Егора Яновича я знаю давно. Столько времени, сколько хожу в цирк уже не обыкновенным зрителем, а человеком более или менее своим — знакомым с артистами и теми, кто в свете прожекторов на арене не появляется, но от кого ежедневные представления зависят во многом.

Когда я вечером сижу в ложе или пристраиваюсь где-нибудь в рядах, я непременно вижу в боковом проходе фигуру чуть ссутулившегося старика в синем поблекшем берете, внимательно следящего за тем, что делается на манеже. Стоять здесь никому не полагается, а Егору Яновичу можно. Так заведено издавна. И если в какой-нибудь вечер в цирке его не видят, начинают беспокоиться. Все ли благополучно с нашим завсегдатаем?!

Уже мало кто помнит номер, с которым работал Егор Янович, и цирковая фамилия, с какой он выступал, позабылась. Зато у самого старого артиста память поразительная. Глядя под купол, чуть ли не на любую воздушную пару, Егор Янович может вам рассказать ее родословную до четвертого колена. Назовет и дедов, и отцов, и дядек, и теток. Объяснит, когда какая цирковая семья с кем породнилась и кто из нее вышел. И, можете не сомневаться, все будет правдиво и точно. Егор Янович — летопись нашего цирка.

Однажды спросил я его о гимнастке, про которую слышал много, но все как-то неопределенно и путанно. Старик оживился. Видно, был не прочь поделиться тем, что знал. Мы задержались в пустом ряду кресел после просмотра нового акробатического номера. Круглый зал был освещен скудным дежурным светом и выглядел буднично и неуютно. Услышав мою просьбу, Егор Янович чуть улыбнулся и задумался. У глаз сбежались морщинки.

Неторопливо он заговорил:

— Говорите, о ней ходят легенды? Я встречал Марию не однажды… Как вам о ней рассказать? Да, если бы вы знали, что это была за гимнастка! Кто ее видел хоть раз на трапеции, думаю, помнил всю жизнь. Может быть, забывали ее имя, но артистку, на которую завороженно смотрели тысячи сидящих в цирке, позабыть было невозможно… Скажете — я был в нее влюблен? В нее влюблялись все, кто бывал на представлении. За всю свою жизнь, когда я еще только мечтал выйти на манеж, и потом, когда уже только смотрел, как там работали другие, я не видел такой удивительной гимнастки. А я, поверьте, их видывал.

Егор Янович умолк. Взгляд его ушел куда-то вдаль, в глубину затемненного полукружия верхних рядов. Неожиданно на бледных губах старого артиста дрогнула сдержанная улыбка. Как бы спохватившись, он продолжал:

— Знаете, Мария очаровывала публику с той минуты, когда прожектора выхватывали ее из тьмы, появившуюся в проходе меж униформистов, а потом сбрасывающую на ходу легкую накидку и стремительно взбиравшуюся по веревочной лестнице. Вверх взлетала, словно птица, без всяких заметных усилий, и уж тут от нее нельзя было оторвать взгляда до самого конца номера, когда, вытянув ноги и чуть скрестив их, она летела на руках вниз по канату, спущенному из-под купола, а затем прыгала точно в центр арены и раскланивалась с такой грациозностью, что я не знаю, много ли было на свете балерин, которые умели так покоряюще прощаться со зрителями.

Полагаете — преувеличиваю? Какие особые трюки исполняла, чтобы так восхищаться ее работой, да еще нынче, когда молодежь проделывает в цирке такое, что, кажется, и не снилось нам, старикам? Нет, тут дело было совсем не в трюках, хотя и сейчас их можно оценить. Полет у нее был невиданный. Замирал дух у любого, кто хоть сколько-нибудь разбирался в нашем деле.

Когда она отрывалась от раскачивающейся трапеции и делала сальто и потом винт… Да, это был уже не пируэт, который исполняли многие, а именно стремительный винт. Ну, а потом Мария ласточкой слетала вниз и приходила в руки ловитора так свободно, что казалось, это она просто играла в воздухе.

Поверьте, я смотрел этот номер, наверное, сотню раз и не припомню случая, чтобы она в чем-то ошиблась. Чтобы, как это иногда случается, от беды артиста спасло только чудо. Здесь все бывало точным, тысячу раз выверенным, но всякий раз представлялось, что так летать ей вздумалось сегодня, а партнер лишь вовремя догадался о ее намерении.

Да, смысл был не в трюках, пусть они и считались рекордными. Секрет успеха таился в неповторимом обаянии артистки. Мария никогда не заигрывала с залом. Не расточала в ряды комплиментов. Вы знаете, в цирке так называют разные реверансы, улыбки и воздушные поцелуи. И обманом она не занималась, как, например, изображая опасность, неудачу, пугают публику, чтобы вызвать страх за себя. И все-таки… Когда номер заканчивался и ноги гимнастки касались манежа, сотни людей на скамьях облегченно вздыхали. Вздыхали и мы — свои, кто наблюдал из проходов или смотрел в щель меж двух половин форганга.

Вы, может быть, слышали — в театре самые строгие ценители актерского мастерства — рабочие сцены? Если они не играют во время действия в домино в своей каморке, а, затихнув, стоят в кулисах и следят за тем, что делается на сцене, не сомневайтесь — актеры играют превосходно. Все, кто находился в цирке вечером, когда в программе участвовала Мария, не упускал возможности взглянуть на ее работу.

Что там говорить! Это была артистка — богиня на трапеции. Ее полет был каким-то неповторимым танцем в воздухе. Ну, сравнимым, что ли, разве лишь с соло для скрипки… Наблюдал я, как заглядывались на нее художники. Поэты сочиняли про нее стихи. Еще бы!..

Но такой она была только в час представления. Увидели бы ее на улице — пожалуй, прошли мимо, не обратив внимания. Во всяком случае, встречались девушки куда эффектнее.

Мой собеседник снова замолчал. Я не торопил его, ждал. И он заговорил:

— Когда она уже славилась, наш цирк еще не вышел на мировую арену. Со своим багажом мы блуждали от Минска до Владивостока, и не помышляя поглядеть в Париже на Елисейские поля или побродить по Пиккадилли в Лондоне. Те, кто по вечерам на ярко освещенном манеже казался публике небожителем, проводили свободное от репетиций время в тесных комнатенках. Тут тебе и гримерная, и жилье. Бегали с чайником за кипятком к титану и спали иногда на своих ящиках с реквизитом. Теперешняя молодежь, привыкшая к гостиницам и разным там душам, и понятия не имеет, как жили те, про кого нынче красиво пишут в книгах.

Мы все любили Марию. Кто бы и где ни съехались на программу, она среди других бывала равной. Попади к нам в общежитие посторонний, ни за что бы не догадался, что перед ним женщина, которая вечером покорит всякого, кто ее увидит. Идет себе с кастрюлькой по коридору или чистит на лестнице пиджак мужа.

Да, да, — продолжал он, — такой она была. А теперь слушайте самое удивительное.

Знаете — весь секрет успеха Марии под куполом начинался вовсе не с нее. Нет, понятно, она была прекрасна. Но никто и никогда ничего этого не увидел бы, если бы… Если бы не Серж Дональдо. Вы о нем, возможно, и не слыхивали. Он ушел с афиш давно, а известность в цирке не длится долго. Самого Сержа сейчас помним только мы, кто начинал с ним рядом, да, может быть, немногие из зрителей, кому за пятьдесят.

Личностью в нашем деле он был заметной. Не просто хороший акробат и гимнаст. Он, понимаете… как бы это получше пояснить?.. Встречаются такие профессора — открыватели музыкальных талантов там, где другие, не распознав их, проходят мимо. Пролетает несколько лет, смотришь, и уже гремит новая знаменитость. А кто предугадал? Так вот, Серж Дональдо был именно таким выискивателем талантов, только талантов для цирка. Никому еще не виделось, а Серж примечал и бил без промаха. И был он не только открывателем тех, кто потом вызывал восторги, но и сам создавал их, подобно умелому скульптору, который вырубает из мрамора статую.

Нет, он не был известным цирковым режиссером, — покачал головой Егор Янович. — Мы их раньше вообще не знали. Только акробат и гимнаст. Но тут, я вам доложу, сидел в нем особый, можно сказать, профессорский гений.

Сережа Донатов — так звали его. В те годы мы под своими фамилиями выступали редко, все мы назывались разными Польди, Зеро, Чалнджерами. Был и Жан де Колон. Считалось — публика хочет смотреть только иностранное. Глянешь на афишу — ни одного русского имени. Так водилось у нас и между собой. Окликали друг друга Джонами, Максами, Мишелями… Привыкли. Забывали, как и назывались по-настоящему.

Акробат Серж Дональдо в разные годы выступал с разными партнершами, и всегда это были преотличные гимнастки. Грациозные, легкие, изящные. Любо посмотреть. А делал такими их он, Дональдо. Выглядывал какую-нибудь на физкультурных соревнованиях, увлекал приманкой славы и зрительского поклонения и превращал в своих акробатических партнерш. Но каких! Настоящих артисток. Хватка у него была завидная. Из кого выйдет толк, он чувствовал прямо-таки, можно сказать, инстинктом. Ни разу, кажется, ни в одной не ошибся. И все в один голос: «Ах, какая прекрасная девушка!.. И где только он их находит?» Тогда Дональдо все знали как партерных гимнастов. Сменялись партнерши, имена их позабывались, но номер «Дональдо — акробатический дуэт» цены не терял. Каждый из директоров цирка, кто хотел составить программу получше, старался заполучить эту пару себе.

Вам ведь известно, раньше считалось — настоящий артист в цирке получается только из тех, кто на арене с малых лет. Все мы, кто постарше, еще с пеленок видели перед глазами брезентовый потолок, когда матери клали нас на барьер шапито, пока рядом на манеже репетировали свои трюки. Но Серж этот закон опровергал. Его девчонки постигали механику акробатики и в шестнадцать, и в семнадцать лет, а то и постарше. Бывало, даже искушенные люди не верили, что с новой партнершей он работает всего-то ничего и что еще недавно она вообще не ведала, что такое флик-фляк или купе.

Как он того достигал? Трудно понять. Знали одно — своих воспитанниц Серж никогда не ругал, как у нас частенько водится. Не кричал на них и при неудачах из себя не выходил. А вот нас, когда учили, известно, и бивали. Знаете, как раньше приучали мальчиков безошибочно делать стойку на руках? Тот, кто их готовил, клал рядом с собой борону зубьями вверх. Попробуй упади!.. А уж затрещины!.. Про то нечего и рассказывать. Считалось — иначе нельзя. Без того не будет толку. Нет, Серж с ученицами поступал иначе.

Мне не раз приходилось видеть его репетиции. Трюк не выходил. Он повторял его с партнершей, наверное, уже в сотый раз. Девушка — взглянуть — на полном издыхании. Майка от пота мокрая. На барьере лежит полотенце, и девица только и делает, что подходит и вытирает лицо и шею. Думаешь, и сил у нее больше нет. А Серж соблюдает спокойствие. Выдержит две-три минуты и снова: «А ну, давай попробуем еще раз, детка… Ты соберись, соберись…» Ласков так, будто мать уговаривает слабое дитя. И понимаете, эта самая девчушка, уж, видно, через силу, а и в самом деле соберется, спружинится всем телом и, верите, сделает. Получится трюк, который еще полчаса назад, казалось, ей никогда не осилить.

Тут уж он прекращает репетицию или объявляет перерыв. Улыбнется, обнимет за плечи и скажет: «Ну вот, уже лучше… Теперь отдохни…» И опять же заботливо, как с малым. Пустяк вроде бы… Кто не знает — лаской можно добиться многого. Но нет, у других ничего подобного не выходило. Пробовали подражать Дональдо, а не получалось.

Кем ему приходились его молодые партнерши, в то не вникали. Жены, не жены? Откуда было знать. До войны ведь порядки были попроще. Сходились и расходились без судов. Свадеб и прочего, что теперь в большой моде, не устраивали. Живут вместе — муж и жена. Разъехались — чужие. Однако скандалов в жизни Сергея не помнится. Партнерши выходили замуж. Кто продолжал выступать с кем-то другим, кто оставлял акробатику навсегда. Позже поди уже с трудом верили в свое цирковое прошлое. Они ведь, девушки, были намного моложе Дональдо, ну и расставались с ним без особых горестей.

Так оно все и шло до тех пор, пока неизвестно, опять же, где и как он повстречался с Марией. Тогда Серж начал разменивать пятый десяток. Но был куда еще как хорош. С манежа больше тридцати не дашь. Словом, артист в самой форме.

Бог его знает, по какому признаку — на то он и был Дональдо — Серж увидел в Марии воздушную гимнастку. Он и эту работу знал неплохо: в юности выступал в группе воздушников. Выходит, снова потянуло ввысь, под купол. Не задумываясь, оставил он партнера и взялся готовить полет. Принялся за дело так, как умел только наш Серж…

Рассказ на какое-то время прервался. Егор Янович заинтересовался работой униформистов. Дневные репетиции закончились. В цирке ненадолго наступила послеобеденная тишина. Униформисты, сейчас совсем не эффектные, одетые по-рабочему, ровняли песок манежа, выводя граблями замысловатый узор. С минуту Егор Янович придирчиво и, как мне показалось, не совсем одобрительно наблюдал за молодыми ребятами, явно спешившими поскорее закончить свое дело, но, ничего им не сказав, продолжил:

— Да, так вот про Марию… Года на два я застрял на Востоке, ездил с моими ящиками от Иркутска до Хабаровска и из виду их потерял. Когда же судьба снова столкнула нас под одной крышей, я даже ахнул от удивления. Серж уже работал полет с ней, с Марией. Такой у них получился номер — лучше не пожелаешь. Про нее я вам уже говорил, добавлю только, что это было самое начало их участия в представлениях, но слух по циркам уже шел. Дальше — куда там! Взяли их в Москву, и там прогремели.

Это были лучшие годы в жизни нашего товарища. К тому времени манера называться на заграничный лад прошла. На афише они писались: «Мария и Сергей Донатовы». Выступали только в хороших цирках. Фамилию их печатали красной строкой, после знаменитостей, которые со своими аттракционами занимали целые отделения. Номер Донатовых не длился и десяти минут, а публика, покидая цирк, только о них и говорила.

Есть такое поверье — если человек очень счастлив, даром ему это не проходит.

Годы-то свое все-таки отсчитывали, и если Мария только расцветала и становилась все прекраснее… Знаете, что такое в нашей работе успех у публики? Это как чудесный бальзам. Ну, а наши женщины… Да что там разъяснять. Взгляните на любую, когда, провожая ее, цирк гремит аплодисментами.

Я все-таки скажу. Нельзя было не упиваться красотой полета Марии. Даже тогда, когда она делала передышку, пританцовывала на рамке, пока Серж, раскачиваясь, готовился к заключительному трюку, весь цирк любовался только ею. Да, только ею. В том-то и суть всего, что было дальше. Ведь лишь несколько лет назад они с Сержем смотрелись вместе как одно целое. Совсем недавно было так, и вдруг…

Старик слегка вздохнул.

— Наверное, вы уже догадались. Он стал тяжелеть. Как-никак приближался к концу пятого десятка, а может, и перевалил за него. Юбилеи у нас отмечают редко. Нам это ни к чему.

Что тут рассуждать — время! Попробуй-ка не замечай его! Как ни поступай, что ни предпринимай, возраст есть возраст. Не помогут никакие изнурительные тренировки, ни жизнь впроголодь, ни какой-то там особый режим. Наступает час, глядишь в зеркало — ты уже не тот. Хочешь того или нет, а прежних аполлоновых форм не видать. Живот, сколько его ни массируй, не хочет уходить под ребра, да и вообще… Трудный это час для артиста цирка. Дрессировщикам, иллюзионистам еще куда ни шло. Но гимнасту… Нет, тому от публики не скрыть ничего. Даже лысина, как бы ни был ловок акробат, для него помеха. Ну а когда начинаешь набирать в весе… Тут, считай, твоей карьере на манеже пришел конец. Цирк — искусство молодых. Постарел — на виду у публики делать нечего. Недаром же нам и пенсию решили исчислять с возраста, который у людей других профессий даже не считается зрелым. Но сколь же это бывает горьким! Еще чувствуешь, что ты не стар, лишь сделался мудрее, а здесь уже конец, пора… Настал день уступить место другому. Нелегко пережить такое, хоть тебе не грозит ни голод, ни безделье. Психологический шок, вот что тут главное. Нужно переступить барьер, за которым, может быть, пропасть. Не каждому удается сделать это спокойно.

Как-то даже с гордостью Егор Янович проговорил:

— А вот Серж Донатов переступил. В какой-то час, наверное куда раньше, чем о том подумали другие, он понял, что начинает становиться балластом.

Теперь они уже не являлись одним целым. Он как бы отошел на второй план и лишь соответствовал Марии. Замечательный ловитор, он по-прежнему безошибочно справлялся со своим делом, но догадывался — еще год-два, и начнет мешать партнерше, потому что станет невольно раздражать зрителей. О, поверьте, нет ничего жесточе публики, когда ей кто-нибудь не нравится. Люди в рядах не свистят, не прогоняют с манежа. Они казнят равнодушием. И, как бы ты далеко ни находился от сидящих в зале, непременно почувствуешь десятки пар скучающих, если не ненавидящих глаз. Вот тогда-то и падают булавы из рук жонглера, а эквилибрист на проволоке с трудом удерживает равновесие.

Егор Янович снова вздохнул:

— Но тут было, пожалуй, и тяжелее. Ведь к тому же Серж Донатов — наш милый, не очень-то постоянный раньше в своих симпатиях Серега — нешуточно любил Марию. Может быть, она была его лебединой песней. Те, кто знал Сергея издавна, никогда не видели его раньше таким, каким он становился рядом с Марией. Не надо было обладать особой проницательностью, чтобы заметить, как загорался его взгляд, когда он смотрел на свою жену — она была его настоящей женой, — как светлел, когда она ему улыбалась. А до чего же сделался заботлив и внимателен! Нет, тут была не знакомая всем его привычка создавать, как говорят, климат партнерше — здесь угадывалась любовь.

Они бывали всегда вместе: и в наших круглых коридорах, и в цирковой столовой, и в пустых рядах дневного зала, когда наблюдали оттуда за репетицией товарищей. Думалось — эта пара неразделима. Моложавый, подтянутый Серж вполне выглядел парой для Марии, хотя в летах между ними была разница в два десятка, коли не больше.

В воздухе получалось по-другому. Там, под куполом цирка, все заметнее и заметнее становилась разница в возрасте.

Серж Донатов был потомственным циркачом. Понятно, никаких университетов он не кончал. Какое у нас у всех, кто вырос под брезентовым пологом, было образование? Насколько хватало ума у родителей, так и учили. И все же Сергея за неуча принять было нельзя. Скажу, среди других он выделялся. В наших, не искушенных наукой кругах его уважали.

Пораскинул он, видно, умом и решил, что пришло время дать простор Марии. Понял, что не имеет права сковывать ее в лучшие годы. Она была на подъеме. Ей еще оставалось время покорять зрителей. Он отцветал.

Работала тогда в программе группа «Братья Ракитины — гимнасты на батуте». Никакими братьями они не были. Двое и верно Ракитины. Остальные назывались так по традиции номера. Выделялся там из группы один парень — Валентин. Не так чтобы особенно отличался, но, как у нас говорят, имел выход. Заметный был молодой человек. Рослый, торс к талии треугольником. Сложения картинного, и лицом вышел. Женщины заглядывались. С манежа приятно улыбался. Улыбаться у нас тоже, имейте в виду, нужно уметь. Чтобы натурально.

Одним словом, Серж заметил этого Вальку. Тот еще ходил в холостых. Опять-таки в цирковом деле это не пустяк. Мы ведь ездим семьями, и на манеже часто всей семьей. Циркач — как цыган-кочевник. Весь он здесь со своей поклажей: с детьми, а то и с бабками. А тут Валентин — птица вольная. И это положение учел Серж, ну и предложил парню заменить себя в номере. Обещал, что тот не станет жалеть об оставленном батуте. Валька, в чем тут было сомневаться, от радости ног под собой не чуял. А как же! Войти в такой номер! Стать, можно сказать, самим Дональдо!

В Риге мы тогда были заняты в одном представлении. Город большой. Программу исполняли долго. Поглядел я, как Сергей вводил его в номер. Нелегким орешком оказался Валька. С ходу что требовалось брать не мог. По нескольку часов репетировал по ночам и днем, когда только были свободны подвески. Три пота сходило с Валентина. Ой как далеко было до Сержа! Ничего похожего. Только что внешне он был подходящим. Но Сергей от него не отставал.

Упорно возился с Валькой. Считал, видно, что хоть дара у того особого нет, но материал в нем выгодный. Должно получиться. И, представьте, получилось. Вышло!

Егор Янович даже слегка хлопнул меня по коленке.

— Примерно через год, может и чуть побольше, опять с ними повстречался. Мария работала уже с Валентином. Разумеется, номер назывался так же: «Донатовы — воздушный полет», только вместо Сергея в афише стояло имя молодого гимнаста.

Я был занят в том же, что и они, отделении и едва успел переодеться, чтобы проникнуть в зал и увидеть их номер. Черт знает почему, но я, понимаете, волновался, словно меня это близко касалось. Можно было подумать, боялся потерять что-то родное.

Оказалось — зря беспокоился.

То, что пришлось увидеть, было удивительным. Номер, созданный Сергеем, не только ничего не утерял — наоборот, расцвел, омолодился, родился заново, если хотите!.. Невероятно было то, что выжал Серж из Вальки. Он работал отлично. Завлекательно играл своим превосходным телом. Это был новый Серж, молодой и притягивающий к себе внимание. И номер был будто новый. Состоял из великолепных отважных трюков. Вы спросите, а Мария? Она была дивной, ни в чем не уступала партнеру. Нет, пожалуй, все-таки была лучше его. Оставалась неотразимой. Я говорил вам — раньше полет Марии был бесстрашным соло под куполом. Теперь он стал будто воздушным танцем вдвоем, таким, что спирало дыхание у всех, кто находился внизу. И все это сделал для них Серж. Другой бы никто не смог.

Я часто наблюдал его. Пока длился номер, Серж стоял в проходе меж униформистами и следил за тем, что делается наверху. Возле барьера он появлялся в момент, когда Мария, ослепленная лучами прожекторов, уже приближалась к подвескам. Уходил Серж, пока еще не включали общий свет и проход оставался затемненным. За форгангом он оказывался, когда гимнасты опускались на арену. Зрители Сержа не замечали. Какое им дело до толпящихся у выхода? Их кумир — артист. А тот, кто его создал, отдал ему все, что знал сам, пусть довольствуется чужой славой.

Еще слышались аплодисменты. Мария оказывалась по нашу сторону форганга. Здесь ее ждал бывший партнер — теперь муж. Перед тем как уйти в гримерную, она успевала улыбнуться ему, и Серж бывал счастлив. Все это видели. А Мария была благодарна ему.

Серж теперь числился руководителем номера. Дирекция цирков позволяла себе такую роскошь. Мог он, конечно, выходить на манеж и тянуть вниз лестницу, по которой поднимались гимнасты, а потом стоять, будто на пассировке. Но он этого не делал. Да и какая уж тут могла быть пассировка? Сорвись Мария или ее партнер с трапеции, спасать их внизу было бы напрасным делом.

С тех пор, включаясь в программы различных представлений, они ездили втроем по разным городам. Валентин все еще был холостым и жениться не спешил. Заведут с ним о том разговор, ухмыльнется и скажет: «А к чему мне? Мне и чужих хватает».

Говорил смело, потому что всякий понимал — жен товарищей в виду не имел. У нас такое не водится. Цирковые подруги — народ верный. Да и как иначе? Все у нас на виду и днем, и по ночам. Словом, на этот счет никаких безобразий, хотя публика по незнанию думает иначе.

Сделав паузу, Егор Янович повернулся и посмотрел на меня, как бы желая понять, не думаю ли и я так же. Но, видно, ничего не заметив, вдруг сказал:

— А все-таки нет-нет да и бывает. Да, — кивнул он. — Тут вышло не по нашим законам. Неизвестно мне, когда это и где началось. Марию, хотела она того или нет, потянуло к Валентину. Никто не знал, предпринимал ли Валька что-либо для того со своей стороны — ведь обхаживать женщин был мастак… В общем, со временем стали замечать, как Мария смотрит на своего молодого партнера. И перед тем, как выйти на манеж, и на репетициях, и в другие часы. Может быть, она и боролась с собой, хотела преодолеть вспыхнувшее чувство. Возможно и так. Любви, говорят, не прикажешь. Только стали их встречать вдвоем там, где им вдвоем быть вовсе не обязательно.

Как раз тогда наши начали ездить за границу. Воздушников Донатовых послали с одной из первых групп, не припомню, не то в Англию, не то еще куда-то там. Проходили в Европе, слышно было, на ура. Писали о них в иностранных газетах. На обложках журналов печатали цветные снимки — Мария в полете. Вернулись радостные. Шутка ли, мировое признание!

Серж с ними за рубеж не ездил. В заграничные гастроли посылают скупо. Тут главная дирекция рассуждает — обойдутся и без руководителя. Обошлись и на самом деле. Ну, а дома опять, как было. Снова втроем по нашим циркам.

Я уже о том вел речь — Серж был человеком догадливым. А тут, после заграничной поездки, у Марии и Вальки и совсем все на виду. Не надо ни о чем и догадываться. От мужа она, правда, таилась, но разве утаишь? Пришел час, ничего не поделаешь. Это как напасть. Женщина, она, будь хоть и герой, существо слабое, от любви, сами знаете, дуреет. Осуждать Марию, понятно, было проще всего, но можно и понять. Сержу-то ведь уже за пятьдесят, а тут Валентин — молодец молодцом, красавец и ей, верно, ровесник. Каждый вечер они вдвоем под куполом цирка, и Мария ощущает надежную крепость Валькиных рук.

Со стороны, если не приглядываться, все будто оставалось, как и раньше. Но нет, было не так.

Вам, наверное, и не помнится, — когда еще был немой кинематограф и картины смотрели в тесных киношках под игру таперов, шел такой заграничный фильм из цирковой жизни, «Варьете». Несколько раз я смотрел эту кинокартину. Участвовал в ней замечательный немецкий артист. Он играл гимнаста в летах — главного в воздушном номере. Они работали втроем. Старший был ловитором, а его юная жена с партнером проделывала сальто под шатром шапито. Но, между прочим, началась у молодых любовь. Дело зашло далеко. Муж их выследил, но виду не подал. Решил рассчитаться с любовником по-своему. По ходу номера, когда молодой должен был приходить в руки ловитора, тот решил изобразить неудачу, сделать так, будто не сумел поймать партнера. Работали, разумеется, по-заграничному, без всякой страховки, и, случись такое, парню, понятно, был бы конец. Так вот, старший задумал его не словить и… не сумел. Профессиональная привычка и гордость циркача не дали того сделать. Он поймал молодого партнера, как ловил на каждом представлении, а ночью, когда любовник жены спал в своем вагончике, зарезал его, спящего. Как сейчас помню спину этого широкоплечего актера. Наклонившись над раковиной, он смывал с рук кровь. Стоящая была картина. Я о ней вспомнил в тот день, когда узнал про Сергееву беду.

И опять Егор Янович умолк. Тут, может, и нарочно. Он действовал, как опытный рассказчик.

— Нет, не думайте, — достаточно потомив меня, продолжал старик. — Он не вознамерился убить Вальку. Все было проще, а возможно, и сложнее. Мария с партнером снова улетели куда-то в чужие края. Серж их провожал. В аэропорту от него не могло ускользнуть — молодые были не в силах скрыть радость, ведь опять оставались вдвоем. Улетали они на долгие гастроли, и Сергею все стало ясно.

Ну, а дальше — вернулись Валентин и Мария через несколько месяцев. Опять привезли пачку газет. Чего только не писали о них на разных языках! Называли Марию русской жар-птицей. Тогда-то, по-видимому, и начался шум о ее, как вы говорите, легендарности. Возвратилась, значит, наша уже знаменитая пара в Москву и узнала, что тот, кому они были обязаны всем, распрощался с цирковой дирекцией и уехал неизвестно куда. Марии он оставил письмо. Объяснил, что все понял, отлично осознает — больше не нужен ни ей, ни Валентину, оставляет Марию и желает ей счастья и добра.

Даже узнать не могли, куда он запропастился. Исчез, как и не бывало..

Но любовь, сами знаете, вещь эгоистичная. Она безжалостна. Влюбленным не до тех, кто страдает. Бывает и похуже — любящие ненавидят того, кому причиняет мучение их безоблачное счастье. Серж это понимал и ничего подобного переживать не захотел. Он ушел с пути молодых. Валентину и Марии, видно, лишь того и нужно было. Теперь они были свободны. А старший друг? Стоило ли о нем сейчас думать!

Свадьбу отметили по-походному. Собрались после представления в номере гостиницы, который занимала глава аттракциона — дрессировщица львов. Пили за молодых, за их будущее, за новую цирковую семью. Мария в тот вечер выглядела изумительно. Известно — счастье окрыляет женщину. Теперь-то, приодевшись в заграничное, она была заметной. Ну и Валентин куда как хорош. Словом, завидная пара. Про Сержа в тот вечер не говорилось, Кто и в самом деле за рюмкой позабыл, а кто помалкивал. Понимали — не место о нем вспоминать.

Интересно вам, что было потом?

Менялись города. Дороги, дороги… Воздушный дуэт Марии и Валентина и на родине имел огромный успех. Работали много и хорошо. Прошло недолгое время, и Валька купил машину. Теперь аппаратуру отправляли багажом вперед, сами переезжали на новое место на своем «Москвиче». За рулем в замшевом пиджаке горделиво посиживал Валька — молодой муж… Мария рядом, как обычно, с непокрытой головой. Волосы цвета каленого ореха с медно-красным отливом. Крупными волнами ниже плечей. Тряхнет головой и откинет их за спину. Губы готовы всегда к улыбке. На лице читалась радость. Довольна женщина, что жизнь ее так ладно обернулась.

Годы словно не касались Марии. Видывал я их в ту пору. Взглянешь вверх — та же, что и десяток лет назад, ласточка, и тот же бурный прием публики.

Правда, можно было заметить и другое.

Прежде, в ту минуту, когда заканчивался номер и Мария, раскланиваясь, прощалась со зрителями, Серж оказывался чуть поодаль. Он как бы старался подчеркнуть, что все дело в искусстве его партнерши. Ну, к примеру, как в балете. Теперь было иначе. Валентин оставался рядом с Марией. Впрочем, может быть, и законно. Ведь сейчас они одинаково заслуживали признания и делили успех поровну. Не тот опытный мастер с юной гимнасткой, а молодая достойная пара.

Но, если уж рассказывать все до конца, должен признаться, что-то тут во мне переломилось. Теперь не спешил я в зал, как делал это всегда раньше, чтобы посмотреть на полет Донатовых. Ничего как будто не изменилось, и Мария так же завораживала сидящих в рядах. И все-таки… Не спрашивайте, в чем тут было дело, я и сам того не смогу объяснить, но случалось — не видел их номера по нескольку представлений подряд и не жалел о том.

Но и жизнь-то ведь шла.

У Марии появился ребенок. Пока она готовилась рожать и потом кормила, Валентин работал в воздухе один. Говорили, получалось малоинтересно. Что делать? Не бездельничать же ему без жены. Ну, а затем, конечно, снова выступали вместе, и преотлично. Когда малыш подрос, стали его возить с собой, как это у наших заведено.

Казалось, что Мария вечно будет неизменной. Встречаются ведь великие артистки, которых щадят годы.

Да, казалось. Но такое бывает редко. Догадываетесь, наверно, не произошло чуда и тут.

Настало время, и, пожалуй, раньше, чем того ожидали. Валентин поторопил время, что ли. Словом, он явился всему причиной. Кто знает, может быть, ему было и виднее. Он же только что достиг высокого мастерства. Был в самой форме. Ему хотелось еще поработать лет десять, а то и дольше. Для ловитора он годился надолго. Ну, а Мария? Много ли времени публика могла верить в ее молодость?

Егор Янович снова взглянул в мою сторону, будто заинтересовался, каково мое мнение, и, убедившись, что я хочу лишь слушать, продолжал:

— Нет, публика, особенно нынешняя, не дура. Провести ее дело напрасное. Публика все видит и свой суд имеет.

Был у меня знакомый. Башковитый человек, из любопытных типов. Пересмешник. Как-то он мне сказал: «Уходить всегда надо в зените». Это в том смысле, что не следует дожидаться, когда другие увидят, что ты уже не тот. Неизвестно мне, что за разговор был у Вальки с Марией. Не знаю я, как он убеждал ее в том, что еще недолго, и ей придется покинуть воздух, и что лучше это сделать, не дожидаясь ничьих состраданий. Жестоко, понятно, но ведь прав был, ничего не скажешь.

Я не знаю, что делалось в душе Марии. Рассказывали — она как-то сразу потускнела. Еще бы! Какой артист не играл свой последний спектакль без горечи в сердце? Но ведь Мария была неглупой. С мужем согласилась, чтобы сохранить номер еще на годы. Я ее в те дни не встречал, но наши говорили — оставалась все той же. Правда, сделалась задумчивой. Порой не сразу отвечала, когда о чем-нибудь спрашивали. Нечему удивляться. Не могла она пережить легко свой уход. Ведь для нее это… как бы получше сказать?.. Она ведь сделалась как птица, у которой обрезали крылья, и о небе она может только вспоминать.

Так оно или нет, но Мария покинула манеж.

А Валентин? Валентин подобрал себе новую партнершу, фигуристую девчонку из недавно окончивших московское училище. Та, разумеется, с легким сердцем оставила четверку воздушниц, в которой до тех пор работала. Хорошенькая была девица. Впрочем, почему была? Она и сейчас еще хоть куда!

Смирилась Мария, с новым положением. Смирилась, что тут поделаешь. Это же цирк!.. Готовили Эльвиру — так будто ее звали, ту девушку, — они вдвоем. Нужно было, чтобы достойно вышла на публику. Мария передавала ей свой опыт и умение. Припомнила, как готовил ее Серж, и старалась учить свою замену, как когда-то Серж учил ее.

Ну что ж, теперь молодые хваткие. Они ведь приходят к нам с цирковой школой. Не мы — прежние самоучки на манеже. Скоро и Эльвира крутила в воздухе штопор и делала прочее. И ее эффектно, будто ненароком, ловил в воздухе Валентин. Снова были и смелый полет, и трюки, заставлявшие ахать весь цирк. Номер Донатовых продолжал жить и вторично омолодился…

Нам с Егором Яновичем пора было покидать зал. За раскрытым форгангом засветился уходящий к конюшням коридор. Цирк за кулисами начинал оживать. По коридору молодые джигиты, пока одетые по-будничному, прогуливали своих еще не оседланных коней. Мерно поцокивали копыта по бетонному полу. Где-то в глубине помещения визгливо пролаяли собачки и умолкли. Егор Янович молчал, а мне не хотелось мешать его мыслям и спрашивать, что было в дальнейшем. А что, собственно, могло быть? Но я почему-то был уверен — рассказ не окончен. И не ошибся.

Старик осведомился, который час, хотя и сам о том мог легко догадаться. Он, вероятно, никуда не спешил. И спросил, видно так, для порядка.

— Да, — сказал он, помолчав, — многое переменилось с тех пор, как я впервые попал сюда. Помните ли этот цирк, когда вот там, у барьера, были ложи? Не помните? Да оно и понятно… Давно было. И наша жизнь циркачей-кочевников с тех пор изменилась. Марию и Валентина я в последний раз встретил в Москве. Они там уже жили на постоянной квартире. К тому времени я на манеже уже не работал. Получал пенсию. Но я цирка не оставлял. Разве может оставить цирк тот, кто отдал ему полвека? Мы, старики арены, если и ничего там не делаем, все равно ходим в цирк до последнего своего дня. Вот, видите, хожу и я. Тянет иногда и поворчать, но сдерживаюсь. У молодежи свои порядки. Мы им не академия.

Мимо цирковой афиши мне не пройти. Давно исчезли с них различные звенящие «2 — Ругби — 2», «Три Маноллио», «Железные капитаны» и всякие Жаки и Аннет. Наверное, это хорошо, что теперь в программах стояли простые фамилии: Зайцевы и Семеновы, привычные имена Тамара, Василий, Наталья… Сейчас, рассказывают, артисты на Западе называют себя в цирке на русский лад Ивановыми и Кузнецовыми — мода! Что же, возможно, где-нибудь в Марселе и Мадриде это звучит так же загадочно, как у нас звучали итальянские имена? Само собой решилось — не в именной цветистости дело. Конечно, это так. Но знаете, что я вам скажу: цирковая афиша перестала быть притягивающей и немножко таинственной, что ли.

Но это уже иной вопрос. Раз вы интересуетесь Марией, доскажу вам.

Лет пять, пожалуй, назад или меньше в Москве на афишном щите увидел я — стояло в цирковой программе: «Мария и Валентин Донатовы — воздушный полет».

Глазам своим, представьте, не поверил. Неужели Мария вернулась под купол? Может ли быть?.. Но ведь случается всякое. Она такая артистка!

Вечером я пробрался в старый цирк на Цветном и сидел на служебном месте. Меня еще, понимаете, помнят, и попасть на представление не составило особого труда.

Так вот, сижу в публике и жду выхода Донатовых. Как чуда какого-то жду. Настала та минута. Шпрех объявил номер. Затухли верхние лампы, заиграла давно знакомая их музыка — вроде позывных. Серж в музыке толк понимал. Ну, так. Два прожектора скрестились у форганга, и вырвали из тьмы гимнастку в легкой накидке, и повели ее к распахнутым створкам барьера. Она шла, знакомо ступая на носки и сбрасывая на ходу накидку, которую подхватывал униформист. Вот уже приближалась к спущенной сверху веревочной лестнице. Я сидел в десятом ряду и что было сил вглядывался в лицо артистки. Мы, старики, дальнозорки. Не потребовалось и полминуты, чтобы увидеть… Нет, это была не Мария. Еще несколько секунд, и я не сомневался — в центре арены стояла та самая Эльвира… Я узнал ее, хоть раньше видел всего два-три раза, и то на репетициях. Узнал, несмотря на то, что волосы ее теперь отливали тем же медно-красным цветом и так же, как у Марии, они были схвачены на голове обручем со сверкающими на лбу камешками. Может быть, тем самым обручем, который носила Мария.

Не сумею вам передать, что за чувство тогда охватило меня. То ли отлегло от сердца — могла ли разве она еще работать в воздухе? — то ли, наоборот, внутри что-то горестно сжалось. Меж тем гимнастка уже взбиралась по лестнице, которую снизу натягивал униформист. За ней, которая теперь звалась Марией, устремился вверх Валентин, такой же ладный, как раньше, но словно какой-то более в себе уверенный. Затем начался номер.

Все в том, что делалось под куполом, было мне знакомо до деталей. И раскачка ловитора, и его негромкое «ап!», и полет партнерши со сложнейшими пируэтами в воздухе, и ловкость Валентина, успевшего ее подхватить тогда, когда всем сидящим в зале казалось, это сделать уже невозможно. Да, все будто бы оставалось таким же, как бывало раньше. Номер их отличался красотой и дерзостью. И все-таки… Скажу по совести. Это было совсем, совсем не то. Наверху виделась работа. Именно работа. Умелая и рискованная. А душа?.. Нет, души не было и в помине. Нет, чудо не состоялось.

Егор Янович, конечно, и сам не заметил, что вдруг перешел на какой-то возвышенный стиль. Я понимал, он в эти минуты был весь там, в прошлом, казавшемся ему единственно прекрасным.

— Может быть, запоздало, но вот тогда я понял окончательно, что то, что в цирке называют работой, какой бы трудной и опасной она ни была, настоящим искусством становится, лишь когда на манеже или в воздухе происходит озарение, что ли, которое ни на минуту нельзя спутать ни с какими самыми невероятными трюками.

Тут только я, старый цирковой пентюх, догадался, зачем Валентин назвал молодую партнершу Марией. Зачем велел выкрасить в тот же цвет волосы, научил похоже выходить на манеж и так же по-Машиному улыбаться публике. Подражанием всему, что делала Мария, он надеялся сохранить невозвратимое очарование Марии. Пытался добиться успеха у тех, кто много слышал о Донатовых, но никогда их не видел, а возможно, и у тех, кто не очень-то памятлив и, когда-то посмотрев их номер, по простодушию поверит, что перед ними та же артистка.

Нет, Валентин ошибался. Никто не мог подменить собой Марию. Не помогало ни внешнее сходство, ни повторенные жесты. Разве можно повторить истинный талант?! Никогда.

Как это вам сказали: она была легендой. А нынешний номер Донатовых — лишь воспоминание о нем.

Что же еще? Старые товарищи передавали мне, что Мария по-прежнему живет с Валентином. Он не оставил семью, чего многие, знавшие его, ожидали. Из долгих поездок возвращается в квартиру, где ждут тепло и уют. Растут у них дети. Двое, мальчик и девочка. Мария говорит, что ни за что не хочет их видеть артистами цирка. В гастроли и по нашей стране она с Валентином не ездит. Он будто и не настаивает на том. Почему? Кто его знает!

Рассказывают, что, когда Валентин с партнершей возвращаются в Москву и проводят там дневные репетиции, Мария приходит в цирк и садится в пустом зале. Поставив у ног хозяйственную сумку, она, подняв голову, смотрит туда, где в неярком свете дежурных лампочек Валентин не спеша повторяет трюки с той, кому Мария отдала свою славу и вообще все, вплоть до собственного имени. Кто может распознать, о чем она думает в эти моменты. Вспоминает прошедшие дни, когда там, под куполом, в ослепительном свете прожекторов, чувствовала тысячи устремленных на нее глаз и слышала бурю аплодисментов? А может быть, наблюдая репетицию, попросту молит судьбу, чтобы та хранила ей раскачивающегося на своей ловиторке мужа?

— Ну, а Серж Донатов, что с ним? Жив он, где находится? Так ничего и не слышали о нем? — спросил я.

Егор Янович, чуть помолчав, продолжал:

— Что сейчас с ним, с Сержем? Точно ответить затрудняюсь. Слышал я, готовил он акробатов-любителей во Дворце культуры какого-то прославленного гиганта индустрии. На Урале или в Сибири, не помню. Говорили, что ребята его не раз занимали призовые места.

Ну и вот еще: как-то будто видели его на представлении, в котором были заняты Валентин со своей партнершей. Старые служители цирка узнали его. Но за кулисы Серж не зашел и впечатлением о виденной программе ни с кем не поделился.

Да, так. Говорите — легенда? Возможно, обыкновенная цирковая история.

Егор Янович умолк окончательно и развел руками, как бы добавив: «Вот все, что я вам могу рассказать». Мне не о чем было больше расспрашивать. И в самом деле, это была одна из цирковых историй, которыми полна жизнь этих смелых и простых людей. Впрочем, может быть, история и не совсем обыкновенная.

Свет в зале усилился. Появились билетерши и стали снимать с кресел полотняные чехлы. Цирк готовили к представлению.

Я поблагодарил старого друга. Мне пора было домой. Егор Янович пошел в проход за кулисы. Я знал, сейчас он поднимется на второй этаж, где находятся гримерные артистов, которые будут работать сегодня вечером. Он зайдет к кому-нибудь из своих молодых товарищей и просидит там до начала пролога, чтобы потом занять свое постоянное место в проходе недалеко от барьера. Славный старик! Не верится, что его здесь когда-нибудь не будет.