Здесь всюду ощущается «Нихон» — родина солнца с ее жителями нихондзинами, говорящими на нихонго, необычная, как ее письменность, потрясающая, как самый высокий ее вулкан, известный всему миру, до конца неизведанная даже специалистами кокугаку. Ветка эфемерной облачной вишни и волшебная трель суйкинкуцу перед чайной церемонией… Угадали?

Нет, не угадали! Это не Япония, это ресторан «Кобэ» в Одессе.

— …Япошки-то почему такие умные? Потому что рыбу едят! — выдал один из посетителей «Кобэ», держа за хвост огромную королевскую креветку в кляре и макая ею в фарфоровую пиалу с соусом унаги.

— Да я всю жизнь рыбу жру, а толку? — сквозь грубоватый смешок отозвался мужчина в дорогом кашемировом костюме и с увесистым золотым перстнем на руке.

— Так надо есть, а ты жрешь! Поэтому толку и нет, — заметил его приятель, у которого из-под брюк английской шерсти торчали красные носки.

Оба засмеялись во весь голос. На столе перед мужчинами стояла початая бутылка безумно дорогого виски.

«Интеллигенция», — как всегда с иронией подумал Виктор Ларов, глядя на двух бизнесменов со стороны.

— …Зато ден-е-е-е-ег! — будто прочитав мысли старинного приятеля, вполголоса протянул Сергей Крыжановский.

Он знал свой долг хозяина заведения и учтиво улыбался гостям издалека, когда их взгляды случайно пересекались. Ничего не поделаешь — закон рынка. Кто платит, тот заказывает музыку.

— Вот видишь, а я тебе предлагал в VIP-зал идти, — добавил ресторатор Виктору.

— Не хочу, — дружелюбно ответил журналист, беря палочками хаси и отправляя в рот маленький кусочек сашими из мраморной говядины.

Сергей, извинившись перед Лавровым, бодро встал и проводил богатых гостей до двери, улыбаясь почти по-японски. Затем быстро прошел обратно.

— Это еще что… — сказал ресторатор, вернувшись на свое место напротив Виктора. — Я видел одного промышленного магната, который суп мисо через края тарелки хлебал.

— Это ты ему маленькую ложку положил, так он и обиделся, — невозмутимо заключил Лавров.

— Да… Мельчает народ. Мельчает, — задумчиво, но слегка пафосно заметил Сергей.

Виктор покраснел, едва сдерживая смех. Неподалеку сидела высокая женщина пышных форм и в возрасте.

«Она была маленькая, но тело об этом не знало…» — заметил про себя журналист и тут же почувствовал угрызения совести. В конце концов, люди приходят в ресторан поесть и отдохнуть, а не покрасоваться на подиуме. «И еще неизвестно что они думают, глядя на тебя, Лавров».

Здесь Лавров точно кривил душой. Он еще мог дать фору многим ребятам с обложек спортивных журналов. Толку сушить стероидные мышцы, когда в них нет силы? Виктор легко мог подтянуться не менее сорока раз при весе в сто килограмм и, если что, пробежать марш-бросок вместе со взводом спецназа и при этом помогать самым слабым бойцам, подхватив чужой автомат или противогаз.

«В свои сорок… сорок с хвостиком… я еще… Ох, черт подери, мне все сорок и сорок, а хвостик все увеличивается и увеличивается…» — рассуждал Лавров про себя.

На стол наконец поставили стейки «Кобэ». Это угощение было достойно королей. Самая дорогая говядина в мире — мраморная. Сочная, с прожилками горячего жира она действительно стоила своих денег. Сергей Крыжановский, с которым Лавров познакомился очень давно в одной из азиатских стран, был страстным поклонником и непререкаемым знатоком всего тайского, китайского, тибетского и японского. Поэтому к блюдам в своем ресторане он относился с особой скрупулезностью. Уж если угощал, то угощал так, что это можно было запомнить на всю жизнь. Он быстро налил себе и другу по маленькой рюмочке саке.

— Так! За встречу! И быстренько по маленькому кусочку стейка. Попробуй, какой он, когда горячий! — суетливо протараторил Крыжановский, подняв рюмку для тоста.

— Ну, будьмо! Раз горячий… — улыбнулся Виктор. Ему и самому не терпелось отведать такого мяса. На базаре не купишь: оно производится и не у нас, и не для широкого потребления.

Виктор любил заезжать к Сергею, коренному одесситу, мужчине с бородкой «каре» и живыми веселыми темно-карими глазами. Заезжал Лавров иногда по делу — проконсультироваться перед очередной командировкой в Азию. Иногда — просто так, по дружбе, в перерывах между своими экспедициями. Они любили общаться не по Интернету. Интернет — это что? Картинка да набор печатных символов или в лучшем случае искаженное изображение в скайпе. Хотелось живых эмоций и дружеского диалога. В этот раз Лавров приехал к Сергею в январе, почти сразу после своей поездки в Австралию, агитируя товарища переключиться на обычаи «зеленого континента». Конечно, в порядке шутки. Сергей же яростно защищал свою любимую Азию. Все это напоминало веселый спектакль, и друзья явно получали от него удовольствие. Они сидели в ресторане уже третий час, и журналисту совсем не хотелось уходить, а Сергею — отпускать его.

Непоседливый Крыжановский опять куда-то убежал, чтобы лично позаботиться о десерте для гостя, а Виктор наслаждался неброским, но тонким и нежным, как и сама Япония, интерьером ресторанчика «Кобэ». Эти стулья с плетеными спинками и столешницы из натурального дерева… А светильники с иероглифами, хоть не понятными, но красивыми. Они давали не слишком яркий, мягкий, приятный бежевый свет. Легкая музыка наполняла душу ощущением такого уюта, что хотелось подпевать…

«Вот состаришься, Витя, — расслабленно думал журналист. — Купишь себе ресторан. Назовешь его как-нибудь в стиле тех стран, где побывал — например, «В гостях у Вицлипуцли» или просто “Хули”[19]».

— …Жируешь, Лавров? — вдруг послышалось за спиной.

Немного дребезжащий баритон вывел Виктора из его мечтаний. Он обернулся. Перед ним стоял мужчина в униформе ресторана, совсем не похожий на японца. Скорее, это был старый еврей, работающий в цеху мастером чистоты.

— Простите, мы знакомы? — удивленно спросил журналист бесцеремонного одессита.

— Я с вами — да. Вы со мной — нет, — почему-то обиженно ответил мужчина.

— Чем обязан?..

— …Всем, — сухо обрубил старик.

Лавров только сейчас рассмотрел недовольного уборщика. Большой нос, уже седеющие, но густые, как щетка, жгуче-черные волосы выглядывали из-под несуразной пилотки рабочего костюма.

— Простите… — продолжал удивляться Виктор.

— …Вы тут празднуете, а там, — старик кивнул головой в сторону, будто указывая за соседний столик. — …Там ребята гибнут. Наши… понимаешь?

От тона собеседника, опять перешедшего на «ты», Виктору стало не по себе. Старик говорил настолько искренне и от души, что журналист действительно почувствовал свою вину. Только вот за что?

— Подождите… Расскажите толком. Кто гибнет и где?

— Пацаны наши. На сухогрузе «Карина» у берегов Сомали. Пятый месяц чалятся. Или не слыхал?..

* * *

Уже несколько лет мировые информационные агентства то и дело сообщали о захвате мирных судов в водах Индийского океана у берегов Танзании, Кении и Сомали. Группы людей на легких судах, катерах или моторных лодках, угрожая оружием, а нередко и используя его, атаковали проплывающие мимо плавсредства, брали на абордаж и требовали выкупа от судовладельцев. Очень часто эти требования достигали чисел с шестью нулями, и хозяева суден, дабы уберечь свое имущество и людей, были вынуждены раскошелиться.

Морские разбойники — это бывшие рыбаки, хорошо знающие морское дело, боевики Республики Сомали, принимающие участие в непрерывной гражданской войне на территории своей родины, и технические специалисты в области GPS-оборудования. Причины просты: с 1991 года Сомали перестало существовать как централизованное государство, рухнули экономика и торговые связи, гражданская война отпугнула инвестиции. Федерализация на самом деле была фикцией. Республика оказалась разделенной на несколько враждебных кланов, промышляющих грабежами, выпрашиванием денег у сильных мира сего и вымогательством. Страшная, дикая, преступная политика руководства, человеконенавистническая и недальновидная…

Да, конечно, Лавров мельком слышал о захвате украинского сухогруза «Карина», но за общим потоком международных новостей упустил это сообщение из виду. Да и подробностей не знал…

— Слышал, — скованно ответил Виктор.

— Вот так, Лавров. Это тебе не под бобочкой[20] от «Версаче» прыщи прятать, — покачал головой старик в униформе.

Блатные словечки деда в униформе говорили о том, что какую-то часть своей жизни он провел за решеткой.

— А ты откуда знаешь про захват? — в несвойственной для себя манере грубовато спросил Виктор. Он уже не обращал внимания на хамский тон собеседника. Его интересовал сам предмет беседы.

— Соседка у меня во дворе, Людка Богомол, плачет ночами. Сын у нее там. Матрос. Мальчишка совсем. Только из армии пришел и решил денег заработать. Вот и заработал…

Сердце Виктора сжалось. Он почему-то вспомнил «свой» Афганистан: как мечтал о встрече с родными, как чудом уцелел и как после вывода войск его отправили служить еще на полтора года. В стране не хватало солдат. Это был, конечно, не плен, но в армии, где боевое оружие всегда под боком, могло случиться всякое — не офис.

Виктор достал визитницу, которую постоянно носил с собой, и протянул старику визитную карточку.

— Вот, пусть позвонит. Я всегда готов помочь…

— Ты мне номер телефона-то не суй! Не шлюху снимаешь! Ты для народа? Или народ для тебя? — грозно сверкнул глазами старик.

Виктор опешил от неожиданности. Услышать такое было неприятно и обидно. Он ничем не заслужил такого отношения к себе. До сих пор им только восхищались, краснели и просили автограф или сфотографироваться, а тут…

— Хочешь помочь, приходи. Завтра в двенадцать дня, на «Ланжерон» к шарикам… Привет.

Сердитый старик даже не стал слушать, что скажет Виктор в ответ. Он повернулся и зашагал в подсобное помещение…

Вечер был испорчен. Не хотелось допивать саке и пробовать великолепный «фондан» — кекс с горячим шоколадом внутри, к которому подается шарик сливочного мороженого и листочки свежей мяты. Перед Лавровым внезапно встали события трехмесячной давности и ночной разговор в тамбуре поезда с простым селянином Павлом. Кто подумал об этих людях? Кто их защитил? Голодные и злые… Да, так и есть. Поэтому и шутки у них такие злые и жестокие. Виктор вспомнил второго Павла — недотепу Пашку, который чуть не утопил его, намереваясь подшутить над своим другом.

Может быть, кто-то другой и обиделся бы на старого хама в униформе, но Лавров, всегда трезво оценивающий реальность, задумался. Все это время он жил и работал, как ему казалось, для людей, для общества. Его развивающие, увлекательные программы, эксклюзивы, доставшиеся упорным трудом, а иногда и с большим риском для жизни, в данный момент казались чем-то мелким и недостаточным. Что он упустил? Упустил то, что по-настоящему волнует зрителя. Сейчас он — успешный журналист, достаточно состоятельный семьянин, «Человек года» и так далее, и так далее… Но судьба могла повернуться и по-другому. Он, сын простого рабочего, мог не поступить в университет, и его карьера продолжилась бы где-нибудь на заводе, и был бы он никем не востребованным, уставшим от жизни и выработанным физически, нервным оттого, что не может дать своим детям даже самого элементарного… И, как бы пафосно это ни звучало, Виктор сам из этого народа, он не должен забывать о нем и оставаться в стороне от судеб моряков, попавших в беду вдали от родины.

* * *

Несмотря на середину января и минусовую температуру, светило яркое солнце и Лавров, в солнцезащитных очках и вязаной шапке-ушанке, был почти неузнаваем. Он торопился к указанному месту встречи, и ему совершенно не хотелось останавливаться для раздачи автографов и отвечать на глупые восклицания: «Ой, вы такой брутальный мужчина!» или «Вы такой же, как мой муж, если бы он не пил…» Виктор без заминок быстро дошел до пустынного в это время года парка Шевченко и зашагал по Суворовской аллее вдоль длинного парапета, отделяющего зеленые насаждения от обрыва над строениями Одесского порта.

«Шарики на «Ланжероне». Какие могут быть шарики зимой? Никто не продает шариков, когда на песке лежат ледяные глыбы. В чем подвох? Шарики, шарики… Ну конечно! Это спуск на пляж!» — неожиданно догадался Виктор.

Действительно, две громадные белые сферы на пляже «Ланжерон» рядом со спасательной станцией — одна из главных достопримечательностей города. Одесситы и гости Южной Пальмиры фотографировались около них, когда по городу еще ездили извозчики. Их не разрушила даже суровая реальность смутных девяностых…

— Здравствуйте, Виктор! Меня зовут Людмилой. Вас дядя Паша просил прийти?

У самой лестницы «с шариками» к Виктору подошла моложавая женщина в темно-зеленом пальто и теплом берете с брошью из искусственных камушков.

«Опять Паша?! — подумал Лавров. — Одни Павлы. Они что, сговорились?» А вслух недовольно ответил:

— Не знаю, чей он дядя, но с людьми разговаривать не умеет.

— Вообще он хороший. Только жизнь не сложилась.

«И опять жизнь не сложилась. Да что ж вы, люди дорогие?! Что ж с вами со всеми делать?» — продолжал думать Лавров. На душе, конечно, скребли кошки. От всего, о чем он размышлял в последнее время.

— Итак. Я весь внимание, Людмила.

— Идемте отсюда, — оглядываясь, предложила женщина и начала спускаться на песчаный берег.

— Идемте, так идемте, — согласился Виктор и пошел рядом, спускаясь по каменным ступенькам старой, как сама Одесса, лестницы.

— …Просто за мной могут следить. Я боюсь, — испуганно оправдывалась одесситка.

— Даже так? — удивился Лавров. — Тогда мы неправильно идем.

В Викторе мгновенно проснулись навыки разведчика, полученные еще в юности, что бывало довольно часто в его богатой событиями жизни путешественника. Он оглянулся и внимательно посмотрел вокруг. Пляж пустовал, только где-то далеко, в море, стояли на рейде суда, ждавшие швартовки в порту. Асфальтированная дорожка на возвышенности вдоль пляжа с закрытыми на зиму кафе и просматривающаяся сквозь голые деревья Трасса здоровья тоже не вызывали особых подозрений. Все было тихо и спокойно.

Журналист на мгновенье пожалел, что оставил машину на стоянке неподалеку от гостиницы, но потом одернул себя, посчитав несерьезным все эти игры в «сыщики-разбойники». Женщины зачастую преувеличивают. На всякий случай он все-таки поднялся по ступенькам обратно и повел Людмилу за спасательную станцию — к морю, где берег был закован в каменные плиты. Здесь для вероятного противника панорама наблюдения была максимально перекрыта. День был холодный и ветреный, и на пирсе, врезающемся в берег, на удивление не было ни одного рыбака. Лишь одинокий старик стоял почти у самой воды, спиной к зимнему солнцу и… занимался зарядкой. И это в такой холод! Высокий, сухопарый и крепкий, с седой шевелюрой и бородой он, словно сказочный персонаж, играл всеми мышцами на обнаженном теле бронзового цвета. На нем были только светлые кальсоны, закатанные так, что напоминали набедренную повязку. Сколько ему было? Семьдесят? Семьдесят пять? Какая разница. У человека, играющего с природой и не проигрывающего ей, нет возраста.

«Это я, только в старости. Если, конечно, доживу до этих лет…» — мельком подумал Виктор, глядя на «атланта»-пенсионера. Должно быть, старик приходил сюда каждый день с самого детства.

Тем временем Людмила начала свой рассказ.

Это случилось в сентябре, когда судно «Карина» вышло со своим грузом куда-то в Африку. Почему куда-то? Порт назначения на коммерческом рейсе матросы узнали уже по отплытию. Людмила не хотела отпускать своего сына в плаванье. Что-то подсказывало: добром это не кончится.

— …Мы и кредит взяли, — рассказывала Люда, шмыгая покрасневшим на холоде носом. — Не маленький. Хотели нашу пристройку в Треугольном переулке[21] утеплить…

Моряки Одессы еще со времен порто-франко[22] считались самыми зажиточными среди простых людей города. Попал в море — значит, повезло. Там и заграничные рейсы и зарплата хорошая. Зная о платежеспособности моряков, им даже «малые кредиты» в местных банках выдают совсем немалые.

Казавшаяся сильной Людмила вдруг расплакалась, и Лавров по-мужски обнял ее за плечи, успокаивая. Сам же он постоянно смотрел из стороны в сторону, не упуская ни единой детали. Со спины Виктор и Людмила были прикрыты старинной постройкой административного здания, слева от них строился гостиничный комплекс, а справа был выход все на тот же пляж. Пока журналиста не смущало ничего. Слежки, похоже, действительно не было. Женщина ошибалась — у страха глаза велики.

«Брат Нептуна» на берегу, совсем неподалеку, продолжал удивлять своей удалью молодецкой. Вот он подхватил осколок ракушечника величиной со школьный портфель и принялся легко и непринужденно поднимать его от груди вверх, при этом правильно дыша: вдох-выдох, вдох-выдох.

— Я с ним говорила! Уже после того, как их взяли в плен, — взволнованно продолжала Людмила о своем сыне. — Я же слышу, что у него голос совсем не такой, как всегда. Я ему: Васенька, сынок, что у тебя болит? А он мне — мама, все хорошо, успокойся… Но я-то знаю, что нехорошо. Я это чувствую! Понимаете?.. Эти сволочи их в порт не пускают! У ребят пресной воды на неделю осталось!..

В голосе женщины опять появились нотки истерики, но Виктор умело увел разговор в другое русло.

— …Людмила, а куда вы обращались по этому поводу?

— Ой, да куда мы только не обращались…

Виктор слушал эту горькую правду о том, как всю осень и половину зимы Людмила Богомол и родственники других моряков «Карины» обивали пороги инстанций — Министерства обороны, Верховной Рады, Министерства иностранных дел, — и понимал, что бюрократия может съесть кого угодно. Обычно чиновники, ответственные за что-либо, на самом деле самые безответственные. Люди из народа для них — «любі друзі», любое жесткое требование — «це провокація», любой документ — в ящик стола, «нехай набереться Державної ваги». Как это все знакомо…

— Нам врут. Слезу пускают, — продолжала мать моряка. — Говорят, что пытаются приложить все усилия. Но я же не дура! Вижу, что брешут… Как в кабинетах, так и по телевизору… Ой, извините.

Людмила спохватилась. Виктор ведь был представителем телевидения, и одесситка поняла, что сказала лишнее.

— Не за что извиняться. Вы во всем бесконечно правы, — угрюмо ответил журналист. — Ну, раз кто-то брешет, то исправлять — мне. Я возьмусь за это дело. Проведу расследование… в общем, сделаю, что смогу.

— Ой, спасибо… — женщина положила руку на сердце.

— Не нужно благодарить, — спокойно перебил Виктор. — Пока не за что… Только одна просьба. Вы просто ходили погулять, подышать свежим воздухом, и вообще я вам приснился. Понятно?

— Понятно, — улыбнулась Людмила, но это была улыбка сквозь слезы.

Их отвлек шумный всплеск воды. За спиной у Людмилы «бешеный» старик-спортсмен рыбкой прыгнул в воду с каменной плиты берега.

— Ну, вы только посмотрите! — радостно прокомментировал Виктор. — Видать, с протромбином все в норме.

Старик мощным баттерфляем отплывал от берега, где остались лежать его спортивный костюм, куртка и кроссовки.

— К русалкам поплыл. Ихтиандр, — романтично добавил журналист.

Сам того не ведая, Лавров поднял Людмиле настроение. Она очень надеялась на помощь знаменитого журналиста. С таким мужчиной кому-то как за каменной стеной. Знала бы она, как тяжело ему дается эта каменная стена…

Лавров принялся вспоминать, что он слышал о захвате «Карины». Об этом в СМИ говорили не часто, но очень эмоционально, как и следует подавать такие новости. Но одно дело — слышать, другое — видеть и знать. Тем более что настоящая журналистика — это не просто аналитика, но и чертовски тяжелый труд в пути и на месте происшествия. Об этом мало кто знает, но, положа руку на сердце… некоторые журналисты позволяли себе и позволяют до сих пор писать материалы, не выходя из офиса, основываясь на материалах предыдущих лет и базы Интернета. Лавров был не из таких. А тем более, когда он пообщался непосредственно с матерью матроса с захваченного украинского судна.

Проходя по дорожке мимо памятника «Неизвестному матросу», Виктор подумал: «Мертвых у нас помнят… А как быть с живыми? Или обязательно нужно умереть, чтобы вспомнили?» Еще он размышлял о том, как трудно ему будет в Киеве. Он твердо решил расследовать дело о сухогрузе «Карина». А уж если Лавров что-то решал, то уже ничто не могло его остановить…