Наутро пришли наши. Первым увидел их Егорыч, когда возвращался с речки Синезерки. Они ехали на машинах. Торопились к Доброводску: там еще продолжались бои.

Егорыч разбудил кудеярцев.

— Наши! Наши идут! — повторял он. — Домой собирайтесь, люди!

Сборы недолги у беженцев, поднялись и пошли, осторожно, чтобы не соскользнуть с потайной кладки. Вот и сухой лес. Идут люди по дороге, выпрямленные, торжествующие. Не то, что к острову пробирались. Свобода!

Сзади притормозила машина, остановилась. Бойцы смешались с кудеярцами, весело переговариваются с ними, а те и плачут и смеются в ответ от счастья.

Из кабинки вышла женщина в гимнастерке. Лицо доброе. «Как у мамы на карточке», — подумал Антоша. Хотел крикнуть: «Мама!», подбежать к ней, да оробел. Стоит, грустно смотрит в сторону.

— Ты что серьезный такой? — заговорила с ним женщина. Антоша молчал, потом неуверенно произнес:

— Я думал, вы моя мама. Егорыч сказал: «Немца прогонят — приедет мама». А она не приехала.

— Бедный человечек! — пожалела его женщина. — Ты что ж, один в лесу, без мамы? Как же ты жил?

— Я не один. Я с Егорычем, — ответил Антоша. — Егорыч, иди сюда! — закричал он.

Но в это время водитель засигналил, и Антошин голос затерялся в шуме сигнала.

— Это меня зовут, — сказала женщина. — Ехать надо.

Она вынула из сумки шоколадку, дала Антоше и поцеловала его.

— До свиданья, малыш! — крикнула она на прощанье. — А мама вернется обязательно. Только жди крепко!

Машина уехала, а он все махал вслед, медленно и раздумчиво. Он махал вслед и другим машинам. И все ждал, вдруг какая остановится, и из кабины выйдет мама. Уже давно разошлись кудеярцы, а они с Егорычем все провожали машины, которые с ревом мчались в Доброводск, где все еще шел бой.

— Пойдем, Журавка, — тихо позвал Егорыч.

Ему и самому хотелось подольше постоять на дороге. Он боялся возвращаться в пустую сторожку, потому что никогда не придут туда больше ни Митя, голубоглазый великан, ни тоненькая, как тростиночка, Наталья.

Егорыч и Антоша пошли медленно, думая каждый о своем. И шли они долго, останавливаясь то передохнуть, то показать дорогу к Доброводску бойцам. За это время бабка Степанида уже успела сбегать к землянкам, где жили последнее время кудеярцы, спасаясь от врага. Теперь она бежала в поселок узнать, что там делается. Она обрадовалась Егорычу, будто давно не виделась с ним, и все восклицала:

— Пришли наши родимые! Вот уж счастье всем нам, вот уж радость!

И про сон свой «вещий» вспомнила:

— Отсекли ему, змею окаянному, голову!

Егорыч улыбнулся. Знал, любила бабка Степанида всякие чудеса выдумывать. Не зря прозвали ее на Кудеяре Степанидой-чудесницей.

— А сейчас-то, сейчас что за чудо мне привиделось! — таинственно начала Степанида. — Спускаюсь это я к Синезерке за водой, гляжу — два зверька стоят на берегу, как два пенька, тянутся, сердечные, кверху. Чисто тебе люди, ждут кого, высматривают. Подошла ближе, они нырь в воду — и скрылись. Не признали, стало быть. Другого высматривали, не меня. И так это у них дивно получалось, ну, чисто люди по ком тоскуют. Чудные звери!

Степанида распрощалась и пошла на Кудеяр, а Егорыч с Антошей спустились к Синезерке.

Как и рассказывала бабка, увидели они на берегу двух зверьков: стоят, будто ждут кого-то.

— Ах вы, опенки бесхвостые! — обрадовался Егорыч. — Это же Сластена с Ворчуном, живы, не затерялись в войне. Стало быть, и у них сердце тоску знает, как у людей!

Антоша позвал зверят. Они прислушивались к голосу, не убегали — узнали.

— Егорыч, ты возьми Сластену, она добрая, а я Ворчуна. Он бедовый, страсть, — совсем как Митя, сказал Антоша.

Выдры не сопротивлялись: обрадовались людям. Домой возвращались вчетвером.

Издалека была видна сторожка. Выстояла беду. Еще крепче вросла в берег.