и удовлетворенные режиссеры, операторы, редакторы, продюсеры смотрят на свое детище по телевизору, где журналист под пулями, или на вершине Эвереста, или среди полярных льдов, кто-то обронит: «А ведь он мог погибнуть…» Но это так… лирика. Окончится эфир, и завтра все начнется заново.

Попав на телевидение и прижившись здесь, ты уже никогда не будешь прежним. Во всех телепрограммах станешь выискивать два неправильных плана подряд, вслушиваться во все новости — что не так сказал ведущий, во время художественного фильма будешь задавать вопросы сценаристу, при этом беседуя с телевизором. Профессиональный цинизм «сожрет» любую интригу. Поэтому, сидя рядом с родственниками, тебе лучше телевизор не смотреть. Что обычно телевизионщики и делают. Уже давно на ТВ бытует поговорка: «Я телевизор не смотрю. Я в нем работаю…»

И все-таки найти единомышленников в этот раз Виктору было не так просто. Не помогло даже имя. Те, кто раньше выстраивался в очередь к нему на проект, а потом с гордостью говорили: «Я работал с Лавровым!», — теперь смущенно ссылались на какие-то важные дела и нехватку времени. Сомали — это не лужайка у Белого дома. Это воюющее государство. А при умении Лаврова найти приключения даже в пустыне, вероятность остаться живым казалась очень сомнительной.

Однако и здесь нашлись двое «пилигримов», у которых загорелись глаза. Оператор Олег Маломуж и режиссер Игорь Хорунжий были простыми чернорабочими телеканала: при непосредственном участии в производстве программ никогда не попадали в кадр, да и не очень этого хотели. На таких людях, как правило, держится все и везде. Крепкие взрослые мужчины, которые характеризуются простым словом «мужик». Под стать самому Лаврову: если надо, и женщину в горящую избу не пустят, и коня на скаку испугают. И все это без лишних слов и криков. Между тем, при кажущемся равнодушии ко всему, что происходит вокруг, они спокойно и целеустремленно выполняли свою работу. И пусть сорокалетний Маломуж и тридцатишестилетний Хорунжий не были такими резвыми, как Виктор Лавров, но надежнее группы, пожалуй, было не сыскать. Как только Виктор пригласил их с собой, попросив о конфиденциальности, Олег тут же ушел в давно полагавшийся ему отпуск, а Игорь — срочно «заболел».

Итак, группа была готова. Теперь перед Виктором стояла непростая задача: собрать как можно больше информации на родине. Ему, конечно, не раз приходилось бывать на африканском континенте. На склонах Килиманджаро, в заповеднике Серенгети — в Танзании, на островах Пемба и Занзибар, у водопада Виктория — на стыке границ Замбии и Зимбабве, в племени масаев — на юге Кении, и в православных храмах в Эфиопии. Но в Сомали Лавров еще не был ни разу и, как настоящий профессионал, должен был подготовиться.

От своих коллег из Европы Виктор узнал, что попасть в постоянно воюющую республику воздушным путем непросто. Это можно сделать только из Найроби — столицы Кении. И то лишь в случае дополнительной оплаты за посадку в аэропорту Могадишо. В Сомали, раздираемой гражданской войной, обе посадочные полосы аэродрома контролировались главарями разных бандитских группировок: одна — представителем Аль-Каиды по имени Али, другая — индусом Дивитом Сингхом. В случае неуплаты самолет-«нарушитель» ожидал неминуемый расстрел из крупнокалиберных пулеметов.

Само по себе определение «Сомалийская диаспора в Украине» имеет несколько комичный оттенок. Где Украина, а где Сомали? Разные страны, разные климатические условия, разные культуры, все разное. Что забыли у нас дети жаркого солнца и соленого океана? Как живется у нас людям, для которых носорог и лев — это, пусть не всегда добрые и милые, но соседи? Несведущий обыватель посмотрит на вас с широко раскрытыми глазами: «А разве такое может быть?..» Может! Такая диаспора в Украине есть.

Используя старые журналистские связи, Виктор Лавров обратился за помощью к начальнику Винницкого УВД. Полковник Листвин приветливо встретил гостей из Киева. Он удивительно соответствовал свей фамилии: был весь рыжий, как кленовый лист осенью, правда, с седыми проблесками. Конечно, Виктор, помня наставления Короленко, не особо распространялся об истинной цели визита к сомалийцам. Журналист надеялся найти связь между представителями диаспоры и их родней в восточноафриканской стране, чтобы договориться о спокойной посадке в аэропорту Могадишо, пусть и за деньги. Листвину же было сказано, что готовятся съемки программы на восточном побережье африканского континента, и это было не очень далеко от правды.

Лавров, Хорунжий и Маломуж, словно три сказочных богатыря, с полным достоинства видом сидели в одном из кабинетов УВД и ждали встречи с представителями африканских племен, проживающими… в Винницкой области.

Гибкий и изобретательный ум телевизионщиков рисовал веселые картинки проживания африканца в условиях украинской семьи. Виктор, Олег и Игорь вели беседу умело, рассказывая в лицах, как настоящие актеры. Рядом с ними был и полковник Листвин, он и смотрел спектакль.

— А представляете себе такого зятя… — спокойно рассуждал Хорунжий. — Приходит он на праздник в гости. Ты ему: «Ты с собой ничего не принес, сынок?» А он тебе: «Принес, папа»… Вынимает «там-там» из сумки и начинает барабанить.

— Я лично слышал, как одна бабушка, теща африканца, качала коляску и кричала дочке через весь двор: «Анжела, йди сюди, Манфред всрався!» — рассказывал Олег.

Мужчины зашлись хохотом. Смеялся и начальник УВД.

— Вы смотрите, при них не брякните ничего. А то они русский хорошо понимают. Еще обидятся. Скандала не оберешься.

— Вы расисты! — деланно бурчал Лавров, едва удерживая на лице серьезную мину.

— Хм… расисты. А представь себе, приходит к тебе дочка, приводит жениха, — предлагал свою версию Маломуж. — А он оттуда, из какой-нибудь Вольты. Ты с ним серьезно говорить, а тут вдруг муха пролетела или кузнечик проскакал, и уже все внимание на него… Лакомство. Какой уж тут тесть? Никакого уважения.

Виктор только тихо посмеивался. В некоторых странах он пробовал такую гадость, что и кузнечик, и муха покажутся деликатесом. Но лучше об этом не распространяться.

Африка разнообразна и многолика — сотни народов и тысячи этнических групп. У каждого из племен своя культура, свои особенности общения. Можно не принимать десятки вещей, связанных с обычаями и вкусовыми пристрастиями этих людей, но журналисту, как дипломату, нужно все это уважать и хотя бы стараться понять. Общение со многими народами, народностями, племенами и общинами требует терпения и гибкости. Виктор к этому давно привык — это был его образ жизни, поэтому он вел себя сдержанно даже дома.

Тем временем представители сомалийской диаспоры прибыли, немного опоздав, и вошли в кабинет без стука. Три «афроукраинца» в куртках и джинсах. Увидев эту троицу где-то в городе, можно было бы подумать, что к двум сыновьям-студентам приехал папаша откуда-то из теплых краев — никакой национальной одежды или еще чего-нибудь примечательного.

Силах Рахмун, старший из представителей диаспоры, был мужчиной между сорока и пятьюдесятью, слегка располневшим, лысоватым и с неприятным взглядом, прекрасно владеющим русским языком и говорящим почти без акцента. Он сидел напротив журналиста и смотрел в упор. Что-то вспомнилось Лаврову при взгляде в эти черные глаза с большими воспаленными капиллярами на белках… Они казались злыми. Или не казались? Или… «Ну, конечно, Матаджи!» — осенило Виктора.

Пару лет назад Лавров ездил в Папуа Новую Гвинею, где попал в племя людоедов с ярким названием «Хули». Одним из вождей этого племени был неуступчивый и кровожадный папуас Матаджи — сильный и смелый воин, маленький дьявол джунглей, гроза любого непрошеного гостя. Столкнувшись с Матаджи в лесу один на один и посмотрев ему в глаза, сразу поймешь, кто охотник, а кто жертва. Такого человека лучше иметь среди друзей, чем враждовать с ним. Но случилось так, что Матаджи стал украинскому журналисту другом, готовым отдать за него жизнь. И если глаза Силаха Рахмуна были похожи на глаза Матаджи, это еще не значило, что он сделает то же самое. Украинец смотрел в эти глаза абсолютно открыто, не пугаясь и не заискивая.

Два других сомалийца, парни двадцати-двадцати пяти лет, были настолько одинаковыми во всем, что с первого раза и не запомнишь, кто из них кто — высокие, худые, с одинаковым бездумным выражением лица. В разговоре с Лавровым Силах Рахмун то и дело переговаривался со своими соплеменниками на языке сомали — самом распространенном на их исторической родине.

Виктор не знал языка, на котором разговаривал Рахмун, но, как журналист-профессионал, готовился к встрече. Свободно владея несколькими европейскими языками, Лавров потратил две ночи, чтобы ознакомиться с трудами Лео Райниша и Богумила Анджеевского[38] и сделал для себя определенные выводы. Речь сомалийцев изобилует словами из арабского, итальянского и английского языков, хотя фонетическая основа — местные наречия. Но не следует называть сомалийский язык экзотическим! По статистическим данным, на нем в мире разговаривает до тридцати миллионов человек.

В некоторых странах человек без музыкального слуха — все равно что глухонемой, поскольку не сможет воспроизвести правильно ни одного слова. Всему причиной — произношение гласных и согласных звуков по разным фонетическим признакам: высоко или низко, протяжно или отрывисто, открытым ртом или с выпячиванием губ. Виктор, имея опыт общения со многими народностями, схватывал фонетические навыки налету. Именно поэтому он не дословно, но все-таки немного понимал то, о чем хитрый Силах говорил своим парням, и то, что они ему отвечали.

— Этот белый думает, что я ему расскажу, кто такой Али? Наивный…

— Он же сказал, что просто будет снимать программу о Сомали…

— Да мало ли, что он там сказал. Все белые коварные, как львица на охоте, но наивные, как жираф…

— …Я не львица и не жираф, — вдруг вклинился в разговор сомалийцев Виктор на русском. Силах сидел с отвисшей от удивления челюстью, а журналист продолжал:

— …Я обыкновенный сотрудник телевидения, которому просто нужно попасть в Сомали. Я хорошо заплачу кому следует. От тебя, Силах, мне нужно только одно: чтобы ты помог нам решить эту задачу.

Полковник Листвин довольно крякнул — дескать, знай наших! Оператор и навигатор молчали с каменными лицами, зная непреложную истину толковых парней: «Молчи, дурак, за умного сойдешь».

Силах все еще не мог прийти в себя от удивления, а двое парней, сидящих рядом, испуганно переглядывались и рассматривали всех, кто был возле Виктора. Ни Маломуж, ни Хорунжий, а уж тем более полковник Листвин сомалийского языка не знали. Но сейчас молодым парням казалось, что их видят насквозь. Силах Рахмун своим взглядом уже не напоминал людоеда. Выражение его глаз стало страдальческим и обиженным.

— Я всего лишь раханвайн[39], — уныло сказал африканец.

Сомали населяет множество племен, но основные шесть постоянно на слуху: дир, дарод, исаак, хавийе — кочевники-скотоводы, часто очень зажиточные и могущественные, поскольку имеют возможность хорошо и быстро торговать. Но есть еще дикиль и раханвайн — это оседлые земледельцы, выращивающие злаки. Большинство племен Сомали издавна враждуют между собой. Так, например, дарод и исаак воевали еще до гражданской войны, постоянно оспаривая первенство. Кстати, ныне основной костяк сомалийских пиратов состоит именно из африканцев племени дарод.

— Я — раханвайн, — жалостливо повторил окончательно погрустневший Силах и кивнул на своих «нукеров». — И они из племени раханвайн. Мы мирные земледельцы и не имеем никакого отношения к племени дарод.

Конечно, Силах лукавил. Любое племя, даже самое маленькое, считает себя великим и могучим. А иначе как воспитывать детей? Как жить, когда не сможешь защитить себя от врагов? Просто сейчас хитрый сомалиец прикинулся маленьким и несчастным.

— Хорошо! — выдохнув, громко сказал Виктор, будто делая заключение из всего услышанного. От досады и волнения он сам не заметил, как перешел на английский вперемешку со скудным арабским, почти не подбирая словосочетаний.

— Силах. Вы — дети Сомали, приехали жить к нам в Украину. Наша земля приняла вас, как своих. Вы живете, работаете, рожаете детей, молитесь Богу, и никто вас здесь не обижает. Теперь я скажу тебе правду! Сейчас в водах Индийского океана прямо у ваших берегов гибнут наши люди — украинцы, захваченные негостеприимными сомалийцами.

— …Мы сами уехали от войны, — вставил сомалиец, оправдываясь.

— Вы уехали от войны. У тебя есть дети?..

Сомалиец раздул ноздри и тяжело задышал:

— Четверо…

— …А что делать нашим детям, которые ждут своих отцов? Подумай об этом!

Сомалиец уже не смотрел на Виктора, а взглядом искал защиты у полковника Листвина.

— Виктор Петрович, — кашлянул полковник. — Говорите на понятном языке, пожалуйста.

— Силах! — не унимался Лавров, продолжая убеждать сомалийца на смеси из английского и арабского. — У тебя тоже есть дети, и их никто не держит в неволе. Будь справедливым… Силах, Нидар Ба Ку Хели![40]

Нидар — палач над неправедными. Бог из древне-сомалийской мифологии, который наказывает воров, жуликов, прелюбодеев и детоубийц. Упоминание о нем было последней надеждой Виктора. Действительно, многие сомалийцы не забыли своей древней мифологии, даже несмотря на долгие попытки колонизаторов привить им всяческие религии. Хуур — вестник смерти, Ээбе — божество неба, Нидар — справедливый палач.

Это была слабая надежда, но все же… И тут Силах побледнел. С минуту он молчал, затем неуверенно ответил по-русски:

— Я всего лишь раханвайн…