Полковнику М. И. Кушнеру

Навсегда она осталась у меня в памяти, эта удивительная ночь.

В Крыму, да и на Сиваше быть бы уже весне, греть солнечным лучам оттаявшую землю, а весна упрямо запаздывала. Еще совсем недавно лежал снег, редко так обильно выпадающий в здешних местах. Теперь голая, гладкая, как затихшее море, степь простиралась вокруг. Рыжело на бурой земле мочало чахлой прошлогодней травы. Ветер с залива гонял по степи еще не просохшие, полинялые, как старый детский мяч, кусты перекати-поля. Взгляд, куда ни посмотри, упирался в серый, тоскливый горизонт, где небо сливалось с землей. На километры ни деревни, ни постройки.

К югу от штабных блиндажей тускло поблескивал Сиваш. Мелкий, в зелено-серой чешуе, зловещий в своем покое. Темной полоской, уходя в туманную даль, по нему протянулась к крымскому берегу уже построенная, ждущая своего часа переправа. На подступах к мосту копошились солдаты, поглядывали на небо, радовались серому дню. В такое время немецкие самолеты бездействовали.

Так было днем. Ночью кругом не виделось ни зги. Лишь нет-нет да и загорится где-то поблизости огонек неосторожно зажженной спички, который во тьме покажется пламенем далекого костра. Послышится окрик дневального. Огонь погаснет, а тут немцы, в нескольких километрах отсюда, запалят в небе свою трусливую «свечу», и та медленно будет снижаться на парашюте, так ничего и не осветив, кроме непроглядной сырой ночной мглы.

Ночью, в общем, наступает тишина. Артиллерийская дуэль бывает редкой и бесприцельной. Ночь по-своему отрада для штабных, хотя здесь, как и всюду в штабах, не спят чуть ли не до зари.

В одну из ночей я и задержался на Сиваше в блиндаже оперативной группы. Не было попутного транспорта, да и не спешил я в тыл. Мне — офицеру связи фронта — здешние штабные хорошо были знакомы. Иные уже сделались друзьями. Побыть среди них доставляло удовольствие. Каждый тут занимался своим делом, а все вместе внушали какое-то отрадное чувство нужности нашего инженерного дела на войне.

Неторопливо постукивал старенький «ундервуд», потрескивали полешки в железной печурке. Устроившись в углу блиндажа, я уже было уткнулся в привезенную сюда днем московскую газету, когда услышал недовольный возглас майора Голубовского:

— Двери, двери скорей!.. Кто там еще?!

Прорвавшийся в блиндаж сырой воздух заставил меня поежиться. Двери наверху захлопнулись. Холод, проникший под землю, растаял в разогретом воздухе. Я оторвался от газеты.

В узком пространстве лестницы показались сперва тяжелые, облепленные глиной солдатские сапоги, а затем и пола коротковатой мокрой шинели. По лестнице неуклюже сходил вниз Саша. Так его, несмотря на капитанские погоны, тут звали все, против чего не протестовал и сам Саша Нагорник — в недавнем прошлом ташкентский архитектор, а ныне офицер оперативного отдела. Пусть — Саша. Этак было привычней и роднило с довоенной жизнью. Сашей звали его, но заочно, и чертежник младший лейтенант Лютиков, и вольнонаемная машинистка Оля, пришедшая со штабными сюда из Ростова, где она сама себя мобилизовала в первый день освобождения города. Так же Сашей, но, понятно, в его отсутствие, называл его и хозяйственный мужичок — рядовой Сиволобов, приставленный сюда связным и общим ординарцем.

Саша еще не вошел в полосу, освещенную лампами от тарахтящего где-то вдали движка, но уже докладывал:

— Товарищ подполковник, капитан Нагорник с островной группы…

— Нету, Угрюмцева нету, Саша!.. — оборвал его сидящий рядом с Олей Голубовский. — Подполковник в штабе армии.

Потирая застывшие руки, Нагорник вышел на свет. Узнав, что начальство отсутствует, Саша облегченно вздохнул и двинулся к печке. По-детски приспособленные на тесемке, продетой в шинель, рукавицы болтались по краям его рукавов. Крупнолицый, с малиновыми от ветра щеками, которые едва прикрывала завязанная под подбородком шапка, с командирским ремнем поверх шинели и полевой сумкой через плечо, Нагорник и в самом деле был похож на нарядившегося для игры в войну большого ребенка.

— Сидите тут — тепло и не дует, — с укоризной протянул он, подходя к печурке и будто собираясь обнять ее руками. — А там, на острове, черт те что. Ветрище, у-у-у!.. Спьяна, наверное, сотворил бог этот Сиваш. И название дали — Гнилое море… Художественно!..

Голубовский поднялся с места и пошел к прилепившемуся у огня капитану-островитянину.

— Сводку, Саша. Вот с утра свезет, — он кивнул на меня.

— Возьми. — Закоченевшими пальцами Нагорник отстегнул ремешок сумки и вытащил из нее сложенный вдвое лист бумаги. — Все то же… Кладет и кладет… Пристрелялся, сволочь. Два звена днем. Понтон пробил. На другом — настил в щепки… Ничего, сейчас в порядке. Сделали. Фриц лег спать. А вообще-то сегодня с потерями… Двух увезли. Один на острове навсегда остался.

Медленно, с чуть плаксивой интонацией проговорив все это, Саша уселся у печурки. Стащил с головы шапку и положил ее на край штабного стола. Потом расстегнул ворот шинели и снова протянул руки к теплу, вдыхая его в себя и по-кошачьи жмурясь от удовольствия.

— Шапка на столе — в доме денег не будет, — бросил со своего места сидевший неподалеку от меня за калькой младший лейтенант Лютиков.

— Денег не будет? — не меняя позы, повторил Саша. — Зачем вам деньги, Лютиков?

— Как это зачем? А останусь жив?.. Я, например, на тот случай коплю. У нас в Воронеже деньги очень даже годились. В ресторане «Волна» антрекот можно было заказать. Вкуснятина!.. Водочки, жигулевского бутылочку… Да, если останусь жив…

— Вы, Лютиков, останетесь, — отозвалась с другого конца стола лейтенант Звонцова, женщина лет за тридцать, которую лейтенантом здесь никто не называл. — Хотите чаю, Саша? С сахаром?

— Надеетесь, откажусь? И не подумаю.

— Сиволобов, устрой капитану кружечку, и послаще! — крикнула Звонцова. Она взяла со стола пачку папирос «Беломор», которыми нас на третий год войны, к ее удовольствию, начал снабжать Военторг.

— Есть кружечку! — неохотно отозвался прижимистый связной, полагавший, что не следует поить чаем и вообще чем-либо угощать чужих, коими он считал всех, кто не состоял под его опекой. — А чей сахар давать, товарищ Нина Сергеевна?

— Мой возьми.

— Можно и ваш, — рассудительно согласился солдат. — Сделаем.

Где-то, по-видимому невдалеке, ухнул взрыв. Мигнул свет, и просыпалась земля за досками, которыми были обшиты стены блиндажа. Я стряхнул крупинки черного песка с газеты.

— Крепко дает, — сказал Саша. — Проснулся, значит. В нашей стороне бьет у острова.

Из ниши, где он обосновался с хозяйством, Сиволобов принес бывалый эмалированный чайник и поставил его на печурку.

— Враз согреется. Тут на донышке.

— Вот и останешься жить, Нина Сергеевна, — откликнулся на выстрел младший лейтенант. — Бац на блиндаж — и будь здоров, не кашляй. Не помогут и четыре наших наката… Зачем и деньги коплю. Фантастика!

— Правильно, Лютиков. Лучше пропей, — посоветовал Саша. — В Мелитополе, говорят, на базаре водка подешевела. Триста рублей пол-литра. Попроси кого-нибудь, привезут.

— У меня на полевой сберкнижке, — сухо бросил чертежник.

— Он вам пропьет, — со смешком отозвалась сидящая за «ундервудом» Оля. — Он и свою-то из доппайка продает другим.

— Оля, Оля!.. — тоном старшей остановила ее Нина Сергеевна.

— Извините, товарищ младший лейтенант. Шутка! — будто бы смутившись, но на самом деле совершенно безбоязненно воскликнула Оля.

Я давно заметил — пользуясь положением вольнонаемной, да еще всеобщей любимицы, юная машинистка позволяла себе подтрунивать над Лютиковым. Называла его «разлинованным» и вообще смеялась над рассудительностью младшего лейтенанта, к своему несчастью неравнодушного к хорошенькой Оле.

— Ничего. Деньги есть деньги, — считая, что он удачно парировал, хихикнул чертежник.

— Законов нет, чтоб быть тебе богатым! — продекламировал Саша, начиная приходить в себя и уже расстегнув шинель.

— Из кого это?

— Гамлет, принц датский, Лютиков.

— Я видела этот спектакль. В «Пассаже», — вздохнула Нина Сергеевна. — Очень хороший артист был принц Гамлет. Умница.

Я невольно взглянул в ее сторону. Ведь я тоже помнил этот спектакль. Знал и актера.

— Принц не подходит. Идеи не наши, — отрезал младший лейтенант.

И опять где-то ухнул взорвавшийся снаряд.

— По острову, собака. Точно, — заключил Нагорник, подняв голову и прислушиваясь, хотя слушать уже было нечего. — По нам, по нам. Чувствую…

— Может, и по вам, а может, и по другим, — отозвался молчавший до того капитан Потекян. Устроившись в дальнем углу блиндажа, под лампой с помятым школьным колпаком, капитан готовил отчет по строительству переправы.

Третий месяц Потекян — гражданский инженер, мобилизованный в начале войны, — строил на Сиваше мост, который и в мирных условиях построить было не просто.

— Куда бы ни бил, в нас с тобой метит, Сашенька, — бросив карандаш на освещенные листы бумаги, как-то даже весело сказал Потекян и, поднявшись, дважды проделал нечто похожее на танец вприсядку.

— Ой, как тут скучно, тоскливо! — крутя все еще не закуренную папиросу, снова вздохнула Нина Сергеевна. — Раньше наступали, двигались… Хутора, станицы… Ростов, Новочеркасск… Как нас встречали!.. А тут… Одуреть можно от этого Гнилого моря. Бр-р-р-р…

— Да уж, обстановочка, — согласился Лютиков.

— Зато впереди, Ниночка, Крым. Ялта!.. Кипарисы и пальмы, берег Черного моря… — почти пропел Голубовский.

— Но когда же, когда же уже наступление, господи!.. Что же, так и будет?.. Мы строить — они разбивать. Мы строить — они опять разбивать.

— Наступление, товарищи, будет тогда, когда будет. Ни минутой раньше и ни позже, — отчеканил майор и продолжал, уже обращаясь к Оле: — Пиши. Противник силою трех бомбардировщиков…

Стрекотание машинки внезапно оборвалось.

— Товарищ майор, уберите руку с колена.

— Пустяки, Олечка, пиши: бомбил переправу в районе мыса Безымянный…

— Товарищ майор, уберите руку.

— Ах, Оля, Оля!.. Неужели не понимаешь — тебе наплевать, а человеку удовольствие.

Но никто не засмеялся. Третий месяц, диктуя сводки, майор Голубовский, как бы задумавшись, клал руку на Олино колено и третий месяц, услышав ее протест, отвечал давно отработанной шуткой.

Меж тем чайник, наполненный Сиволобовым ровно на одну кружку, уже вскипел. Солдат слил кипяток в чашку с отбитой ручкой, добавил холодной заварки и, очень скупо положив сахару, подал чай Нагорнику.

— Пейте, товарищ капитан, пожалуйте…

— А-а, спасибо, мерси! — как бы из блаженного забытья очнулся Саша, который уже успел снять шинель и расположиться у печки с удобствами. Приняв чашку от ординарца, он лениво спросил: — Слушай, Сиволобов, ты старый солдат, скажи, когда будет наступление?

— Наступление, товарищ капитан Нагорник, будет, когда про то решит товарищ Верховный Главнокомандующий, — подчеркнуто всерьез ответил связной, почувствовав в Сашиных словах иронию.

— Это точно! — подтвердил со своего конца стола Лютиков.

Все засмеялись. Рассмеялся и Саша.

— Мудро, Сиволобов. А молодец! — кивнул он в мою сторону, оторвавшись от чашки. Чай Саша пил с наслаждением, даже немного посапывая, все согреваясь и размякая.

— В шестнадцатом году, — продолжал довольный произведенным впечатлением солдат, — я в артиллерии при конях состоял. Наступали мы в Галиции… Я и генерала Брусилова вот так, как вас, видел. Наступление было… И-и-и-и! Страсть. Австрияков — как косой, и вперед! Шли и шли. Коняки у меня справные были и те исхудали. А что получилось? Пехотные полки впереди. Легкая артиллерия с ними. Кавалерия — так куда ушла!.. А тут… снаряды кончились и фуража где хочешь бери… Интендантство отстало — воевать нечем. Немец узнал и давай нас колошматить… Кругом со всех сторон — страсть! В плен ужасть сколько попало! Мы пушки побросали и верхом назад. Выбрались… Солдаты сказывали — генерал Брусилов главному интенданту пощечину при всем командовании. Потом их обоих в Могилев, в ставку к царю, разобираться… Не знаю, может, и болтали. После того уж наступлений не помню. Потом уж с австрияками в обнимку. Братание… Как мы, небритые. Шинели до пят. Что было — и не расскажешь…

Заметив, что в блиндаже все затихли, перестал стучать и Олин «ундервуд», Сиволобов добавил:

— Наступать!.. Наступать надо, чтобы без конфузу… Чтобы все: и тылы, и интендантство… Немцу-то из Крыма куда? Только в море да в Турцию… Так он же за землю руками будет… Понимать надо.

— Видали, Сиволобов туда же. Стратег!.. — прыснул младший лейтенант.

— Глупый вы, Лютиков.

— Оля, Оля! Да ты что это сегодня?! — обернулась к ней Звонцова.

Я с интересом смотрел на Олю, но она, видно, и сама поняла, что сказала лишнее. Покраснев, наклонила голову над машинкой.

— Дальше, товарищ майор.

— Пользуется, что вольнонаемная! — возмутился младший лейтенант. — Наряда вне очереди некому ей дать. Юбку не по форме перешила. Коленочки пооткрывала, майоров соблазнять.

— Дурак! — сказала Оля, но уже так тихо, что я со своего места едва услышал.

Голубовский тут же весело рассмеялся.

— Лютиков, это уж вы ни к чему.

Слывшая за штабного миротворца, Нина Сергеевна решила урезонить разобиженного чертежника.

— А что я ей, рядовой, что ли?!

— Совсем дурак, — не отрываясь от машинки, бросила Оля, чем снова доставила удовольствие майору. Воспользовавшись моментом, Голубовский похлопал ее по колену.

— Олюшка, чш-ш-ш-ш!..

— Слушай, товарищ Сиволобов, а ты в плену, значит, не был? — спросил стоя склонившийся над своими бумагами Потекян. Спросил просто так, желая помочь другим уйти от ненужной ссоры.

— Я, товарищ инженер-капитан, разрешите доложить, георгиевский кавалер. Крест еще по первому году службы в госпитале получал.

— О-о-о-о! И все молчал, — с интересом повернулась к нему Нина Сергеевна.

— Дома карточку под стеклом имею. Если после немца уцелела, приезжайте к нам в Дедово. Предъявлю.

— В Дедово! Чудак! — покачал головой разомлевший от тепла Саша. — Ты еще доживи до Дедова, солдат.

— Доживем, — убежденно кивнул Сиволобов. — В ту войну выжил, в эту — пехом от Сталинграда. А нынче-то, в этакой обстановке, тут что!..

Он забрал у Саши опустевшую чашку и вместе с чайником понес их в свой хозяйственный закуток.

— Пойду курну, — сказала Нина Сергеевна. — Не буду вам отравлять воздух.

Она накинула на плечи офицерскую шинель, лихо нахлобучила шапку и пошла к выходу.

— Сыро там, гадко, Ниночка.

— Ничего, Саша. Я одну папироску…

Отлично сработавшийся оперативный отдел штаба инженерной бригады действовал уже третий год. Офицеры его, кроме начальника отдела подполковника Угрюмцева, были люди в довоенном прошлом штатские. Командирские гимнастерки надели лишь летом сорок первого года, да и то еще не все. Пройдя от волжских берегов до Крыма, познав и тяжкое бремя обороны, и радость ощутимых побед, как-то незаметно для себя они сделались близкими людьми. Прощали друг другу иные слабости. Бывали и выносливы, и терпеливы. И где только за два с лишним года не приходилось располагаться штабу бригады! И в землянках Заволжья, и в полусожженных хуторах на Дону, и в уцелевших домах освобожденных городов.

Уже давно военные люди, они, в общем-то, выполняли работу, близкую к своей мирной профессии. Это обстоятельство располагало к некоторым не свойственным уставу вольностям. Почти никто тут не называл никого по званию, и отношения были скорее гражданскими. Впрочем, начальник отдела подполковник Угрюмцев относился к штатским привычкам своих подчиненных снисходительно. Какими бы они там ни были неладными строевиками, а с делом своим, полагал подполковник, справлялись неплохо, проявляя при том удивлявшую его выносливость, а порой и бесстрашие. Правда, со временем Угрюмцев понял — стойкость его офицеров основывалась на том, что фронтовая жизнь сделалась их бытом. А раз быт, то какие уж тут страхи?! Прохлюпала над тобой и где-то разорвалась поодаль мина… Взорвалась рядом на дороге, не причинив вреда, авиабомба… Ну и ладно, и хорошо, раз остался жив. Что о том думать, надо работать.

Каким не приспособленным к войне показался по прибытии в штаб Нагорник. Но прошел год, и нерасторопный на вид капитан оказался исполнительным и смелым офицером. Саша, как незаметно для себя стал его иногда называть сам Угрюмцев, когда это требовалось, шел к саперам на передний край так же, как шел бы, оторвавшись от шахматной доски по требованию жены в булочную или аптеку.

Штатный состав оперативного отдела со временем сделался похожим на сжившуюся семью, старшим в которой был он, подполковник Угрюмцев.

Как в каждой большой семье, тут были и свои счастливые минуты, и горькие часы, и семейные нелады, с которыми приходилось смиряться.

Третий месяц на Сиваше, в преддверии крымской земли, стояла необычная для этих мест морозная и снежная погода. Дули пронзительные ветры, и висела в воздухе промозглая сырость. Третий месяц строили саперные батальоны в мелком студеном заливе невиданный по длине для военного времени мост и понтонную переправу. Третий месяц отбивалась на южном берегу Сиваша с ходу форсировавшая его на пятачке отважная дивизия. Не было дров, солдаты согревались, сжигая сухой спирт. Не было пресной воды, ее, как и снаряды, и хлеб, доставляли на резиновых лодках волоком через Сиваш. Полковые саперы тащили поклажу наподобие бурлаков. Напрасно осатаневший враг сперва пытался столкнуть в Гнилое море закрепившиеся в Крыму полки, а потом, когда уже узкой ленточкой протянулась переправа, бил по ней артиллерией и обрушивал бомбовые удары, лишь только чуть прояснялось небо.

Третий месяц ждали наступления усталые батальоны в окопах на пятачке крымской земли. Как избавления от тоски и однообразия, ждали наступления оперативники инженерного штаба, выдвинутые командованием сюда, вперед, к переправам. Ждали перемерзнувшие в сырых окопах саперы — солдаты, отделенные и взводные командиры. Ждали и недоумевали: чего же они там медлят? Когда же начнется долгожданное наступление?

Припомнилось — на Сиваш приезжал командующий фронтом. В плащ-палатке, прикрывающей генеральские погоны, прошелся по уже застланной части моста. Постоял на краю ее и поглядел на едва видимый в туманной дымке крымский берег. Потом некоторое время смотрел, как, стоя в воде на зеленом ребристом, будто окаменевшая зыбь, дне, орудовали топорами саперы, заделывая очередную пробитую немцами брешь. Командующий спросил о чем-то солдат. Выслушав их, кивнул, повернулся и, сопровождаемый другими генералами, пошел к машине.

Те, кто был при этом поближе к его «виллису», слышали, как, подозвав к себе одного из генералов, командующий велел ему, чтобы саперам на переправе удвоили порцию полагавшейся для согревания водки. Потом, перекинув ногу через борт машины и приказав генералу-интенданту остановиться здесь, устроился рядом с водителем. При этом маленький «виллис» осел на рессоры и чуть наклонился вбок под тяжестью грузной фигуры командующего. Приехавший с ним генерал поместился сзади. Другой вытянулся возле своей машины. Командующий козырнул ему покрасневшей на ветру рукой, и «виллис», помчавшись, вскоре потерялся в белой от инея, неприютной, ровной, как блин на сковороде, степи.

После приезда командующего, о чем весть мгновенно разнеслась по берегам Сиваша, ожидали — теперь начнется долгожданное наступление. Но прошла неделя, за ней вторая… Немцы обстреливали и бомбили переправу. Саперы делали свое дело. Наступление не началось.

Вслед за Ниной Сергеевной поднялся покурить наверх и я.

Стоя на бруствере щели, вырытой вблизи блиндажа оперативников, лейтенант Звонцова дотягивала папиросу. Недокуренная пачка «Беломорканала» всегда теснилась в кармане ее шинели вместе с исчерканным коробком спичек. Всякий раз, когда Нина Сергеевна вынимала эти папиросы, голубой, отпечатанный на плохой бумаге рисунок, наверное, напоминал ей последние счастливые дни мира.

Я знал ее историю.

За несколько лет до войны она — чертежник-конструктор одного из оборонных проектных бюро — вышла замуж за майора инженерных войск. Это был второй брак Звонцовой, пережившей до того огорчительное замужество с каким-то моряком и поклявшейся больше ни с кем не связывать свою жизнь. Но клятва была нарушена, а Нина Сергеевна с новым мужем была счастлива. В начале войны его назначили преподавателем в военное училище, передислоцированное на Волгу. Неоднократные рапорты майора с просьбой направить его на фронт в конце концов возымели действие. Зимой сорок второго года супруги Звонцовы уже были на Дону, где формировалась инженерная бригада. Нине Сергеевне присвоили лейтенантское звание. В штабе, начальником которого был ее муж, она нашла своим знаниям должное применение.

В январе сорок третьего года подполковник Звонцов погиб во время бомбежки по дороге в оперативную группу, которую возглавлял на передовой. Вместе с товарищами по штабу Нина Сергеевна похоронила его в городе Котельниково, на пути наступления. Ей предложили, если захочет, перейти в другую часть или уехать в военный тыл. Она осталась на прежнем месте. Все мы поражались мужеству, с каким эта хрупкая женщина переживала утрату, лишь заметили, что много стала курить. Впрочем, мы не видели ее ночных слез. Не знали, как, стиснув зубы, она молчала, когда хотелось по-бабьи голосить.

Глаза мои понемногу привыкли к темноте. Я увидел, как Звонцова затянулась последней, самой вкусной затяжкой. Затеплился и тут же стал затухать догоревший табак. Нина Сергеевна по-мальчишески швырнула окурок на землю. Она подождала меня, и спустились мы вместе.

Пока наверху курили свои папиросы, в блиндаже оперативников произошли следующие события: Голубовский закончил диктовать сводку и, связавшись с островом, выяснил, что ночной немецкий обстрел был зряшным и переправы не повредил. Кроме того, позвонили из «Розы», как по коду шифровался армейский штаб. Подполковник Угрюмцев передал телефонограмму, что задержится там до утра. Майор Голубовский оставался до завтра старшим. Окончательно согревшийся Саша и ожил, и повеселел, вздыхая лишь о том, что снова придется идти на холод.

— Задержись до утра. Поспишь на столе, — предложил Голубовский.

Я замечал, когда он оставался за Угрюмцева, то любил показывать широту натуры. Побыть старшим он страсть как любил.

— А что, это мысль! — обрадовался Саша. — Я и сидя тут подремлю, а с рассветом к себе.

— Как раз к бомбежке и успеете, — заметил Лютиков.

— А-а-а, — Саша махнул рукой. Он давно записался в фаталисты и заявил, что от пули, если такая ему предназначена, все равно не укрыться.

Потекян наконец оторвался от своего отчета и теперь, разминаясь, прохаживался по блиндажу там, где это было возможно.

Я вернулся на свое место. Нина Сергеевна, сняв шинель, снова уселась к столу. Оля устроилась у обломка зеркала и переплетала косы. Несмотря на всю сложность ухода за головой в условиях жизни в землянке, с косами она не расставалась. Покончив со сводкой, Голубовский шелестел забранным у меня номером «Красной звезды». В хозяйственном углу негромко позвякивал посудой Сиволобов.

— Второй Украинский уже в Румынии. Там благодать, весна, — перелистывая страницу газеты, заметил майор.

— А у нас зима, холодрыга, — сказала Оля.

— Хотя до Крымского побережья рукой подать, — добавила Нина Сергеевна.

— Война в Крыму, все в дыму, как ни обидно, ничего не видно, — глупо сострил Лютиков.

— По существу, мы уже в тылу, — сказал Саша.

— Да, в тылу?! Ничего себе, а дает, как на передовой, — покачал головой Лютиков.

— И не поверишь, что где-то теплынь, — неожиданно отозвался Сиволобов.

Прежде я не замечал, чтобы он встревал в офицерские разговоры, но тут, видно, не выдержал.

И вновь наступила томительная тишина. Оттого что где-то уже сияло солнце и шло движение, пусть и опасное, пусть фронтовое, здесь, на берегу неприветливого мелкого залива, в едва согревающихся землянках, делалось особенно муторно, хотя сейчас об этом уже никто не говорил. И вдруг молчание нарушил Саша:

— Братцы, а ведь вы ничего не знаете. Думал не говорить, да уж ладно… У меня сегодня день рождения.

Все, кто был в блиндаже, с удивлением посмотрели на Сашу, словно не верилось в то, что здесь с кем-то может происходить такое домашнее событие.

Нина Сергеевна оторвалась от чертежей:

— Сколько же вам стукнуло лет, Саша?

— Не имеет значения. Много, но это факт.

— Интересно. У человека день рождения, и где, на Сиваше?! Думал ли ты когда-нибудь, Саша, что станешь праздновать свой день в землянке на берегу Гнилого моря? Ах, у нас в Раздане день рождения!..

Остановившись против Саши, маленький Потекян даже закрыл глаза, по всему видно припоминая, что за дни рождения устраивали у него дома.

— Вообще-то, как ни говори, а факт серьезный, — посмотрев в мою сторону, заявил Голубовский и аккуратно сложил газету.

— Отпразднуешь тут, как же! — словно отвечая Потекяну, пробурчал Саша.

— День рождения, — задумчиво проговорила Оля. — А у меня в старый Новый год. Мама всегда печет пирог с яблоками, и елка до того дня стоит.

Только Лютиков, не обращая внимания на проявленный интерес к Нагорнику, продолжал корпеть над своими кальками.

Нина Сергеевна все еще смотрела на Сашу. Скорее всего она думала о том, что он принадлежал к той категории людей, возраст которых трудно определить. Сколько ему могло быть лет, этому добродушному увальню?

— А что?! — задал сам себе вопрос Потекян. — Почему бы нам не отпраздновать твой день рождения, товарищ капитан Саша?.. Прошу внимания! Наблюдайте иллюзион!

Поскрипывая сапожками, которые он носил только в помещении, Потекян направился к своему дальнему столу и вытащил находящийся под ним вещмешок. Еще мгновение, и, вынув из него большую темную бутылку, он поставил ее перед Сашей.

— Прошу! Красное полусухое. Не наше, конечно, вино, но все-таки… Не спрашивай, где достал. Твоя, Саша. Распоряжайся. День рождения у человека, товарищи!

— Слушай, Потекян… Ты в самом деле?.. — Саша как будто даже несколько потерялся. — Я же только… Хотя и у меня есть немножечко…

Он поднялся и, подойдя к висевшей на стене шинели, вынул из кармана наполовину наполненную прозрачной жидкостью аптечную бутылочку, в каких обычно отпускают, микстуру.

— Вот. Ношу на случай окоченения в пути. Не много, но ректификат.

— Жертвую бутылку водки. Берегла для дня наступления! — воскликнула Нина Сергеевна.

— О-о-о! — издал оценивающий звук Голубовский.

Не ожидавший такого горячего отклика, Саша застеснялся.

— Может быть, не стоит, Нина Сергеевна?

Но она решительно запротестовала:

— Никаких разговоров! Необходимо отметить.

— Был бы тут подполковник, он бы вам отметил, — не оборачиваясь, со своего места бросил Лютиков.

— Ничего подобного. Угрюмцев не стал бы протестовать, — заявил Голубовский.

— Не стал бы, — подтвердил сам Саша. — Подполковник — человек.

— Как старший, — объявил поднявшийся Голубовский, — разрешаю передышку по случаю рождения капитана Нагорника и вношу банку щуки в томате. Сиволобов, хлеб у нас есть?

— Хлеб имеется, товарищ майор. Каша еще от обеда осталась. Лучок найдется, я в Николаевке разжился.

— Лучок? Замечательно! — хлопнул в ладоши Потекян. — Поджарить с кашей — шашлыком будет пахнуть.

Оля предложила конфеты. Саша от них категорически отказался. Другие тоже стали говорить, что Оле, почти ребенку, самой необходимо сладкое. Но Оля сказала, что если так, то она уйдет спать. Пришлось уступить. Сбегав к себе в землянку, девушка принесла завернутый в газету-дивизионку кулечек конфет.

Пригласили участвовать в неожиданном торжестве и меня. Что говорить, я не протестовал. Не так-то часто бывало тут подобное.

Сиволобов уже расставлял кружки и чашки — небогатое хозяйство штабных. От карт и бумаг очистили половину длинного стола. Связной подбросил дров в печурку, и труба ее торжественно загудела.

Из землянки Оля принесла еще платок для Нины Сергеевны. На Сиваше они жили вдвоем, бывая в своей маленькой спальне всего по нескольку часов. Нина Сергеевна набросила платок на плечи. Оренбургская белая шаль закрыла гимнастерку с лейтенантскими погонами, и Нина Сергеевна с ее задумчивыми глазами сделалась по-домашнему уютной.

После однообразия, вызванного долгим пребыванием на одном месте и каждодневной, наскучившей одной и той же штабной работой, пришедшей на смену беспрерывному до того наступательному движению, после проведенного сегодня вечера, ничем не отличимого от других долгих вечеров, событие, связанное с днем рождения Саши, конечно же внесло оживление. Я видел, как в предчувствии застолья взбодрился Потекян. Голубовский с какой-то прямо гусарской бравадой руководил действиями связного. Старший по возрасту среди офицеров, когда-то уже служивший в армии, он любил изображать бывалого фронтовика. Инженер-мостостроитель с Урала, Голубовский очень хотел казаться кадровым военным. Гордился тем, что умел внятно докладывать начальству и не без шика козырять. Все еще носили неприглядные шапки, а Голубовский, презирая холод, щеголял в фуражечке с заломленной тульей и надетой чуть набок. Он аккуратно подстригал седеющие виски, которые называл наркомовскими, и проверял в зеркале, как они выглядывают из-под фуражки.

Сейчас, окидывая стол с неприхотливыми закусками, майор выпячивал грудь и собирал за спиной гимнастерку в складки, чтобы она лучше обтягивала талию, одновременно тут же подмигивая Оле и как бы говоря: «Ну что ж, гульнем, а?!»

Хуже всех себя чувствовал Саша, никак не ожидавший, вероятно, что из-за него поднимется этакая кутерьма. Он пожимал плечами, поглядывал на меня и благодарно, несколько растерянно улыбался, как бы говоря: «Ты же видишь — я тут ни при чем. Это они все сами».

И тут Голубовский, кашлянув, несколько парадно начал:

— Товарищи офицеры, солдаты и вольнонаемные воины! Мы с вами привыкли сидеть по ночам. Таковы требования боевой обстановки. Не спит до рассвета Верховный. Не спят, ожидая его вызова на телетайп, командующие фронтами. Не спят корпусные и дивизионные командиры и их штабы. Не спим и мы — мозг инженерных войск. Но сейчас… Мы выполнили все, что нам приказывали. Противник прекратил огонь. На нашем участке все в порядке, хотя мы и каждую минуту готовы… — Голубовский вынул платок, кашлянул в него и продолжал: — Но я не о том. Сегодня особая ночь. Офицер с острова, то есть с нашего переднего края, презирая обстрел и непогоду, прибыл к нам с донесением. Мне стало известно, что у капитана Нагорника день рождения. Предлагаю отметить этот факт из жизни нашего друга. Он храбрый человек…

— Замечательный человек! Правдивый, — перебил его Потекян.

— Зачем перехваливать! — развел руками Саша.

— Давайте, давайте к столу! — заторопила Нина Сергеевна. Протянула руку и усадила меня. Потом оглянулась. — А вы что, Лютиков?

— Действительно. Ты что, против, младший лейтенант? — повернулся к нему и Потекян, увидевший, что чертежник не трогается со своего места.

— Нет, если все… За товарища капитана я… — поднялся с табуретки Лютиков. — У меня только печенье. Не знаю, подойдет ли?

— Почему не подойдет?! Давай, что есть. Женщины с чаем съедят, — продолжал неугомонный южанин.

Лютиков вынул из ящика стола початую пачку печенья, добавил ее к общему угощению, объяснил:

— Тут у меня начатое…

— Какая разница, доедим.

— Печенье, понятно, не закуска, — сказал Голубовский. — Вот баночная колбаса, то вещь.

— А если еще с луком!.. М-м-м!..

— Вы, товарищ капитан, правда как на Кавказе, — восхитилась Оля. — С вами не соскучишься.

— Зачем скучать?! Не надо скучать, Олюшка. Ничему не поможет.

Голубовский сосредоточенно разливал водку в составленную разнокалиберную посуду.

— Можете проверять, допускаю колебание не более пяти граммов.

— Мне только вина, и немножко! — воскликнула Оля, прикрывая ладонью свою чашку.

Потекян с готовностью взялся за темную бутылку.

— Хватит, хватит, — взмолилась Оля.

— За нашего Сашу Нагорника! За воина и человека! — стоя провозгласил Голубовский. Уже собираясь выпить, он бросил взгляд на Сиволобова: — А что же, старый солдат? Давай свою посудину.

— Слушаю! — связной мигом принес и протянул большую эмалированную кружку, которой давно обзавелся где-то в пути. — Здравия желаю, товарищ капитан!

Не раз я уже отмечал про себя, что Сиволобов с некоторых пор усиленно употребляет выражения служивого солдата. Началось это, когда в газетах стали писать о доблести старых фронтовиков, знавших дисциплину и отличавшихся геройством. С тех пор связной штаба, которому давно перевалило за сорок, усердно употреблял слова, с которыми когда-то обращался к фельдфебелю и батарейному командиру. Видя, какое это производит впечатление на нынешних офицеров, Сиволобов стал даже несколько перегибать, злоупотребляя разными «так точно», «честь имею» и еще «не могу знать…». Будь возможность, он, наверно, выписал бы из деревни своего «Егория» и нацепил бы крест на грудь рядом со сталинградской медалью. Неглупый связной понимал, что его — бывалого солдата — начальство легко отличит от других, а следовательно, и проявит о нем заботу.

Браво опрокинув в себя налитое в кружку и отрапортовав: «Благодарю покорно!» — Сиволобов отошел закусывать в свой закуток.

А за штабным столом оживленно переговаривались.

Оля вспоминала: когда была маленькой, в день ее рождения все, кто приходил, сперва ее целовали, а через полчаса получалось — будто ее и нет в доме.

— Я убегу и плачу. Только мама потом вспомнит.

Голубовский убеждал Олю, что она и сейчас маленькая и ничего не понимает в жизни. Потекян всех звал к себе в Армению и клялся, что любой, кто к нему приедет, будет принят как брат и сестра. Налегавший на еду Лютиков рассказывал, что у них в Воронеже до войны пива продавалось какого хочешь. Хоть залейся.

— Ну и жизнь была! — иронизировал Голубовский.

— Да, хорошо, и закуски хватало, — соглашался лишенный юмора младший лейтенант.

— Вы понемножку, понемножку… — просил не спешить Саша Нагорник, желавший подольше продлить удовольствие. — Горячительного-то всего…

— Я думаю, в случае чего найдется еще что-нибудь у дорогого Лютикова, — бросил пробный шар Потекян.

Но чертежник торопливо запротестовал:

— У меня нет. Нету, нету… Горючего никакого.

— Есть. Я знаю, — негромко, но так, чтобы слышал младший лейтенант, сказала Голубовскому Оля.

— О, видали, она знает! Больше меня знает, — ища у меня сочувствия, возмутился Лютиков.

— Давайте за нашу штабную компанию! Чтобы не терять друг друга! — подняв свою чашку, продолжала Нина Сергеевна.

— Куда торопишься, Ниночка, ведь именинник просил, — покачал головой Голубовский.

— Хорошо бы вообще не расставаться, — мечтательно произнес Саша.

— Я всю жизнь спешила, — рассмеялась Звонцова. — Я ведь из кронштадтских. У нас все торопятся. С переправы надо бежать на поезд. С поезда на переправу… Все так. Раз как-то иду… В Мурманске это было. Редкий день выпадал солнечный. Люди гуляют, а тут, смотрю, какая-то старушка с сумкой обогнала меня. Дальше иду, она уже бегом навстречу. Я остановила. Извините, спрашиваю, бабушка, вы не из Кронштадта?.. А она мне: как признали, или знакомая?.. Да нет, говорю, я наших везде отличаю — они бегают.

За столом посмеялись и с легкой руки Нины Сергеевны начали рассказывать истории. Истории были и забавные, и трогательные. И все лишь о жизни в довоенные дни, теперь казавшиеся почти сказочно беспечными.

Никто не смотрел на часы, и никому не хотелось идти спать. Когда поднимались наверх покурить или за иной надобностью, то, возвратившись к теплу, сообщали, что на Сиваше спокойно, нет в небе немецких «люстр», да и запускать их нет смысла, потому что над переправами стоит густой туман.

Как единственная курящая женщина, Звонцова попросила разрешения закурить за столом.

— Хорошо, — сказала она, затянувшись и выпустив дым. — Очень хорошо, что у вас сегодня день рождения, Саша. Вовремя.

— Необходимая душевная разрядка, — добавил Голубовский.

Расчувствовавшийся Потекян протянул Саше небольшой, размером с перочинный нож, кинжальчик в маленьких ножнах с серебряным черненым узором.

— Возьми, пожалуйста, от души, Саша!

Но Нагорник с поспешной категоричностью отвел руку дарившего.

— Подарков не возьму, что вы, братцы!

Однако Потекян был не из тех, кто, приняв решение, легко отступал, и кавказский кинжальчик оказался в красной, обветренной руке Саши Нагорника.

Пришло время что-то дарить и мне. В полевой сумке у меня лежала изрядно почитанная книжка стихов о любви, чудом доставшаяся мне с полгода назад. Было там и стихотворение о верности женщины, верящей в жизнь пропавшего на войне друга, когда верить уже было нечему. Стихотворение это знали наизусть на всех наших фронтах. Почему-то особенно близким себе его считали офицеры. Я вынул книжку и положил ее на стол перед Сашей.

— Дарю, капитан!

— Ну, — неуверенно пробормотал Нагорник. — Это ты, знаешь, зря. Ты же сам вроде там что-то пишешь.

— Бери, бери. Не отказывайся.

Он полистал книжку, вздохнул.

— Спасибо. Тогда уж надпиши.

— Я же не автор.

— Все равно. Знаешь, — продолжал Саша, чокнувшись своей кружкой о мой граненый стакан, — когда мне было лет двенадцать, я думал, что все писатели уже умерли.

— Этот живой и молодой, — сказал я, беря книжку.

Отыскав чернильный карандаш, я написал на обратной стороне обложки: «Саше — капитану Нагорнику. Желаю, друг, следующий день рождения встретить в час мира». Все-таки это здорово, что сегодня состоялся его день рождения! Именно что-то такое нам сейчас требовалось. И хотя я берег эту книжку, для Саши мне ее сейчас не было жалко.

Он принял ее почему-то опять со вздохом. Снова буркнул: «Спасибо» — и, отыскав свою сумку, упрятал в нес книжечку.

Немногим позже, чуть захмелев, скорее, наверное, от тепла, чем от выпитого, и вообще от растрогавшего его внимания, Саша, поднявшись, благодарил всех, а Голубовскому сказал:

— Ты голова, товарищ майор! Да так…

Хотел, кажется, еще что-то сказать, но, не придумав, махнул рукой и опустился на место.

В два часа ночи, как это и полагалось, трижды мигнуло электричество, и вскоре умолк глухо слышимый отсюда движок. Знающий службу Сиволобов поставил на стол заранее запаленные керосиновые лампы. Погасло электричество, и на стенах блиндажа закачались скошенные тени. В блиндаже сделалось по-деревенски уютно.

— Как на даче, — сказала Оля.

И вдруг ей захотелось танцевать. Оля вздохнула, вслух посетовала на то, что нет музыки. Да и будь бы она, не было места.

— Как это нет места? Нет музыки? Что ты, Олюшка!

Из-за нашего застолья выбрался капитан Потекян. Отойдя чуть в сторону, он взмахнул руками с тонкими смуглыми пальцами, встав на носки сапог, пошел плясать, сам себе напевая и потребовав от других:

— Хлопайте, други!.. Асса, асса!..

Это было поразительное зрелище. Потекян танцевал на пространстве пола едва ли больше квадратного метра, где умудрялся и ходить кругом, и выкидывать коленца, и загибал несуществующие рукава. Прямой, с тоненькой талией, как выточенный из дерева солдатик, он при этом так зажигательно напевал, что, наверное, всем, кто на него смотрел, виделся пляшущим в черкеске, и будто слышался маленький кавказский оркестр. Сидящие за столом старательно били в ладоши, а Нина Сергеевна и Голубовский стали подпевать танцующему.

Под конец, выдав стремительную пляску, Потекян прокричал какие-то непонятные слова и, неожиданно встав на одно колено и склонив голову, замер в этой позе перед Олей.

Ему шумно зааплодировали. Казалось, он нисколько не устал, потому что, поднявшись, дышал ровно, хотя и порывисто. Тут же обратился к восхищенной Оле:

— Иди, княгиня Ольга! Станцуем с тобой танго. Хватит места, хватит… И музыка будет.

Все дружно закричали:

— Иди, Оля!.. Просим!.. Ну, Оленька?!

Уступив требованиям, Оля, смущенно улыбаясь, пробралась к капитану. Потекян задал мотив известного до войны танго и велел петь всем. Его послушались и старались, как могли. Обняв девушку за талию, Потекян выделывал поразительные па. Танцуя почти на одном месте, он то прижимал Олю к себе, то отбрасывал, не отпуская, однако, из рук, то перегибал ее и наклонял головой чуть ли не до полу. Все это проделывал с таким артистическим юмором, что привел в восторг весь наш импровизированный оркестр. Не выдержав, воскликнул и Лютиков:

— Вот это да!.. Ну, капитан! Циркач!

Все засмеялись. Музыка оборвалась. Оля, подыгрывая Потекяну, опустилась на табуретку и будто бы в изнеможении откинулась к стене.

Им захлопали.

— Браво, браво!.. Бис, бис!.. Превосходно!..

В этот момент из-за стола поднялся Саша, перед тем как будто о чем-то задумавшийся.

— Ребята, а ребята! — заговорил он знакомым плачущим голосом. — Ребята, хорошо вам, а?! Хорошо, ну скажите?.. — Саша вопросительным взглядом обвел всех, кто был в блиндаже. — Вижу, ведь неплохо вам, маргаритки-лютики, мои дорогие… Ты великий комик Чаплин, симпатичный Потекян, а я… Режьте меня, ребята, четвертуйте… — неожиданно взмолился Нагорник. — Что желаете, то и делайте… Не родился я сегодня, ребята… В мае меня мама родила на свет. Потому и маялась со мной всю жизнь. Именины тоже отмечались в декабре… Так что вот… Пришел я сюда, согрелся, и вижу — вы такие все скучные. Такие героические люди, а нос повесили. Думал, как ваше настроение поднять… Думал, думал и додумался. Бейте меня, товарищи!.. Каюсь, виновен.

Произнеся это ошеломительное признание, Саша Нагорник опустился на место и взялся за голову с видом поздно раскаявшегося преступника.

В блиндаже наступила томительная тишина. Стало слышно, как сипели керосиновые лампы. В отдалении, с полуоткрытым ртом, замер Сиволобов, с интересом ожидавший, что последует дальше.

Молчание неожиданно нарушил Лютиков.

— Ух, ловко! — ехидно захохотал он. — Ну и провел всех капитан! Ах, номер!..

Саша оторвал руки от головы и развел их, что вместе с виноватым выражением лица должно было, вероятно, означать: что поделаешь, попутал черт, бывает…

Но тут вдруг стоявший вблизи Потекян ударил ладонью по столу и, сверкнув горячим взглядом в сторону Лютикова, воскликнул:

— Почему говоришь — провел?.. Никого не провел. Правильно сделал, товарищ капитан Нагорник. Какая разница… Сегодня день рождения, завтра?.. Кровь согрелась, жить хочется, воевать до победы хочется!.. Не жалко вина. Было бы еще. За твое здоровье, дорогой Саша… Молодец человек!..

— Нет, в самом деле недурно, — потянулась за новой папиросой Нина Сергеевна. — Сочинитель!

— М-м-м, да, — многозначительно произнес Голубовский, еще не решив, как ему следует отнестись к Сашиному розыгрышу.

Не выдержав, я громко расхохотался. Откровенно говоря, мне понравилась Сашина озорная выдумка.

А потом, как это порой случается в компании, на какой-то миг наступила тишина. Именно в эту минуту до нас донесся странный непрерывный гул, смешанный с неясным стрекотанием. Так гудит по ночам работающий вдали трактор.

— Что это? — встревоженно спросила Оля.

Все, кто был в блиндаже, мгновенно забыв про Сашу, напряженно прислушивались к звуку, который понемногу нарастал и все приближался и приближался. Торопливо надев шапку, Сиволобов заспешил вверх по лестнице. Гул усилился. Сквозь него слышалось лязганье металла, а связной уже стоял на виду у нас и, пораженный открытием, докладывал:

— Товарищ майор, кажись, танки гремят.

— Танки?!

Настоятельно запищал зеленый ящик телефонного аппарата. Голубовский устремился к нему, поднял трубку.

— Тюльпан слушает… У аппарата Девятый. — На несколько секунд майор умолк, а затем быстро и четко, с небольшими промежутками, стал повторять: — Есть!.. Есть!.. Есть!..

Голубовский положил трубку. Он был похож на военачальника, принявшего серьезное решение. Кинув взгляд на жаждущих поскорее узнать, что он услышал, чеканя слова, произнес:

— Полная боевая готовность. Приказано всем по местам! Началось. Танки идут на переправу. Сосредоточение на крымском берегу… Подполковник Угрюмцев на НП начинжа.

Взволнованные, все поднялись из-за стола. Ведь этого часа ждали так долго. Я увидел устремленные на меня вопросительные взгляды. Я-то ведь, кажется, должен был знать о намеченной операции. Потому, наверно, думали они, и задержался тут. Но и я, к стыду своему, не был осведомлен о времени выхода танковой армии на боевой рубеж, хотя о том, что танки в огромном количестве прибыли к нам на фронт, мне было известно.

— Нет, ребята, я и не знал, что сегодня… — сказал я.

— Танки!.. Значит, наступление. Замечательно!..

Потекян бросился к выходу. Вверху опять приоткрылась дверь — рев и лязганье идущих к переправе танков послышались громче.

— Наконец-то! — вырвалось у Звонцовой. — Танки, товарищи!.. Вот и дождались. Пойти послушать.

Она схватила свою шинель и стала ее торопливо надевать. Не позабыла и папиросы. Но не успела Нина Сергеевна одеться, с лестницы пулей слетел Потекян, кинулся к Нагорнику, обнял его за плечи.

— Ах, хитрый Саша!.. Ты знал, ты знал!.. Потому и устроил… Почему не сказал? Понимаю… Спасибо, капитан!..

Саша стоял обалделый, пытаясь улыбнуться и не зная, как ему принимать благодарность Потекяна. Конечно же он-то, не отлучавшийся с сивашского острова, ничего не мог знать о готовящейся танковой переправе. Он бросил взгляд на меня. Глаза его, одновременно и счастливые и виноватые, говорили: не разубеждай. Пусть так и думает.

А гул идущих танков, рев их моторов, лязганье гусениц все нарастали. В звуках, доходящих до нас, мы не услышали, когда снова заработал движок. Но вот и снова: сперва сделались рубиновыми нити накала в стеклянных пузырьках, а затем, мигнув, вспыхнуло электричество, в котором померк огонь керосиновых фитилей. Стало ясным, что ночи на Сиваше сегодня не будет. Готовый к исполнению любого приказа, стоял уже одетый в шинель и подпоясанный солдатским ремнем связной. Жмурясь от света, спешившая наверх Звонцова подошла к Нагорнику.

— Саша, — сказала она, — вы и вправду добрый вестник, дайте я вас поцелую, именинник! — и она рассмеялась, как, помнилось мне, не смеялась давно.

— Да нет, я же так… — растроганный капитан тоже натягивал шинель.

— Я пойду на остров, товарищ майор, разрешите?

— Как же пройдешь, а танки, тьма… Смотри…

— Ничего, доберусь как-нибудь. Разрешите идти?

— Действуйте согласно обстановке, — ответил ему по-уставному вытянувшийся Голубовский. Он вспомнил, что сейчас оставался за подполковника.

Сиволобов за эти минуты успел побывать на воздухе и снова вернуться назад.

— Мать родную не узнаешь, такой туман, товарищ майор, — доложил солдат. — Угадало, что ли, командование? В самый раз для переправы. Ничего немцу ниоткуда не увидать.

— Я на мост, товарищ майор, разрешите?

Это вслед за ушедшим Сашей отрапортовал уже сменивший сапоги и одевшийся Потекян.

— Давай. Сообщай обо всем, и почаще.

Казалось, безучастным к происходящему оставался только Лютиков. Буквально выполняя приказ «все по своим местам», он снова сидел за калькой. Неприметное лицо младшего лейтенанта выражало усердие и аккуратность.

Оля тоже хотела пойти наверх и уже накинула на голову платок Звонцовой, но Голубовский велел ей оставаться. Машинистка могла понадобиться каждую минуту.

— Побудь, Оля, — сказал он. — Мы с тобой в Крым успеем. Придет утро. Рванутся в бой танки… «Гремя броней, сверкая блеском стали…» — запел он, склонившись над картой, и вдруг засмеялся: — Блеском стали!.. Это надо же — танки-то, которые нужно маскировать?! Ну и сочиняют, атлеты!..

Я тоже надел шинель и подпоясался сверху ремнем с тяжелым ТТ в кобуре. Теперь мне нельзя было отлучаться от оперативников и следовало быть готовым к любому заданию. Повесив через плечо сумку, я взялся за шапку.

Запищал телефонный аппарат, и Голубовский, сняв трубку, уселся, чтобы принимать донесения. Донесения, по-видимому, были хорошие, потому что майор активно кивал головой, повторяя какие-то цифры, и все время подтверждал, что слышит отлично.

Этой удобной для него минутой воспользовался Лютиков. Оставив свой стол и удостоверившись, что майор был целиком поглощен телефоном, младший лейтенант подошел к Оле. На меня, по-видимому, он внимания не обращал.

— Ну вот, теперь все! Ясно тебе, порядочек, — убежденно сказал Лютиков. — Возьмем Крым — и мы в глубоком тылу. Мирово! Война-то уже тут, на юге, видела карту?

— Ну и что? — насторожилась Оля.

— То, что я тебе говорил. Решай, пока не поздно.

— Я уже все сказала вам, товарищ младший лейтенант.

— Во как! Подумай лучше.

— И лучше подумала.

— Чумичка, — Лютиков неодобрительно помотал головой. — Мы же день-два — и в Крыму… А наши где?.. В Румынии. Войне вот-вот и конец. Ты вольнонаемная, можешь куда хочешь… Я тебя в Воронеж, в свою комнату, направлю, а потом и сам. Устроимся в жизни, в том не сомневайся. Можем и тут записаться, по-фронтовому.

— Лютиков, прекратите, кажется, я вам…

— Так я же не нахальничаю. Предложение по-культурному. Ты только согласись на то…

— Ну как вы, действительно, можете! — Щеки девушки вспыхнули, она кинула взгляд в сторону Голубовского, наверно ища у того защиты, но, увидев, что майору сейчас не до нее, твердо продолжала: — Вы же мне не нравитесь, Лютиков. Поймите, не нра-ви-тесь!

— Глупство это все. Я тут самый молодой и холостой единственный… Погоди, зажмет тебя какой-нибудь из начальства, не то потом запоешь…

— Лютиков, замолчите! — уже почти крикнула девушка.

— Молчу, молчу. Могу и по стоечке… Только я тебе вот что скажу, — шипел Лютиков: — После войны вы — фронтовые — никому нужны не будете. Это факт. Вспомнишь лейтенанта Лютикова.

— Младшего лейтенанта, — зло поправила Оля.

— Ничего, и сержанту будешь рада.

— Идите вы к черту, Лютиков! — вскричала Оля, сама испугавшись своей вспышки. Хорошо, что в эту минуту наверху приоткрылась дверь и гул танков заглушил ее слова.

На лестнице показалась Нина Сергеевна.

— Лютиков, Оля! — позвала она. — Идите наверх, послушайте, что там делается!..

— Мне и так все ясно. Наступление наших войск… Не в первый раз, — сказал Лютиков.

Обрадованная появлением Звонцовой, Оля рванулась к лестнице.

— Я только на минутку, товарищ майор!

— Раздетая, Оля?! — прокричала ей вслед Нина Сергеевна.

— Вот дурость! — покачал головой младший лейтенант и, полный служебного достоинства, отправился за свой стол, где и уселся за кальки.

— Да, Тюльпан слушает, — кричал в аппарат Голубовский… — У нас пока все в порядке… Что, что?.. Спасибо за хорошую весть, товарищ Седьмой! — Майор положил трубку. — Ниночка Сергеевна, Лютиков! Звонил подполковник Угрюмцев. Танки уже на том берегу… Наконец-то! Дожили… Значит, и верно, скоро кипарисы и пальмы… Севастополь!.. А там недолго и до победы. Может быть, скоро и отметим ее где-нибудь под Берлином, а, лейтенант Звонцова?!

— Может быть, и отметим, — вздохнув, кивнула Нина Сергеевна. — Может быть, и скоро.

Я поднялся наверх и, встав на бруствер, напрасно пытался что-либо разобрать в кромешной мгле ночного тумана. Видно совсем ничего не было. Гремя железом, танки продвигались в полной темноте, и если сигналили друг другу, то заметить это можно было бы лишь на самом близком расстоянии. Отсюда, вслушиваясь, можно было только догадаться: вот они идут по дороге, подходят к переправе и гуськом, один за другим, на должном расстоянии, ползут, приближаясь к крымскому берегу. Я тоже был сапером. Переправа с первого дня строилась на моих глазах, и сейчас мне, как и любому саперному комбату, командирам рот, взводов, отделений и солдатам, передавалось волнение: выстоит ли, выдержит ли стоивший стольких труда и крови наш мост?!

Уже несколько дней, понемногу, на южный берег переправлялась тяжелая артиллерия. Теперь двигались танки. Утром, через два-три часа, должно начаться наступление. Как-то оно удастся?! Враг станет сопротивляться до последних сил. Ведь после крымской равнины, а потом гор и перевала, дальше — только море. Если все пойдет как должно быть, через неделю-две эти сивашские берега станут прежней пустынной степью на неуютной земле, которой не верится в то, что так недалеко отсюда Крым с его теплыми скалами и ласковым солнцем. Но сейчас я был неколебимо убежден в том, что скоро увижу южный край другой, недалекой земли, с белыми домами над крутизной обрывов и бирюзовым, таким памятным с юности, Черным морем.

Шинель моя сделалась сырой, и я решил спуститься к теплу и свету оставленного блиндажа.

Сходя по лестнице, увидел Нину Сергеевну, сидевшую на табурете. Она не обернулась и не посмотрела в мою сторону. Сидела, не сбросив шинели и замерев, невидящими глазами смотрела куда-то в затемненный угол штабного блиндажа. Владевшее ею недавно возбуждение прошло. О чем она сейчас думала?

За спиной моей взвизгнула дверь, и, умудрившись обойти меня на узкой лестнице, вниз сбежала Оля. За ней на миг в блиндаж прорвался гром тянувшихся к переправе танков. Радостно, совсем как-то по-девчоночьи, Оля выпалила:

— Потрясающе!.. Все идут и идут… Слышите, сколько их?! Ура, наступление!.. Вылезем и мы из этой земли!

Да, я навсегда запомнил ту необыкновенную ночь и туманное грозное утро на Сиваше. Мы все верили в победу и в то, что доживем до нее. Никто из нас не хотел погибать, но никто не думал о том, что все пережитое нами много позже историки назовут героической битвой за Крым.