Джон Уиндэм Живые картины Поули

Я зашел к Салли и показал ей маленькую заметку в «Вечерних новостях Уэстуича».

— Что ты на это скажешь? — спросил я ее.

Она прочла ее стоя, нетерпеливо наморщив свое хорошенькое личико.

— Все это чепуха, — произнесла она наконец.

Мне никогда не удавалось понять, чем руководствуется Салли, определяя, чему можно, а чему нельзя верить. Почему по временам она отмахивается от целого набора неопровержимых доказательств так, словно это не более чем папиросный дым, а потом вдруг фанатически отстаивает непогрешимость какой-нибудь надувательской рекламы, как будто это священное писание, — не укладывается у меня в голове. Как бы то ни было, с этим уж ничего не поделаешь.

В заметке говорилось:

Ноги на концерте

Публика на вчерашнем концерте в Адамс-холле была потрясена, когда во время исполнения одного из номеров программы с потолка свесились две ноги. Все присутствующие оказались свидетелями этого необычайного явления. Во всех показаниях единогласно отмечается, что эти свисавшие до колен ноги были голыми, в обуви типа сандалий. В течение трех-четырех минут они несколько раз двигались взад и вперед под потолком. После чего, сделав как бы толчок в воздухе, они поднялись вверх и исчезли. При осмотре потолка и крыши не было обнаружено никаких следов произошедшего события. Хозяева Адамс-холла не в состоянии дать какое-либо объяснение этому явлению.

— Это еще один случай, — заметил я.

— Ну и что он доказывает? — спросила Салли, видимо забыв, что она не верит в это сообщение.

— Не знаю… пока, — был вынужден признать я.

— Ну вот видишь, — сказала она.

Иногда у меня возникает подозрение, что Салли в глубине души не признает законов логики.

Надо сказать, однако, что большинство людей придерживалось более или менее того же мнения, что и Салли, потому что большинству людей не нравится, когда вокруг происходят непонятные вещи. Мне же начинало казаться, что пора собрать воедино все те факты, о которых в последнее время приходилось отовсюду слышать, и придти к какому-то выводу.

Первым человеком, который столкнулся с этим явлением лицом к лицу — во всяком случае, чье показание было официально зафиксировано первым, — был констебль Уолш. Возможно и до него кто-нибудь уже видел нечто подобное, но решил, что это просто новый вид зеленого змия. Что же касается констебля Уолша, то его представление о безудержном разгуле не выходило за пределы нескольких стаканов крепкого и очень сладкого чая; поэтому, когда он неожиданно увидел перед собой человеческую голову вместе с частью шеи, торчащую прямо по середине тротуара, он остановился и стал ее пристально разглядывать. Но что действительно его потрясло, как утверждал он в заявлении, которое сделал, пробежав километр назад к участку и справившись с охватившим его заиканием, был тот несомненный факт, что голова послала ему ответный взгляд.

Что и говорить, не так уж приятно когда бы то ни было обнаружить на тротуаре голову, но особенно мало удовольствия может это доставить в 2 часа ночи. Что касается остального, то при соответствующем настроении можно поймать взгляд даже мороженой трески в рыбной лавке. Констебль Уолш, однако, не ограничился этим. Он сообщил, что голова открыла рот, «как будто пыталась что-то сказать». Если даже это действительно так и было, ему, конечно, не следовало упоминать об этом: слишком уж все это смахивало на пьяный бред. Однако он настаивал на этой детали, так что после того, как ему устроили врачебный осмотр и с разочарованием принюхались к его дыханию, его отправили назад в сопровождении другого полицейского для уточнения места происшествия. И, конечно, там не оказалось никакой головы, ни следов крови, ни признаков попытки смыть кровь. Так ничем и закончился этот инцидент, не считая нескольких кратких, но выразительных замечаний, которые вне всякого сомнения появились в послужном списке констебля Уолша, отбрасывая тень на всю его дальнейшую карьеру.

Но констебль Уолш не долго оставался в одиночестве. Ровно через два дня жители одного многоэтажного дома были оглушены душераздирающими криками, исходившими одновременно из квартиры № 35, где проживала миссис Рурк, и из квартиры этажом выше, где жила мисс Фаррелл. Сбежавшиеся соседи обнаружили миссис Рурк, истерически выкрикивающую что-то о ногах, которые якобы только что свешивались с потолка ее спальни, и мисс Фаррелл точно в таком же состоянии по поводу того, что из-под ее кровати будто бы высунулась чья-то рука. Однако, не считая несколько дискредитирующего мисс Фаррелл количества пыли под ее кроватью, ни в той, ни в другой квартире ничего необычайного обнаружено не было.

Произошел и еще целый ряд подобных случаев.

По началу мое внимание к ним привлек Джимми Линдлен, который работает, если не будет преувеличением назвать так то, что он делает, в конторе рядом с нашей. Джимми коллекционирует факты. Бедняга считает фактом всякое сообщение, попавшее в газету. Ему безразлично, к какой области относятся эти факты — лишь бы в них был какой-нибудь элемент необычайного. Я подозреваю, что кто-то ему когда-то сказал, что истина никогда не бывает простой, и он сделал из этого вывод, что все, что не просто, — истина.

Я уже привык к тому, что он входит ко мне с преображенным вдохновением лицом, и научился не обращать на это почти никакого внимания. Поэтому, когда он принес мне свою первую стопу газетных вырезок о констебле Уолше и других происшествиях, я не воспылал энтузиазмом.

Но через несколько дней он пришел с новой стопой на ту же тему. Пораженный тем, что он дважды использует однородные явления, я на этот раз уделил ему больше внимания, чем обычно.

— Видишь? По всему городу — руки, головы, ноги, туловища. Настоящая эпидемия. За этим что-то кроется. Что-то происходит! — воскликнул он, воспроизводя почти совершенное звуковое выражение курсива.

Прочтя часть его вырезок, я не мог не признать, что на этот раз он действительно напал на крупную жилу необычайных фактов.

Один водитель автобуса слишком поздно заметил высунувшуюся прямо перед ним на дороге верхнюю половину туловища человека. Когда он остановил автобус и, весь в холодном поту, вылез, чтобы посмотреть, что осталось от пострадавшего, ему не удалось обнаружить никаких следов несчастного случая. Какая-то женщина, свесившаяся из окна, чтобы посмотреть вниз на улицу, вдруг увидела прямо под собой голову другого человека, занятого тем же самым, только этот человек свешивался прямо из капитальной кирпичной стены. В лавке мясника из цементного пола высунулась, словно нащупывая что-то, пара человеческих рук. Минуты через две они снова исчезли в полу без малейшего следа, если не считать ущерба, нанесенного деловым интересам мясника. Один рабочий-верхолаз вдруг заметил рядом с собой странно одетую фигуру, стоявшую прямо в воздухе без всякой опоры, — после чего рабочего пришлось срочно спустить вниз и отправить с провожатым домой. Еще одна фигура была замечена на железнодорожном полотне, на пути стремительно мчащегося товарного поезда. Когда поезд прошел, никаких следов несчастья обнаружено не было.

* * *

Пока я пробегал глазами по газетным сообщениям, Джимми стоял надо мной, пыхтя как паровоз от нетерпения. Мне было достаточно только сказать «Хм».

— Вот видишь, — подхватил Джимми. — Что-то происходит.

— Допустим, — осторожно согласился я, — но что?

— Зона проявления ограничена, — значительно проговорил Джимми и развернул план города. — Я отметил здесь места происшествий, и ты можешь убедиться, что они имеют определенную направленность. Где-то внутри этого круга помещается «фокус нарушений».

На этот раз ему удалось изобразить голосом кавычки, и он ждал появления на моем лице признаков удивления.

— Вот как, — сказал я. — Нарушений чего?

Он не счел нужным ответить на этот вопрос.

— У меня уже сложилось определенное представление об общей причине всех этих явлений, — внушительно сказал он.

Это было вполне в его стиле и не исключало того, что через час это представление могло полностью измениться.

— Так поделись им со мной, — попросил я.

— Телепортация! — провозгласил он. — Вот что это такое. Рано или поздно для нее должно было придти время. И вот теперь уже кто-то это осваивает.

— Хм, — произнес я.

— Конечно, — сказал он, наклоняясь вперед для большей убедительности. — А как иначе можно все это объяснить?

— Да, но если тут имеет место эта телепортация, или телепортаж, или что-то в этом роде, то обязательно где-то должен быть передатчик и какое-то подобие приемной станции, — заметил я. — Вряд ли можно как-то так «передать» предмет или человека, чтобы он мог воссоздаться в любом месте.

— Но мы просто ничего об этом не знаем, — сказал он. — Кроме того, это-то как раз я и имел в виду, когда говорил о фокусе. Передатчик должен находиться где-то в другом месте, но эта зона, видно, служит ему фокусом.

— Если это так, — заметил я, — то у этого передатчика довольно паршивая настройка. Интересно знать, что происходит с человеком, которого «приняли» так, что в середине его туловища проходит кирпичная стена.

Но внимание Джимми никогда не задерживалось на деталях.

— Без сомнения, это еще начальная, так сказать, экспериментальная стадия, — сказал он.

Вряд ли сознание этого факта может облегчить положение объекта эксперимента, подумал я, но не стал углубляться в этот вопрос.

* * *

В этот вечер я впервые и, в общем, напрасно обратил на это внимание Салли. Дав мне ясно понять, что она не верит этим сообщениям, она тут же добавила, что если это правда, то тут попросту кроется какое-то очередное изобретение.

— То есть как это «очередное изобретение», — воскликнул я. — Да ведь это настоящая революция в науке!

— Кому нужны эти революции, раз мы их так используем.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я.

Салли пребывала в одном из своих разгромных настроений. Придав своему голосу оттенок разочарования, она продолжала:

— Нам известны только два способа использования изобретений. Один — это убить как можно дешевле как можно больше людей. Другой — это дать возможность оборотистым жуликам выкачать побольше денег из простаков. Может быть и бывают исключения, например рентгеновские лучи, но их очень немного. Изобретения! Сначала мы приводим плод гениальной мысли к наименьшему общему знаменателю, а потом помножаем его на простейшую дробь. Какой ужасный век! Какой ужасный мир! Когда я думаю, что скажут о нашем времени грядущие поколения, я не знаю, куда деваться от стыда.

— Ты напрасно беспокоишься. Все равно мы не услышим их мнения, — сказал я.

Ответом мне был испепеляющий взгляд.

— Замечание, вполне соответствующее стандартам двадцатого века. Наивно было рассчитывать на что-либо другое.

— Ты странная девушка, Салли, — сказал я ей. — Я хочу сказать, что хотя ты и высказываешь бредовые мысли, тем не менее это — мысли и, вдобавок, твои собственные. Большинство же девушек воспринимают будущее лишь с точки зрения моды на шляпки в будущем сезоне или прибавления семейства в будущем году. За пределами этого, тут хоть дождь иди из расщепленных атомов — они и глазом не моргнут: в глубине души их не покидает уверенность, что ничто никогда всерьез не менялось и не изменится.

— Много ты знаешь, о чем думают девушки, — сказала она.

— Это я и имел в виду. Попробуй-ка, узнай, — ответил я.

Она, казалось, так твердо настроилась против этой темы, что я решил пока ее оставить.

Через пару дней Джимми снова заглянул ко мне.

— Он притаился, — объявил Джимми.

— Кто притаился?

— Этот телепортирующий тип. Со вторника ни одного сообщения. Наверно понял, что кто-то напал на его след.

— Уж не себя ли ты имеешь в виду?

— Возможно.

— Это правда?

Он потупился.

— Почти. Я нанес на карту все места происшествий, и центр пришелся на церковь Всех Святых. Я все осмотрел, ничего, правда, не нашел, но видно уже близко подобрался, иначе почему бы он вдруг притаился?

На этот вопрос ни я, ни кто-либо другой ответить не мог. Однако в этот же вечер в газете появилось коротенькое сообщение о том, что какая-то женщина наблюдала, как вдоль стены ее кухни движется человеческая рука и нога. Я показал эту заметку Салли.

— Вероятно, это попросту какой-нибудь новый вид рекламы, — сказала она на это.

— Тайной рекламы, — попытался я высказать предположение, но видя, как на ее лице быстро появляется знакомое испепеляющее выражение, я поспешно пригласил ее в кино.

Когда мы входили в здание кинотеатра, небо было покрыто темными тучами. Выходили мы уже под проливным дождем. Поскольку до ее дома было не более километра, а свободных такси нам не попадалось, мы решили пройти это расстояние пешком. Салли надвинула на лоб капюшон своего плаща, взяла меня под руку, и мы двинулись в путь прямо под дождем. После короткого молчания я сказал:

— Знаешь что, дорогая. Я знаю, что меня можно считать легкомысленным, даже аморальным субъектом, но неужели тебе никогда не приходило в голову, какое благодатное поле деятельности я могу представлять для того, кто бы взялся за мое исправление?

— Безусловно, — сказал она решительно, но не тем тоном, который мне хотелось бы услышать.

— Я вот что хочу сказать, — терпеливо продолжал я. — Если ты в самом деле хочешь посвятить свою жизнь какому-то благородному делу, то что может быть более подходящим, чем перевоспитание такой личности, как я? Какие богатейшие возможности, просто…

— Это что, своего рода предложение? — спросила Салли.

— Своего рода! Да знаешь ли ты… Боже милосердный! — осекся я.

* * *