Тяжело дыша, они приходят в комнату отдыха. Их щеки пылают. Это, должно быть, самый рискованный поход за сливками для кофе за всю историю человечества.

Дориан закрывает за собой дверь, и Энн проверяет вентиляционные отверстия – все они слишком узки для жуков. Толщина стен идентична толщине стен любой из лабораторий, поскольку пространство в ПСиОСИ было создано с расчетом на то, что его можно легко изменить. «Холодная кузница» должна была стать примером того, на что способны «специальные проекты». С учетом правильных настроек, конечно.

Энн не успевает и рот открыть, как Дориан оказывается сверху, и его руки начинают блуждать под ее одеждой. Они оба вспотели, пока ползали по вентиляции. Энн чертовски голодна и хочет знать, где находятся эти батончики. Сейчас ей не до эротики, хотя она подозревает, что Дориан умеет найти эротизм в самых странных обстоятельствах. Она уже сталкивалась с подобным на поле боя – несколько солдат клялись, что имели отличный «военный домкрат». Векслер никогда не пробовала экстремального секса и не собирается начинать сейчас.

Она отказывается, и Дориан не протестует.

Наверное, это то, что ей нравится в нем больше всего. Он лучше остальных ее бывших партнеров понимает границы – и, конечно, лучше, чем Блю.

– Извини… я увлекся, – произносит он. – Просто рад, что все еще жив.

В старшей школе Энн прозвали синтетическим фетишистом, и Блю была мечтой, которая стала реальностью. Когда они начали использовать тело Маркуса, чтобы спать друг с другом, Марсалис была ненасытна, будто раньше никогда не трогала другого человека. Тот факт, что Блю не родилась мужчиной, беспокоил Энн, но партнерша быстро и восхитительно адаптировалась к своей роли и смогла удовлетворить нужды Энн теми способами, которыми это не могли сделать другие.

Через какое-то время Блю начала желать встреч с Энн лично, в своем чрезвычайно смертном теле. Только вот Векслер любила Блю за синтетическое совершенство, а женское тело мало ее возбуждало. По крайней мере, так она сказала сама себе.

Теперь Энн понимает, что так было потому, что она не могла смотреть, как умирает Блю, и при этом знать, что переживет свою любовницу. Это очень сложно. И чем прочнее становилась их связь, тем болезненней была бы утрата. Энн порвала с Блю единственным в своей жизни подлым поступком.

– Эй, нам нужно поговорить, – говорит Дориан, прерывая ее мысли. Она моргает и оглядывается на комнату отдыха:

– Извини… Э-м-м, нам нужно достать припасы и вернуться к вопросу о чертовой безопасности.

– Энн, остановись, – просит Садлер и подходит к ней, прикасаясь к плечам. – Ты понимаешь, что если мы снова вернемся к припасам, нам придется сделать дюжину таких вылазок.

Векслер смотрит ему в глаза. Дориан улыбается, будто долго ждал, чтобы сказать эти слова. Ей это не нравится.

– Эй, – отвечает она. – Я же сказала, не сейчас. Нам нужно достать энергетические батончики и вернуться к…

Энн останавливается, шагает к шкафам и открывает их один за другим, находя в основном пустые полки. Она видит пластиковую посуду и кофейный сервиз, но батончиков там нет. Женщина поворачивается к Дориану.

– Вот что мы можем вытащить из ПСиОСИ, – Садлер хлопает по картонной коробке, наполненной пакетиками с порошкообразными растительными сливками, и указывает на количество. – Здесь две тысячи пакетов. В одном пакете пятнадцать калорий… Получается, всего тридцать тысяч калорий.

Энн борется с зевотой. Она не о сливках говорит.

– Есть другие припасы, – напоминает она. – Ты сказал, что здесь есть батончики.

– Мне нужно было поговорить с тобой наедине, и я думаю, что сливки оправдают себя, – он делает паузу, а затем продолжает: – Человек может существовать при диете в триста калорий в день, а у вас десять человек, так что их хватит на десять дней пропитания. Теперь я хотел бы, чтобы ты представила, как это будет.

Он поднимает руки к лицу – стройные пальцы пианиста, которым она позволяла себя касаться.

– Во-первых, мы вскроем эти пакеты порошкообразных гидрогенизированных масел и засыплем их в наши рты, словно песок, – с улыбкой модели, изображенной на упаковке, он показывает, как это будет выглядеть. – Двадцать пакетиков в день. Принимайте их, как вам угодно. Но они не заполнят желудки, и вскоре мы начнем голодать. Предполагая, что мы не бросимся друг на друга, мы с тобой все равно выйдем в поисках припасов, но с каждым днем будем все медленнее и глупее в своих попытках перехитрить самые совершенные машины убийства, которые когда-либо рождались.

Энн переполняет чувство отвращения, и она не пытается это скрывать. Он даже предположить не может, кем она его считает.

– И что? Это просто означает, что мы должны достать больше продуктов из жилых отсеков.

– Ты, наверное, забыла об участке со сниженным давлением между этими местами, – говорит Дориан. За исключением подергивающейся щеки, лицо его сохраняет спокойствие.

– Ты ничего не знаешь об этой станции, черт возьми, так что не надо со мной так разговаривать, – отвечает Энн низким голосом. – Я здесь глава службы безопасности. «Титус» снова работает. «Джуно» тоже. Мы можем восстановить давление через ремонтную шахту и ползти дальше.

– Послушай, дорогая, – протестует Дориан, и в его прекрасной улыбке появляется нотка раздражения. – Ты, может быть, и глава службы безопасности, но я оцениваю риски целого квадранта. Я видел десятки тысяч этих корпоративных тунеядцев. Ты знаешь, что получается, когда туповатые обыватели оказываются в кризисной ситуации? Ты думаешь, случается чудо? Нет! Они поворачиваются друг против друга!

– Как и ты сейчас? – Энн делает шаг в его сторону. Она без особых усилий могла бы выбить коленные чашечки этого болвана.

Садлер качает головой:

– Чтобы от кого-то отвернуться, в первую очередь ты должен быть на их стороне. Единственный человек в моей команде, Энн, это ты. Ты можешь вернуться к своей самоубийственной миссии, – говорит он, убирая прядь волос с ее лица. – Или мы можем пойти за угол, надеть два скафандра, пройти через зону стыковки и просто уйти.

Энн резко отталкивает его руку. Какой коварный кусок дерьма! Она сжимает кулаки, но директор одаривает ее безмятежной улыбкой.

– Подумай об этом, – продолжает он. – Спустя неделю криосона ты будешь уже на геосинхронной станции.

Энн больше не может смотреть на него, иначе она врежет с такой силой, что у него искры из глаз посыплются. Векслер отворачивается и массирует виски.

– Или, – говорит она сквозь стиснутые зубы, – ты можешь пойти к черту.

У него нет возражений. В комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Энн – она пытается контролировать себя и успокоиться. Теперь Векслер массирует глаза – они болят от недостатка сна. Это не его вина, что он паникует. Он гражданский. Любой нормальный человек в такой ситуации начнет задавать вопросы. Зря его сюда послали – у него ведь нет специальной подготовки.

Когда она поворачивается, чтобы сказать ему об этом, в лицо ей прилетает один из алюминиевых стульев.

Голова Энн звенит от удара, и она шатается, отчаянно пытаясь понять, что произошло. Ее скула горит от боли, и она только начинает приходить в себя, как вдруг Садлер бьет ее снова. На этот раз удар приходится прямо в челюсть, ломая ее. Женщина падает на землю, брызги слюны и крови разлетаются по палубе. Энн обращает внимание на что-то белое. Языком она чувствует во рту острые осколки и понимает, что это один из зубов. Она хочет вдохнуть, чтобы выкрикнуть, но голая нога Дориана бьет ее в грудь.

Воздух со свистом вырывается из легких. Векслер задыхается и перекатывается на живот, чтобы защитить лицо. Это не может закончиться вот так. Она обхватывает руками голову, и тогда новый удар стулом приходится прямо по пальцам. Энн никогда еще не испытывала такой боли, даже на военной службе. Инстинктивно она подтягивает руки под себя и с помощью оставшегося воздуха кричит ему остановиться, хотя готова к смертельному удару.

Вместо этого Садлер пяткой вдавливает ее колено в пол, и она чувствует, что внутри ноги что-то ломается. Затем директор поднимает стул и колотит ее босые ноги и лодыжки, как будто хочет полностью раздробить кости.

Ее удивление превращается в ярость.

Энн пытается схватить его разбитыми руками, отчаянно отталкиваясь сломанными ногами. Дориан легко уворачивается, и на его лице сохраняется все та же спокойная улыбка, что и всегда. Как же Энн хочет вцепиться в его чертово горло! Садлер просто не может победить. Не может победить ее. Только не этот ублюдок. Векслер ползет на локтях; ее сломанные пальцы горят от каждого движения.

– Слишком поздно, Энн, – произносит Дориан. – Жаль, что ты раньше не поняла.

Ее рот и щеки слишком опухли, чтобы произносить слова, но она очень хочет спросить, не желает ли он умереть. Она бы с радостью оказала ему эту услугу. Она вонзит то, что осталось от ее зубов, в его чертовы лодыжки.

– Как научиться быть животным, – говорит он. – Как выжить. Я дал тебе возможность.

Металлическая ножка попадает прямо между лопатками, вызвав в глазах Энн ослепительную вспышку.

– Дал…

Снова удар. На этот раз сильнее и острее. Наверное, это угол металлической стойки.

– …чертову…

Садлер ударяет в последний раз, и хруст костей эхом отдается в ушах.

– …возможность!

Векслер погружается в темноту.

Нет. Энн не допустит, чтобы все закончилось именно так. Она заставляет глаза открыться. Она не чувствует ног. Ее позвоночник сломан? Нет. Тогда бы она была без сознания. Сколько времени прошло?

«Сконцентрируйся, Энн».

Позвоночник не сломан, поскольку все тело вспыхивает от боли, когда Дориан хватает ее за руку и начинает тащить. Может быть, это осколочный перелом. Она видела их раньше. Энн не может кричать – ощущение, будто горло разбили. Как долго он избивал ее после того, как она отключилась?

Это не имеет значения, так как сегодня она не умрет. У нее есть засапожный нож, и Энн собирается воткнуть его между ребер Дориана, после чего поползет обратно в чертову комнату отдыха и будет кричать, прося о помощи. Изнеможение и паника сражаются в уголке ее разума, но она освобождает свой мозг.

«Оставайся хладнокровной».

Помимо звука тяжелого дыхания слышится настойчивое металлическое царапание. Один ее глаз закрыт отеком, но она с трудом открывает другой, чтобы поймать проблеск алюминиевого стула, который поблескивает при каждом шаге длинных ног Дориана. С одной стороны стула, мерцая на матовом металле, стекают капли крови. Пальцы ищут нож, но они настолько разбиты, что у нее просто не получается скоординировать их движение. Энн осознает, что сможет его схватить, только если не впадет в состояние шока.

Если бы она могла просто зацепить рукоять…

Новые врата ада приветствуют Энн, когда Дориан бросает ее на пол и с грацией бального танцора устанавливает стул в середине коридора. Он получает удовольствие от происходящего. Как только Векслер достанет клинок, она сможет разделить с ним радость.

– Ты, Энн Векслер, – стонет Садлер и поднимает ее на сиденье, посылая поток головокружительной боли сквозь ее шею, – ближе всех подобралась к моему сердцу. Я хочу, чтобы ты знала, какая это честь.

Энн пытается в него плюнуть, но слюна скользит по ее подбородку. Дориан сосредоточен на ее лице. Она сосредоточена на ноже.

– Конечно, я любил тебя больше, когда ты выглядела получше.

Будет сложно качнуться в его сторону, но она справится. Она вложит в свой бросок каждую унцию гнева и вонзит лезвие прямо ему в шею. Ее большой палец все еще работает. Так же как безымянный.

– Но ничего не длится вечно. Тебе было суждено пойти этой дорогой, – продолжает Садлер, указывая на выход в ПСиОСИ и шлюз.

Она лучше знает. Она никогда не смогла бы жить с собой в мире, если бы пошла на это. Ее безымянный палец цепляется за ножны и отщелкивает фиксатор. Энн бормочет, манит его ближе. Дориан наклоняется, чтобы расшифровать ее слова.

– Готов поспорить, что ты считаешь меня негодяем. Я прав? – спрашивает он.

Энн уничтожит его. Нож выскальзывает из крепления, плотно прижавшись к ладони. Она никогда не нуждалась в нем раньше – уж точно не с целью убить человека. Однако морпехи научили ее, как вспороть человеку брюхо, как ввести нож глубоко в бедренную артерию и как порезать горло. Осталось только правильно схватить свою жертву.

Дориан вглядывается в ее здоровый глаз с той же ухмылкой, которая когда-то ее очаровала.

– Что? Нечего сказать?

Энн не собирается сдаваться, и если она заставит его наклониться немного ближе, то сможет это доказать. Она что-то бессвязно бормочет, и он наклоняется, чтобы приложить ухо к ее рту.

Садлер был внутри нее. Теперь ее очередь.

Энн взмахивает левой рукой и бьет его по шее. Когда правая рука вытаскивает нож, Векслер борется сквозь боль, чтобы нанести удар остатками своих пальцев. У нее есть только одна попытка, и независимо от того, насколько ей больно, она собирается ею воспользоваться.

Дориан легко освобождается из ее хватки, а нож отскакивает от его скулы. Она уколола его до крови, но этого недостаточно. Садлер задыхается, зажимая лицо, и в недоумении отходит назад.

Этого оказалось недостаточно. Теперь он готов к ее атаке, и она никогда больше не повторит удар. Тем не менее, когда она как в тумане видит результат последней атаки, Энн ощущает удовлетворение. Багровая кровь бежит вниз по руке, по его белой рубашке, и он смотрит на эту дрожащую руку, будто никогда раньше не видел крови.

«Да, чертов мальчик-красавчик. Нож должен был оказаться в твоей шее. Да пошел ты. Будь проклята твоя директорская линия подбородка. Будь проклята твоя симметрия».

Из его глаза катится слеза. Она скользит в рану, которую тут же начинает щипать. Садлер качает головой:

– Почему ты заставляешь меня любить тебя сильнее, когда все уже кончено?

– Если тебе понравилось, – проговаривает Энн сквозь сломанные зубы, – вернись. У меня еще есть.

– Ты до последнего момента держалась достойно, – сообщает Дориан и выпрямляется. – Увы, за тобой уже пришли.

Он исчезает из поля зрения Энн, оставив женщину одну в коридоре. Дверь в комнату отдыха с шипением закрывается, только вот шипение не прекращается. Энн наклоняет голову и видит силуэт одного из чудовищ Блю, который спрыгивает с балок и грациозно приземляется на когти. Ловец делает осторожный шаг в ее сторону, и она дрожит, поднимая нож.

Челюсти зверя выдвигаются; с каждой секундой его обсидиановые зубы кажутся все больше и больше. Он понимает, что ему бросают вызов.

И тогда атакует.

«Я хотела снова тебя увидеть, Блю».