Федору Абрамову

Директор приехал в институт задолго до девяти. Он поднялся на второй этаж и, нажимая на ходу кнопки выключателей, прошел в непривычно пустынную приемную. Старое шведское бюро секретарши стояло наглухо закрытым.

Когда он обыкновенно сюда входил, Анечка — она всегда была на месте, — привстав, отвечала на приветствие. Он протестовал — зачем она встает?! — но напрасно. Секретарша к этому безнадежно привыкла.

Ключом, врученным ему вахтером, директор открыл дверь и вошел в кабинет. На стол с мягким звуком шлепнулся черный, под крокодиловую кожу, портфель на молнии. Директор зажег свет и подошел к окну. За окном еще дымилась утренняя туманная синь. Стекло могло служить зеркалом. Он огляделся и остался доволен собой: в стекле отражался еще молодой мужчина в элегантном пиджаке. Снежно белел воротник сорочки. Широкий галстук — приобретение, сделанное во Франции во время командировки, — узорился лиловым отливом.

С утра он ждал вызова к высокому начальству и потому хотел сегодня выглядеть чуть торжественней обычного. Он руководил институтом уже несколько лет и знал, что там, «наверху», отдавалась дань и внешней привлекательности.

Директорское отражение тонуло в глубине рассвета, но синь еще не растаяла за окном, придавая начинавшемуся дню сумеречное настроение. Хотелось смыть ее одним движением руки, подобно тому как художник взмахом кисти светлит акварель. Хотелось, чтобы заголубело небо, заискрился снег на крышах домов, что бестолковой толпой коротышек обступали вытянувшиеся к облакам здания новой Москвы.

Он подошел к столу. На листке откидного календаря зелеными чернилами было перечеркнуто то, что надо было сделать вчера. Директор перевернул листок.

В начале недели он закончил статью, посвященную идее проведенного эксперимента. Статью ждали в редакции журнала, автора поторапливали. Статью, как и все его работы, перепечатывала секретарша Анечка. Перепечатывала на своей машинке дома, с той тщательностью и графическим блеском, которая отличает машинисток — истинных художников своего дела.

Лет пятнадцать назад — нет, побольше, — он обратился к ней с просьбой напечатать диссертацию. О «легкой руке» Анечки в институте ходили легенды. Она посмотрела на него своими будто подсиненными глазами и, вздохнув, сказала: «У меня до черта работы, Саша, но вам я сделаю». Как она успела закончить к сроку, он не знал. Возможно, не спала ночей, но работа была выполнена отлично. В те годы он был еще стеснен в средствах, но кроме гонорара преподнес Анечке коробку шоколадного набора. Сперва она отказывалась, повторяла: «Ну к чему это, к чему…», — но потом приняла и сказала: «А впрочем, как раз вовремя, спасибо…»

Диссертация прошла с блеском. С тех пор он навсегда уверовал в волшебную силу Анечкиной руки. С годами из Саши он сделался Александром Павловичем, а затем и главой института. Технический секретарь осталась той же милой Анечкой. Наверное, она бы даже удивилась, если бы ее стали звать иначе.

Шло время, «сверху» не звонили. Он подумал о том, что Анечка, вероятно, уже принесла статью, было время перечитать ее и поставить подпись.

Он нажал кнопку вызова, пристроенную справа под столешницей. Именно с этой минуты и начались неожиданности дня.

Вместо предупредительной Анечки в кабинет вошла девчонка в свободно сидящем мохнатом свитере, из-под которого снизу, едва сантиметров на десять, выглядывала клетчатая узенькая юбка. Стройные ноги были обуты в бордовые, чуть широковатые для них сапоги. Едва ли ей было лет семнадцать. Во всяком случае так она выглядела. Округлое лицо, придававшее сходство с симпатичным котенком, тонуло в высоком вороте свитера.

Девчонка старательно прикрыла за собой двери и сказала:

— Здравствуйте. Вы — Анну Петровну? Я сейчас за нее. Она заболела.

Это было новостью. Аня, кажется, вообще никогда не болела. Во всяком случае, он не запомнил, когда она не выходила на работу. И отпуск Анечка брала только тогда, когда уезжал отдыхать он. Были, правда, дни — ее заменяла сухая и предупредительная Вера Платоновна из отдела кадров, но это случалось редко.

— А что с… — он вовремя остановился, едва не сказав: «с Анечкой». — Что с Анной Петровной?

— У нее сердце… Что-то с сердцем.

Щеки девочки зарозовели. Она не могла объяснить, что случилось с секретаршей. Болезни и недомогания были так далеки от этого юного существа, что она не знала, как они называются.

— Гм, гм, с сердцем… — проговорил директор, продолжая разглядывать вошедшую. — Значит, вы сидите за нее… разве больше никого нет?

— Я не знаю. — Она едва заметно пожала плечами под широким свитером. — Анна Петровна звонила, попросила… Она сказала, день-два… Меня зовут Люда. Я у вас курьером работаю.

— Ах, вот что! Курьером? Что ж, будем знакомы. Вы недавно у нас? Ну-ка, садитесь. — Директор указал ей на кресло по ту сторону стола. — Да, да, я подписывал приказ, там было о курьере… Недели две тому назад, так ведь?

— Три, — поправила девушка, опускаясь в кресло. Округлились ее колени, обтянутые колготками. — У меня испытательный срок…

Он не мог не заметить: усаживаясь, она бросила взгляд на его галстук. Галстук, по-видимому, ей понравился. Директор вспомнил курьера — знаменитую Глафиру Никитовну, работавшую задолго еще до того, как он переступил порог институтского старого здания. Куда она делась, хлопотливая старушка с потрепанным школьным портфельчиком под мышкой, придававшим курьерше забавно деловой вид? Были потом и другие курьеры, но стерлись в памяти. Но Глафира Никитовна в ее неизменной синей вязаной кофте, с дешевенькими серьгами в ушах, Глафира Никитовна — она всегда поправляла тех, кто называл ее «Никитична», — постоянно куда-то спешащая по институтским коридорам или отправлявшаяся в поход по столице… Как же не был схож с нею этот современный курьер в трико цирковой гимнастки!

Приглушенно заверещал телефон.

— Филиал, — сказал директор, кинув взгляд на столик справа, где теснились разноцветные аппараты, и досадуя на то, что сигналил не тот, чьего звонка он дожидался.

— Минуту, — предупредил он в телефон и, не опуская трубки, снова обратился к уже поднявшейся из кресла Люде: — Я сейчас пойду в группу. Меня должны вызвать по вертушке. Пожалуйста, никуда не отлучайтесь. Как только спросят, звоните в лабораторию. Вы знаете, где меня найти?

— Знаю. Внутренний телефон сто девяносто семь.

Директор удовлетворенно кивнул. Ему не могло не понравиться, что эта девчонка, работающая в институте, что называется, без году неделю, знала, где и как его разыскать, если это внезапно потребуется. Он еще раз наклонил голову, давая понять, что она может идти.

Выслушивая по телефону доклад заместителя, директор посмотрел вслед девушке. Походка была легкой, во всей фигуре ощущалось изящество, как бы нарочно скрываемое мешковатостью свитера.

Двери за Людой закрылись. Затворила она их осторожно, без малейшего шума, и это внимание пришлось по душе директору. Не успел он положить трубку, как раздался звонок. На этот раз вызывали из города.

— А-а, больная, — мягко заговорил он, услышав голос секретарши. — Что же это вы? Вот уж, что называется, непорядок. Надеюсь, не всерьез? Вы же никогда…

— Да нет, бывало, Александр Павлович, — сказала Анечка несколько глуховатым по сравнению с обычным тоном. — Вчера вечером прихватило. Сестра вызвала неотложку. Ну да, кажется, ничего. Давление уже терпимо… День-два можно еще мне? Не погибнете?

— Погибнем. Обязательно погибнем… Что за вопрос, Анечка. — Директор было хотел сказать, что он готов ждать и больше, была бы она здорова, но секретарша перебила его:

— Александр Павлович, работу я вашу все-таки закончила. По-моему, все хорошо.

— Спасибо, — сказал он. Это «спасибо» скорее всего относилось вовсе не к тому, что Анечка закончила перепечатку статьи, а к брошенному ею: «по-моему хорошо». Разумеется, в научных вопросах секретарша разбиралась мало, но было у нее что-то такое… Если Анечка говорила «дело» о работе, которая ей попадалась в руки, почти не бывало случая, чтобы автора ждали огорчения. И он, директор, несмотря на достаточно прочное научное положение, всякий раз, закончив ту или иную статью или доклад и вручив их Анечке, с нетерпением ждал часа, когда секретарша произнесет свое успокаивающее словечко.

— У меня все готово. Люда может заехать, — между тем продолжала она. — Хотя… Хотя как же вас там оставить одного…

— Не тревожьтесь, Анечка, — сказал директор. — Мы что-нибудь придумаем. Будет время, пришлю Володю. Дайте-ка на всякий случай ваш адрес.

— У Люды есть, но пожалуйста, Александр Павлович…

Он переложил трубку в левую руку и, взяв фломастер — подарок чешских коллег, — стал записывать. Адрес был долгий. Анечка жила в новом, далеком районе. Пахнущая спиртом зеленая дорожка побежала по листу бумаги, почти целиком заполнив его.

— Как вам Люда? Она была у вас? — спросила секретарша, окончив диктовать. — Вы не беспокойтесь, Александр Павлович, способная, старательная девочка. Я нарочно посадила ее. Давайте попробуем… В случае чего позвонит мне. Телефон возле кушетки. Как она вам понравилась?

— Милая Анечка, — коротко рассмеялся директор, — и это спрашиваете вы, можно сказать, мой первый заместитель, что же я могу понять за пять минут в этом Коте в сапогах!

— Хорошая девочка. Вы убедитесь, — повторила секретарша. Говорила она все-таки нелегко, с паузами и придыханиями, которые особенно заметны при разговоре больного человека по телефону.

— Отдыхайте. Отдыхайте, пожалуйста, прошу вас. Мы уж как-нибудь с вашей выдвиженкой. До скорой встречи, Анечка!

Разговор был окончен. Упершись руками о стол, директор поднялся. Еще раз бросив взгляд на другой, обидно молчавший аппарат, он подошел к шкафу и, растворив его обе створки, снял с вешалки халат.

Натягивая его, он нарочно медлил, однако звонок так и не послышался. Директор покинул кабинет.

Лишь только успел раскрыть двери в приемную, Люда поднялась из-за бюро.

— Сиди, сиди, — протестующе замахал рукой он. — Я пойду. Значит, все ясно? По пустякам звонить не нужно.

Уже идя по коридору, он мысленно сделал себе замечание. С какой это стати взял и обратился к ней на «ты»? Какая дурная и как прочно въевшаяся привычка!

Был седьмой час, когда директорская «Волга» отделилась от строя машин, наискось свесивших свои зады возле внушительного, полного света здания.

День прошел в напряженном ожидании. «Наверху» директора приняли только к вечеру. Однако все получилось именно так, как он надеялся. Сообщение о проделанном эксперименте вызвало живой интерес. Директор возвращался домой в преотличном настроении.

На перекрестках подолгу стояли в ряду машин под светофорами. Он мучительно припоминал, что ему сегодня весь день не давало покоя, что еще не было сделано?

Анечка! Вспомнил внезапно, как только «Волга» в стаде себе подобных рванулась через улицу. Конечно же Анечка! Статья. Нужно сейчас же ее прочитать. Занятый сперва в лаборатории, а затем наконец вызванный «наверх», он так и не послал никого за перепечатанной рукописью. Директор расстегнул пальто и, сунув руку в боковой карман пиджака, нащупал там гладкий, вчетверо сложенный лист. Это был адрес Анечки. Удачно, что он захватил его с собой.

— А ну, Володя, — коснулся он локтя шофера, — встань где-нибудь на минуту.

Не сразу нашли место, где можно было остановиться. Ярко засветилась белая кнопка в потолке автомобиля. Вместе с водителем стали они разглядывать записанное с утра.

— Далеко? — спросил директор.

— На машине все недалеко, — уклончиво ответил Володя. — Возил я ее, знаю. Последняя станция метро. Оттуда рядом.

— Давай поехали! — Он любил принимать быстрые решения. — И вот что, заверни к какому-нибудь гастроному.

Но с магазинами не везло. Возле одних запрещалось стоять машинам, в других толкалось множество покупателей, а терять время на очереди директор не любил. И тут где-то по пути они увидели продавщицу цветов.

— Отлично! Стоп! Кажется, ландыши…

Подрулили к тротуару, и Володя побежал за цветами. Вернулся он запыхавшись, с тремя букетиками. Передавая ландыши, сказал:

— Кончаются. А тут как саранча налетели.

— Ну и молодец. Отлично. Теперь жми, — приказал директор.

Машина вышла на широкую автостраду и полетела вперед, минуя один за другим линейно ровные кварталы-близнецы.

Так как до подъезда Анечку никогда Володя не доставлял, некоторое время еще ушло на поиски нужного корпуса в сложном лабиринте новостройки. Однако вскоре директор уже поднимался по лестнице пятиэтажного дома, построенного без лифта.

Анечка жила на четвертом этаже. Единственная кнопка звонка свидетельствовала о том, что квартира была отдельной. Вероятно, однокомнатная, подумал почему-то про себя директор. Он поправил кашне, выбившееся из воротника пальто, и нажал кнопку.

Послышались шаги, и дверь распахнулась. За нею стоял долговязый, чуть ссутулившийся от своего роста парень в спортивной куртке в два цвета. Он с некоторым удивлением смотрел на звонившего.

— Мне бы Анну Петровну. — Он поймал себя на том, что опять чуть не сказал «Анечку». Впрочем, был убежден, что спутал номер квартиры и попал не туда, куда нужно, и повторил: — Анну Петровну Камгину.

— Здесь, проходите, пожалуйста, — буркнул низким голосом юноша, не выразив на еще безусом лице ни приветливости, ни недовольства.

— Тетя, к тебе пришли, — пробасил он, повернувшись к двери со стеклом, на котором желтым масляным пятном расплылся отблеск светильника.

— А-а, — послышался оттуда голос, — это, наверно, от Александра Павловича. Кто там, это Володя?

— Нет, это сам Александр Павлович, — сказал директор.

— Боже мой! — удивленно и несколько испуганно воскликнула за дверью Анечка. — Проходите же, пожалуйста, Александр Павлович… Сережа, помоги снять пальто.

С портфелем в руках директор вошел в комнату, где пахло валерьяновыми каплями. Комната была маленькая, чем-то напоминала каюту. Анечка лежала на раскрытом, занимавшем едва не треть площади диване-кровати, под клетчатым пледом, рядом — раскрытый толстый журнал. Порываясь встать, Анечка спустила ноги в плотных чулках на пол и стала шарить ими, отыскивая притиснувшиеся к дивану домашние туфли. Но директор остановил ее.

— Анечка, умоляю вас, лежите!

Он даже коснулся рукой ее плеча. Она не была похожа на больную. Волосы по-обычному прибраны назад под заколку. Если бы не бледность лица, Анечка не отличалась бы ничем от той, какую он видел всегда.

— Тогда, прошу, садитесь и вы, Александр Павлович. Сюда, в кресло.

Повинуясь, он опустился в низенькое кресло-скорлупку и сразу же почувствовал себя свободнее. Между ними оказался полированный столик. На нем — телефонный аппарат с длинным, протянутым из коридора шнуром и большая стеклянная пепельница: Анечка курила. Возле пепельницы теснились пузырьки и коробочки с лекарствами. На диване рядом с больной — пачка сигарет и спички.

— Что же это вы так, курительница, не похоже на вас. А как сейчас?

— Лучше. Вот велели полежать и попринимать какую-то гадость. Бр-р-р-р. Не терплю… Сердце, сердце, Александр Павлович… Да что об этом, оставим. Кого это интересует…

Разговаривая, он продолжал оглядывать комнатку. У окна на другом столе примостилась прикрытая черной клеенкой старомодная машинка. Рядом с ней директор узнал потолстевшую красную папку со своей статьей. Еще в комнате был полированный, как вся мебель, шкаф, видимо служивший и гардеробом, и книжными полками библиотечки. Над диваном висели какие-то фотографии и небольшая застекленная репродукция пышной ренуаровской красавицы.

Во всей комнатке ощущался какой-то стройный и обжитой порядок. Свет от торшера падал на диван-кровать и придавал обстановке теплый уют. Но это был какой-то неженский уют. Не было ни туалета с пахучими флаконами, ни мелочей обихода, которые женщины так любят повсюду разбрасывать. И тут директор спохватился:

— Да, вот же вам, Анечка!

Он раскрыл портфель и вынул три помятых букетика.

— Спасибо, очень тронута, — улыбнулась секретарша. Она обхватила букетики двумя руками и наклонила голову. — Пахнет весной. Прелесть! Нужно сейчас же в воду… Света, Светочка! — закричала она в дверь.

И сейчас же оттуда появилась большеглазая девочка лет семи, с бантом, концы которого, как лопасти вентилятора, торчали за ее тоненькой шеей.

— Здравствуйте, — серьезно сказала девочка.

— Света, будь любезна, возьми вот ту вазочку и налей воды.

Девочка снова кивнула и, забрав вазу, ушла.

— Вы спешите? — спросила Анечка. — Отчего приехали сами? Вот уж не ожидала.

Директор улыбнулся:

— Интересно. Должен же чуткий руководитель знать, как живут его верные помощники.

— Вот так и живут. — Анечка сделала округлый жест, как бы демонстрируя свою комнату.

— Симпатично, — не найдя более подходящего слова, проговорил директор.

— Да, теперь ничего.

Меж тем, девочка вернулась, молча поставила на стол наполненную водой вазочку и так же молча удалилась.

— Моя внучка, — сказала Анечка, освобождая букетики от ниток и расставляя цветы в вазе. — Очень самостоятельная особа. Ходит в первый класс. Ни за что не позволяет ее провожать. Ну да у нас тут рядом.

— Внучка? Неужели правда, Анечка?!

— Не совсем, конечно, — поспешила секретарша. — Двоюродная, или, как там называется, внучатая племянница. Потомство сестры. Но все равно внучка. Именуюсь бабушка Аня.

— Не рано ли? — бросил директор.

— Нет, в самый раз. Ничего не поделаешь. — Анечка подчеркнуто вздохнула. — Родители далеко. Заняты более серьезными делами. Свету воспитываем мы.

В дверь постучали. Вошел тот самый парень, который отворял двери. Он был уже в пальто.

— Тетя Аня, я на тренировку. Если задержусь, скажешь маме, чтобы не беспокоилась.

— До которого часа? — строго спросила Анечка, вглядываясь в лицо юноши.

Тот пожал плечами.

— Не знаю. В общем, приду.

Дверь за ним затворилась. Затем щелкнул замок в дверях на лестницу.

— Сережа! — крикнула с запозданием Анечка. — Ах, шляпа я, не познакомила вас. Между прочим — самбист, чемпион среди юниоров.

— Да мы вроде уже… Племянник?

— Да. Без ума от этого самбо.

И вдруг Анечка спохватилась:

— Александр Павлович, может быть, кофе?

— Нет, нет. Ни в коем случае. Я вот так. — Директор провел ребром ладони под подбородком. — И не думайте… Сейчас двинусь. Богатая вы, и племянники, и внучата.

Анечка вдруг сделалась очень серьезной. Негромко, с какой-то жестокой откровенностью сказала:

— Знаете, своей жизни у меня в общем не было, а главой семьи стала чуть ли не в семнадцать лет. Так получилось, когда мы остались без отца. Был еще младший братишка. Мама была добрым, но беспомощным существом. Сестра вышла замуж и уехала. Друг отца помог мне устроиться в институт. Я выучилась печатать и стала секретарем. Думала — недолго, а вышло… — Она подняла глаза и улыбнулась. Глубокие морщинки легли по сторонам рта и скобочкой собрались на переносице. — Надо было учить брата, и я работала.

— Учиться самой не было возможности?

— Когда же? Знаете, что такое жить на зарплату секретаря… Я печатала. Ой сколько я печатала! Работала по воскресеньям и по ночам. За свою жизнь я, по-моему, перепечатала целую библиотеку.

— М-да, — как-то неопределенно уронил директор.

— Говорили, что я была способная. Хотела стать юристом. Но вы не думайте, я не очень-то страдала. Была молода.

Внезапно она умолкла. Короткое время оба не говорили ни слова. Стало слышно, как за стенкой, сверху и снизу одно и то же бормотали телевизоры. И тут Анечка увидела, что директору интересно ее слушать. Не глядя на него, она продолжала:

— Я долго в жизни ждала. Был жених. Ушел на войну со студенческим ополчением. Пропал без вести… Я верила, годы верила — вернется. Не вернулся. Потом стала старовата, невест был перебор. У сестры семейное счастье не сложилось. Жили они с мужем плохо, но жили, и все-таки потом разошлись. Мы съехались с ней. Теснились впятером в одной комнате на Якиманке. Сестра болела, и я опять стала основой семьи.

Директор молчал. Что он еще мог? Сказать Анечке, что она молодец, что он ничего подобного не ожидал? Похвалить ее? Нет, это было бы совсем глупо. Он смотрел на ее руки, нервно отложившие в сторону журнал. Вот этими тонкими пальцами, с колечком на одном из них, она перепечатывала тысячи страниц, чтобы поддержать мать, братьев, семью сестры. Сколько ей было лет? Удивительно, но он никогда об этом не задумывался. Он попытался представить себе Анечку молодой — и не смог. Она никогда не казалась старой. Сослуживцы в институте называли ее кто Аннушкой, кто Нюрой. Кто-то из профессоров на французский лад — Аннет, прочая научная братия — Анечкой, буйногривая ироническая молодежь — Железным Канцлером. Вряд ли этим бородатым гениям приходило в голову, что Анечка была уже бабушкой. Что-то не помнилось, чтобы отмечали какой-нибудь ее юбилей. Может быть, она не хотела того сама?

Анечка взяла со столика сигареты. Она знала, что директор не курит, но все же предложила ему. Он отказался и хотел дать ей огня, но Анечка уже чиркнула спичкой, наклонилась к огню и, опустив ресницы, по-мужски втягивала в себя дым.

— Ну а позже, разве не было возможности?

Она поняла, о чем он спрашивает. Она всегда очень быстро понимала.

— Учиться? Была возможность, даже собиралась на заочный. Но профессор Везель готовил докторскую и просил меня помочь. Ни за что не хотел никого другого. Ох и была пудовая эта диссертация! Я неплохо заработала, но опоздала с документами. Потом — война…

— Везель стал доктором и получил премию.

— Да, ему повезло, — сказала Анечка, пустив дым и выпятив при этом нижнюю губу. — Но я тоже осталась не в уроне. Перепечатывала диссертацию дважды. Как раз совпало с отпуском. — Она снова затянулась. Исчезли морщинки возле губ. — И потом… Знаете, Александр Павлович, чертовски приятно чувствовать себя хоть капелечку причастной к настоящему делу. Я ночи не спала, ожидая сообщения о лауреатах… Ведь мы знали и ждали, а Григорий Михайлович принес мне цветы. Белые розы. — Она вздохнула. — Славный был человек.

— Мы потеряли серьезного ученого, — сказал директор.

Он смотрел на секретаршу, и странный вопрос не давал ему сейчас покоя. Была ли Анечка красивой? Нет, кажется, никогда. Но ведь этого никто не замечал. Она была именно такой, какой ей надо было быть, и вообще будто не менялась с годами.

— Войну я встретил мальчишкой, — неизвестно с чего сказал он.

— Разумеется, — кивнула Анечка. — Вам тоже повезло.

Он понял, что допустил бестактность, но было уже поздно. Однако Анечка не придала тому значения. Она продолжала:

— Я ведь не была в эвакуации. Я оставалась здесь. Институт выезжал в октябре, впопыхах. Вывезти все было невозможно. Снялись чуть ли не за сутки. Остались только мы с Глафирой Никитовной да еще сторож. В здание вселились интенданты. Знаете, чего мне стоило не пустить их в комнаты, куда мы стаскали весь архив!.. — Неожиданно она рассмеялась, умело потушила в пепельнице недокуренную сигарету. — Из тыла я получала письма. Меня называли «наш фронтовой директор». Ведь оттуда Москва казалась фронтом. Мои домашние тоже застряли здесь. Ничего, пережили…

Директор вдруг вспомнил — ему рассказывали. В грозные для Москвы дни многие из институтских растерялись. Анечка держалась спокойно. Профессору Везелю, тогдашнему главе института, она сказала: «Вы можете не волноваться, Григорий Михайлович, я сохраню все… Ну, а в случае… Покажите мне, что нужно уничтожить в первую очередь». Везель поверил Анечке, тогда совсем еще молодой. Архив сохранился в неприкосновенности. Кто же ему обо всем этом рассказывал?.. Теперь уже немного оставалось сотрудников института, работавших с довоенных лет.

И вдруг Анечка как бы стряхнула ворох воспоминаний, перешла к настоящему.

— Александр Павлович, — спросила она, щурясь в сторону директора, — как вам эта девочка? Не правда ли, сообразительная? Горжусь — моя находка. Будем ее готовить. Заменит меня хоть завтра, и не почувствуете.

— Ну-ну-ну! — активно запротестовал он. — Что вы! Без вас? Нет, не представляю. Да нет, просто невозможно.

Секретарша взглянула на него, усмехнулась. Видно, ей понравился искренний испуг шефа.

— Возможно, Александр Павлович, еще как возможно. Мне ведь скоро на пенсию… Да, да! Старушка, ничего не попишешь. Распрощаюсь со своим шведским бюро, найду какое-нибудь легкое дело. Буду продавать театральные билеты в метро. Может, и встретимся…

Несколько сдержанная в институте, она, кажется, впервые говорила с ним в столь шутливом тоне. Она была дома. Смеясь, коснулась его руки.

— Да вы не тревожьтесь. Я еще поработаю, а Люда… Увидите, из нее выйдет толк.

Решительным движением Анечка откинула к стене плед и спустила ноги на пол, на ощупь зацепив ими туфли. На протест директора ответила жестом неповиновения. Поднявшись, прошаркала каблучками к окну и принесла красную папку.

— Вот, все сделано. Три экземпляра, как вы просили. По-моему, у вас хорошо. Даже я поняла, что это дело.

Он не стал развязывать папку. Он не сомневался, что работа выполнена наилучшим образом.

Вкладывая папку в свой лакированный портфель и задвигая молнию, сказал:

— Между прочим, в институте существует железная вера. Говорят, что все, идущее через эту машинку, получает зеленую улицу. Да я и сам в том убедился. Неужели не бывало осечки?..

— Нет, — дважды мотнула головой Анечка. — Во всяком случае, полных срывов не помню. Профессор Серебрянский называл меня Маскоттой — женщиной, приносящей счастье.

— Кажется, действительно так.

— И да и нет. Я ведь кое-кому отказываю.

— Шестое чувство?

— Нет, скорее… Не выдадите? Обещаете? — Анечка уткнула себе в лоб указательный палец и, улыбнувшись, подмигнула директору. — Я хитрая, я просто не беру работу у бездарностей. У меня на них безошибочный нюх.

— Гм… Вот оно что… Интересно.

Он стал раскланиваться.

— Спасибо, что навестили. Посмотрели, как живет Маскотта. — Она взглянула на часы. — О, мне пора принимать очередную гадость!

Директор возвращался домой в полупустом вагоне метро. За зеркальными стеклами кометами проносились освещавшие тоннель лампочки. Держа потяжелевший портфель на коленях, он в одиночестве сидел на мягкой скамье. Он думал об Анечке. Улыбнулся, припомнив: в минуты, когда приходилось трудно, в институте что-то всерьез не ладилось, казалось, многое рушится, и он, случалось, выходил из себя, — Анечка, улучив момент, спокойно говорила: «Да бросьте, Александр Павлович, увидите — обойдется…» И в самом деле, со временем все становилось на место. И еще вспомнилось…

…Были трудные времена. Институт топтался на месте. Надо всем властвовала осторожность. Именно в те годы — он тогда начинал младшим научным сотрудником — обрушились беды на профессора Черных. Эксперименты ученого подверглись жестокой критике. Над ним нависла угроза быть низвергнутым отовсюду. Состоялось собрание, на котором Черных винили в пропаганде чуждых идей. С убийственным словом выступил тогдашний недолгий директор, деспотичный службист и себялюбец, чей научный авторитет ничего не стоил в сравнении с именем Черных. А те, кто мог сказать слово защиты, угрюмо молчали. Донкихотство все равно ни к чему не привело бы. Кто-то внезапно «заболел», иные избегали смотреть друг другу в глаза. И тогда неожиданно для всех попросила слова Анечка. Он помнил, как она шла к трибуне сквозь настороженный зал, как произнесла первые слова: «Я ничего не понимаю, что здесь происходит?..» А затем говорила о том, что она мало разбирается в научных вопросах, но знает одно — профессор Черных честный человек, и она ручается за него всем, чем только может… «Да разве вы не думаете так же?» — спросила Анечка, вдруг обернувшись к президиуму, и губы ее задрожали. В зале стояла мертвая тишина. Многие сидели, уперев взгляд в спинку впереди стоящего стула. Когда она закончила свою взволнованную речь, не раздалось ни хлопка, только в первых рядах было слышно, как в президиуме профессор Черных, которого туда посадили словно на позор, сдержанно сказал: «Благодарю, Анечка». И вдруг, как шквал, как обвал в горах, грянули аплодисменты. Аплодировал весь зал. Нещадно били в ладоши профессора, научные работники и многочисленные служащие. Хлопали, пока Анечка со вспыхнувшими ушами шла до своего места, и пока она садилась, и еще, и еще. Напрасно малиновел директор института, напрасно растерявшийся председатель стучал карандашом по графину и требовал тишины. Зал успокоился не сразу.

Анечка стала героиней, но многие считали, что дни ее в институте сочтены. И хотя с утра она, как всегда, сидела за своим бюро, сослуживцев в тот день заходило в приемную меньше обычного.

Профессора Черных скоро перевели в сибирский филиал. О злополучном собрании старались не вспоминать, будто его и не было. Он не помнил, чтобы Анечка еще когда-нибудь выступала с трибуны. О той ее отчаянной речи, кажется, позабыли. Интересно, помнит ли о ней нынче прославленный академик Черных?

На одной из узловых станций метро директор вышел, чтобы пересесть на другую линию. До дома ему оставалось еще три остановки. Он вынул из портфеля папку и, развязав ее, раскрыл страницу наугад. Перепечатка радовала чистотой шрифта и точностью окончания строк. На открытой странице попалась формула, она была тщательно и точно переписана от руки.

Директор убрал папку и подумал о том, что́ бы могло получиться из Анечки, если бы она пошла в свое время учиться. И вдруг мелькнула мысль: а что бы институт, его сотрудники, дирекция и он сам — уважаемый доктор наук — делали бы без милой, скромной Анечки?.. Нет, кажется, и в самом деле без нее было невозможно…

Весь следующий день с утра он надеялся провести в своей лаборатории. Хотелось поскорее освободиться от административных забот и заняться делом, к которому его влекло во всякую минуту.

Около девяти, проходя в кабинет, он уже застал Люду за секретарским столом и минут через пять вызвал к себе. Она появилась с раскрытым блокнотом и шариковой ручкой. Он улыбнулся, отметив похвальное старание. Анечка все запоминала наизусть. Глядя на девушку, директор подумал, что где-то он видел такую вот секретаршу. Видел совсем недавно. Да, конечно же, в кино! В каком-то заграничном фильме. И этот блокнот, и карандаш, и готовность немедленно исполнить любое желание шефа.

Сегодня Люда была одета в серенький, схваченный в талии костюмчик с брюками клеш, отглаженными столь тщательно, что, казалось, о их складку можно порезаться.

— Садитесь, — кивнул директор. — Пишите. Первое.

Красный блестящий карандашик, сжимаемый наманикюренными пальцами, заскакал по листу.

— Заказать разговор с Киевом на двенадцать часов. Затем…

Продиктовав все, что следовало, директор о чем-то задумался и спросил:

— Умеете печатать на машинке?

— Одним пальцем, — покраснев, ответила Люда. — Но ничего, я научусь.

— Лучше пойти на курсы, — сказал он, помня, что Анечка в свое время окончила курсы машинописи. — Как ваше отчество?

— Людмила… Зачем? Просто Люда…

— А все-таки?..

— Владиленовна.

— Отлично. Так вот, Людмила Владиленовна, так мы вас и станем называть. И пожалуйста, отзывайтесь только на имя и отчество.

Она была удивлена. Пожала плечами.

— Зачем?

— Видите ли, Люда, — он сам не заметил, как назвал ее так, — видите ли, дело в том что… Сколько вам лет?

— Семнадцать, — с готовностью ответила девушка.

— Да, сейчас семнадцать, а потом двадцать… Предположим, вы проработаете в институте лет двадцать пять… — Он увидел, как девушка беззвучно охнула. — К «Людочке» все привыкнут и будут вас называть так и через четверть века. Меж тем вы будете уважаемая женщина — мать семейства…

— О, я еще не собираюсь замуж, — отмахнулась карандашиком Люда.

— Не имеет значения. Придет время — вы станете секретарем дирекции, смените Анну Петровну.

— Я не стану секретарем, — мотнула она головой. — Я учусь на вечернем искусствоведческом.

— У вас дома большая семья?

— Не очень. Я, еще братишка.

— А кто отец?

— Он строитель.

— Вам было необходимо пойти работать?

— Почему? Я решила сама. Хочу иметь свои деньги.

— Зачем?

— Как зачем? Ну хотя бы одеваться.

Директор с любопытством смотрел на девушку. Люда решительно ломала все его догадки о ней.

— Значит, дома от вас ничего не требуют?

— Вы про деньги? Конечно нет. У нас хватает на жизнь.

Он не стал расспрашивать дальше. Было вполне возможно — у Люды есть своя комната, и у родителей, наверно, дача.

— Понятно, — сказал он и повторил: — Понятно. Ну, хорошо…

— Все? — спросила Люда, взглянув на блокнот с записями.

— Пока все, — кивнул директор.

Она повернулась и пошла к двери, а ему пришла мысль задать ей еще один вопрос.

— Минуту, Людмила Владиленовна! — остановил он девушку. — Ну, а кто же у нас будет секретарем после Анны Петровны?

Она повернулась и посмотрела на него с нескрываемым удивлением, словно хотела сказать: «Откуда я знаю, кто у вас будет секретарем? Вот уж действительно!..»

Но тут же ответила:

— Найдется, думаю, кто-нибудь. Да и Анна Петровна еще поработает.

— Верно, — согласился он. — Анна Петровна еще поработает.

Дверь за новым курьером, временным секретарем и будущим искусствоведом, затворилась.

— Анечка еще поработает, — задумчиво повторил директор, глядя на календарь с пометками, и поднялся, чтобы идти в лабораторию.