20 апреля 1778 года

После всех наших приключений в компании капитанов Роберта, Хикмана и Стеббингса я стала считать себя настоящим экспертом в области мореплавания, и поездка в Америку показалась довольно скучной. Мы всего-то разок наткнулись на английское военное судно (но благополучно от него удрали), пережили пару шквалов и один по-настоящему серьезный шторм. Кормили отвратительно, и мне совершенно нечем было заняться, кроме как выковыривать жучков из сухаря, прежде чем отправить его в рот.

Все это время я размышляла. Много думала о будущем: то тревожилась о Фергусе и Марсали, то ломала голову, где их искать, то переживала за Анри-Кристиана… хотя, по правде говоря, мыслями я все еще была в Лаллиброхе вместе с Джейми.

Как всегда при разлуке с мужем, мне было больно и тоскливо: словно я потеряла какой-то важный орган. А еще казалось, будто меня выгнали: оторвали, как моллюска, от родной скалы и швырнули в бурлящий водоворот.

Но более всего я страшилась грядущей смерти Йена. Он был неотъемлемой частью Лаллиброха, и его уход станет настоящей трагедией. Как ни странно, слова Дженни, какими бы обидными они ни были, ничуть меня не задели. Я по себе знала, как рвет душу дикая скорбь, выплескиваясь яростью, потому что это единственный способ уцелеть и сохранить рассудок. И, если честно, я разделяла ее чувства: вопреки всему я тоже хотела спасти Йена. Что толку от всех моих знаний и навыков, если в тот единственный, самый нужный момент они бесполезны?

А еще я терзалась чувством вины – меня ведь не будет рядом с Йеном в момент его смерти. Мы виделись в последний раз, и оба это знали. Я не смогу облегчить его муки или просто поддержать в час кончины, не сумею разделить с Джейми и его близкими боль утраты.

Те же самые чувства, только куда более сильные, мучили и его сына. Йен-младший часто сидел на корме и тревожно вглядывался в морскую гладь.

– Думаешь, уже? – спросил он как-то раз, когда я села рядом. – Я про отца.

– Не знаю, – честно ответила я. – Может быть… он был совсем плох в последние дни. Однако порой люди бывают очень упрямы. Не помнишь, когда у него день рождения?

Йен недоуменно поднял голову.

– В мае, кажется. Примерно в то же время, что и у дядюшки Джейми. А что?

Пожав плечами, я потуже затянула концы шали.

– Больные часто ждут дня рождения, чтобы умереть уже после него. Я как-то читала об этом. Особенно известные люди.

Йен горько рассмеялся.

– Уж отца известным не назовешь, – вздохнул он. – Жаль, что я не остался. Знаю, он сам велел ехать… да и я уже не мог терпеть, – искренне добавил он. – Но теперь так паршиво на душе!

– И у меня тоже, – вздохнула я.

– Но у тебя-то выбора не было, – возразил он. – Ты должна помочь крошке Анри-Кристиану, иначе он задохнется. Отец понял. Я ничуть в нем не сомневаюсь.

Йен пытался меня приободрить, и пришлось заставить себя улыбнуться.

– И тебя он тоже понял.

– Да, знаю…

Йен помолчал, глядя на пенистый след за кормой. День выдался ветреным, и корабль бойко бежал по волнам, хотя море, усеянное барашками, было неспокойным.

– Жаль, что… – заговорил он, но осекся и через силу сглотнул. – Жаль, что отец так и не познакомился с Рэйчел. Мне бы хотелось, чтобы они друг друга узнали, – хрипло добавил он.

Я только вздохнула, вспомнив, как Брианна подрастала, а у меня ныло сердце, что она так никогда и не узнает своего родного отца. Ей повезло: случилось чудо.

Йену чудес уже можно не ждать.

– Ты ведь много рассказывал про нее, и твой отец говорил, как ему нравятся эти истории. – (Йен чуть заметно улыбнулся). – А Рэйчел ты про него рассказывал? И вообще про свою семью?

– Нет… – опешил он. – Нет, никогда!

– Вот видишь, надо просто… Что такое?

Он тревожно хмурился, закусывая губы.

– Я ведь и правда никогда… Только сейчас понял! Я никогда и ничего ей не рассказывал. Мы даже не говорили толком. Так, болтали время от времени о разных пустяках. А потом мы… Я ее поцеловал, и… ну, на этом, в общем-то, все. – Он беспомощно развел руками. – Я ее даже ни о чем не спрашивал. Настолько был уверен.

– А теперь – не уверен?

Он затряс головой, и русые пряди разметало ветром.

– Нет-нет! Уверен, что между нами все… ну… э-э… – Он огляделся, словно в поисках какой-нибудь подсказки, но потом сдался. – В общем, в своих чувствах я уверен – как в том, что солнце встает на востоке.

– И она наверняка это знает.

– Да, знает, – мягко проговорил он. – Знает.

Мы немного помолчали. Наконец я встала.

– В таком случае тебе надо помолиться за отца. А потом пойти и сесть на носу корабля.

* * *

В Филадельфии я бывала и прежде, только в двадцатом веке – приезжала на медицинские конференции. Город мне тогда не понравился: грязный и неприветливый. Теперь он выглядел иначе, но привлекательнее не стал. Дороги, которые со временем зальют асфальтом, ныне размякли от грязи, а на улочках, где позднее вырастут кособокие таунхаусы с дворами, полными всякого хлама вроде сломанных пластмассовых игрушек и разобранных на запчасти мотоциклов, пока что стояли ветхие лачуги, окруженные кривыми заборами, за которыми валялись груды мусора и блеяли привязанные козы. Полицейские в черной униформе пока не появились, а карманников только прибавилось, даже несмотря на засилье британских солдат в красных мундирах, то и дело мелькавших возле таверн или с мушкетами на плече строем маршировавших мимо нашего фургона.

Весна уже наступила. Повсюду росли деревья – во многом благодаря требованию Уильяма Пенна сохранять на пять акров вырубки один акр нетронутого леса (даже жадные политики двадцатого века не решились спилить все до последнего… наверное, потому что не придумали, как провернуть это с выгодой для себя и не оскандалиться). Так что все вокруг цвело, засыпая белыми лепестками спины впряженных в фургон лошадей.

Въезд в город преграждал армейский патруль. Нас остановили, требуя платы у кучера и двоих пассажиров-мужчин. Я же, надев в кои-то веки чепчик, спрятала глаза и пробормотала, что еду к дочери, которая должна вот-вот родить. Солдаты мельком заглянули в большую корзину с едой у меня на коленях и, даже не посмотрев мне в лицо, взмахом руки пропустили фургон. Все-таки у возраста есть свои преимущества. Интересно, часто ли среди шпионов встречаются пожилые дамы? Я о таких не слышала – но, может, они и впрямь хорошо маскируются?

Типография Фергуса располагалась не в самом респектабельном районе города, но и не на окраине. Крепкое здание из красного кирпича стояло в ряду таких же симпатичных домов.

Я не стала сообщать о приезде заранее – все равно прибыла бы вместе с письмом, если не раньше. Чувствуя, как в груди колотится сердце, я взялась за ручку двери.

За стойкой, перекладывая бумаги, стояла Марсали. Услышав звяканье колокольчика, она подняла голову и недоуменно заморгала.

– Как вы тут, милые мои? – спросила я и торопливо поставила корзинку на пол, чтобы откинуть крышку стойки, которая мешала мне обнять Марсали.

Та побелела, словно увидела привидение, и, горько рыдая, упала мне в объятия. Я, не на шутку испугавшись, принялась гладить ее по спине и ласково бормотать всякие глупости. Платье на ней болталось как на вешалке, волосы потемнели от грязи.

– Все будет хорошо, – повторила я раз двадцать, прежде чем она наконец отступила и, шмыгая носом, вытащила из кармана несвежий платок. К своему потрясению, я увидела, что она опять беременна.

– Где Фергус?

– Не знаю.

– Он тебя бросил?! – ужаснулась я. – Да я этого гаденыша…

– Нет-нет, – поспешила заверить она, почти смеясь сквозь слезы. – Не бросил, конечно же. Просто он прячется от властей, и я понятия не имею, где он сейчас. Дети его найдут.

– И почему он прячется?.. Хотя нет, не так, – поправилась я, взглянув на черный печатный станок у нее за спиной. – Из-за чего именно?

– Из-за коротенького памфлета мистера Пейна. Он издает целую серию, если слышали, – «Американский кризис»[72].

– Мистер Пейн – это который написал «Здравый смысл»?

– Да, он самый. – Она шмыгнула носом и шумно его прочистила. – Он славный малый, но, как Фергус говорит, не из тех, с кем хочется выпить. Ну, вы понимаете: одни мужчины под хмельком ведут себя прилично, а другие начинают распевать «Красавчика Данди»[73], хотя сами даже не шотландцы.

– А, да, знаю таких. Какой у тебя срок? – перешла я к более насущной проблеме. – Может, тебе лучше сесть? В твоем положении нельзя долго стоять на ногах!

– Каком еще положении? – удивилась она и под моим недоуменным взглядом невольно прижала руку к животу. И вдруг рассмеялась. – Ах, это…

Марсали вытащила из-под фартука кожаный мешок.

– На всякий случай, – пояснила она. – Вдруг подожгут дом и нам с детьми придется бежать.

Мешочек оказался на удивление тяжелым; внутри под детскими игрушками и бумагами что-то звякало.

– Кезлон италик двадцать четыре?[74] – спросила я, и она улыбнулась, разом помолодев лет на десять.

– Весь, кроме буквы Х. Пришлось переплавить ее и продать ювелиру, чтобы раздобыть еды, после того как Фергус уехал. Там есть Х, только обычная, из свинца, – добавила она, забирая у меня мешочек.

– А Гауди болд десять?[75]

Джейми и Фергус выплавили из золота два полных комплекта шрифтов, выкрасили их чернилами и натерли сажей, чтобы те были неотличимы от обычных свинцовых литер, скромно выстроившихся на полках за типографским станком.

Привязывая мешочек обратно, Марсали покачала головой.

– Их Фергус забрал. Хотел спрятать где-нибудь, на всякий случай. Кажется, вы устали с дороги, матушка Клэр. – Она подалась ближе, вглядываясь мне в лицо. – Может, отправить Джоан в таверну за кувшинчиком сидра?

– Было бы здорово, – согласилась я, будучи немного не в себе после недавних откровений. – А Анри-Кристиан – где он? Здесь?

– Наверное, во дворе, с друзьями. Сейчас позову. – Она встала. – На вид он такой крошка – беспомощный, жалкий, потому что плохо спит. Но голосище, как у быка, и сил не меньше. – Марсали улыбнулась, невзирая на усталость, и прошла в жилую часть типографии, громко позвав: – Анри-Кристиан!

«Вдруг дом подожгут». По спине у меня побежал холодок. Кто подожжет? Британская армия? Лоялисты? Как она вообще управляется одна и с домом, и с семейным делом, когда муж в бегах, а на руках – больной ребенок, которого нельзя оставлять ночью одного? В последнем письме она описывала «ужасную ситуацию», в которую они угодили. А ведь тогда Фергус был дома!

Что ж, теперь она не одна. Впервые после отъезда из Шотландии я ощутила нечто большее, чем мрачную предопределенность своего пути. Напишу вечером Джейми. Конечно, он может уехать из Лаллиброха прежде, чем дойдет мое письмо, но, по крайней мере, Дженни и остальные будут знать, что здесь происходит. А если Йен вдруг жив… хотя даже думать об этом не стоит, потому что я словно тороплю его смерть, лишь бы поскорее увидеть мужа. Правда, и сам Йен наверняка желал бы, чтобы все уже закончилось…

Невеселые мысли вскоре развеялись, потому что вернулась Марсали, а за ней бежал Анри-Кристиан.

– Бабуля! – завопил он и кинулся мне на шею, чудом не свалив с ног. Для такого крохи он был на удивление тяжелым.

Ребенок ткнулся носом мне в плечо, а меня затопила тихая радость. Я поцеловала его и обняла покрепче. Рваная рана на сердце, оставшаяся после отбытия Мэнди и Джема, понемногу затягивалась. Живя в Шотландии, я и забыла, что у меня есть еще четверо чудесных внуков. Слава богу, что мне об этом напомнили.

– Хочешь покажу фокус? – прохрипел Анри-Кристиан. Марсали права, голос у него и впрямь как у быка.

Я кивнула. Мальчик слез с моих ног, вытащил из кармана три крохотных кожаных мешочка, набитых отрубями, и принялся ловко ими жонглировать.

– Его папа научил, – похвасталась Марсали.

– Когда я стану таким же большим, как Жермен, папа и меня научит обчищать карманы!

Марсали с тихим стоном прижала ладонь ко рту.

– Анри-Кристиан, нельзя так говорить! – строго сказала она. – Никому, слышишь?! Вдруг кто услышит?

Он смущенно покосился на меня, но все-таки кивнул.

Холодные мурашки вновь забегали по спине. Получается, Жермен промышляет воровством? Я взглянула на Марсали, но она покачала головой: потом.

– Ну-ка, малыш, открой рот и высунь язык, – велела я Анри-Кристиану. – Дай бабуля посмотрит на твое горлышко, а то ты хрипишь.

– Хррррр, – передразнил он, но все-таки послушно разинул рот. Оттуда пахнуло гнилью, и даже при слабом свете я увидела вспухшие миндалины, чуть ли не полностью перекрывавшие горло.

– Господи боже… – пробормотала я, крутя его голову из стороны в сторону. – Как он вообще может есть, не говоря уж о том, чтобы спать?

– Иногда он ест очень плохо, – сдавленным голосом отозвалась Марсали. – Если только молока немного выпьет, при этом плачет так, будто его ножами кромсают. Бедняжка… – Она села рядом, откидывая темные прядки с раскрасневшегося личика сына. – Матушка Клэр, как думаете, можно что-нибудь сделать?

– Да, конечно. Само собой, – заявила я уверенно, хотя в глубине души мучилась сомнениями.

Напряжение, в котором все это время жила Марсали, выплеснулось из нее хлынувшими по щекам слезами. Она прижала сына к груди, чтобы тот не видел, как она плачет, а я обняла обоих и погладила приемную дочь по голове, чувствуя исходящий от нее затхлый запах страха и усталости.

– Все будет хорошо, – заверила я ее. – Я здесь. Можешь поспать.

* * *

Марсали проспала весь день и всю ночь. Я тоже устала с дороги, поэтому прикорнула на большом стуле возле кухонного очага, держа Анри-Кристиана на коленях. Ночью он и впрямь дважды переставал дышать, и, хотя мне легко удавалось привести его в чувство, надо было срочно что-то делать. Поэтому наутро, отдохнув, умывшись и наскоро перекусив, я отправилась на поиски необходимых лекарств и инвентаря.

С собой у меня были лишь самые простые медицинские инструменты, но тонзиллэктомия и аденоидэктомия не требуют ничего запредельного.

Жаль, что Йена здесь нет. Его помощь пригодилась бы и мне, и Марсали. Но мужчинам его возраста находиться в городе опасно. Подозрительного на вид парня (каким он, собственно, и был) наверняка остановит первый же британский патруль. Его начнут допрашивать, а то и вовсе арестуют. Кроме того, Йен горел желанием поскорее отыскать Рэйчел Хантер.

Найти двух человек и собаку где-то между Канадой и Чарльстоном, полагаясь лишь на собственные ноги и хорошо подвешенный язык, – дело непростое и способное обескуражить любого, но только не того, в ком течет кровь Фрэзеров. На вид покладистый, Йен отличался тем же упрямством, что и Джейми, и, если надо, был готов пройти сквозь огонь и воду.

Правда, у Йена имелась неплохая зацепка. Денни Хантер наверняка не бросил врачебное ремесло. Если так, он должен был вступить в ряды Континентальной армии. Поэтому Йен решил разузнать, где находится ближайшая ее часть, и уже оттуда начинать расспросы. Для этого ему придется побродить по окраинам, посидеть в кабаках и с помощью местных сплетников разузнать, не видели ли где солдат.

Впрочем, я добилась от него обещания прислать весточку в типографию Фергуса, как только он найдет какую-нибудь подсказку.

Мне же оставалось лишь вознести краткую молитву своему и без того измотанному ангелу-хранителю (я представляла его в виде старушки с крайне озабоченным лицом) и заняться наконец делом.

Я шла по грязным улочкам, обдумывая предстоящую операцию. За последние десять лет тонзиллэктомию я делала лишь однажды – ну хорошо, дважды, если близнецов Бердсли считать по отдельности. Это в общем-то простая и быстрая процедура, но не в условиях плохо освещенной типографии, когда пациент вдобавок – карлик, страдающий сужением дыхательных путей, синуситом и перитонзиллярным абсцессом.

Однако… необязательно проводить операцию в типографии, можно найти более светлое место. Только какое? Я задумалась. Лучше всего подойдет жилище богача, где не жалеют восковых свечей. В Париже я не раз бывала в подобных особняках, но в Филадельфии никого из представителей высшего света не знала. Марсали, как выяснилось, тоже.

Хотя ладно, с операционной разберемся позже. Пока же надо найти кузнеца с талантом к ювелирной работе, чтобы изготовить инструменты из проволоки. Конечно, я могла вырезать миндалины обычным скальпелем, но вот добраться до аденоидов над мягким нёбом будет куда сложнее. Не хотелось бы в темном помещении ковыряться в и без того воспаленном горле наточенными лезвиями. Проволочная петля – другое дело, она хоть и острая, но вряд ли повредит что-то важное, если случайно дернется. Надо лишь затянуть ее в нужном месте, а потом сильным рывком аккуратно отделить миндалину.

Вот только… что, если у мальчика стрептококки? Горло было красным, но так могла проявляться любая другая инфекция…

Даже если у него стрептококки, все равно придется рискнуть. Приехав, я сразу же заготовила парочку пенициллиновых чаш. Хотя, конечно, узнать, насколько активным стал грибок за несколько дней (и активен ли он вообще), невозможно. Но это лучше, чем ничего…

Зато у меня была одна крайне полезная вещь. Точнее, будет, если сегодня повезет. Лет пять назад лорд Джон Грей прислал мне стеклянную бутыль купороса и посуду для дистилляции эфира. Кажется, он купил их у кого-то из местных аптекарей. Имя я, само собой, не помнила, но вряд ли в Филадельфии так уж много аптекарей. Обойду каждого и рано или поздно разыщу нужное.

Марсали сказала, что рядом с типографией есть две аптеки, причем одна очень крупная и в ней вполне может оказаться все необходимое. Черт, как же звали того джентльмена из письма Джона Грея? И точно ли он жил в Филадельфии?.. Однако в голове царила пустота: не то из-за усталости, не то из-за дырявой памяти. Было такое чувство, что я гнала эфир в своей лаборатории в Фрэзер-Ридж очень давно, еще до Всемирного потопа…

У первого аптекаря я раздобыла кое-какие полезные вещи, например, баночку пиявок. Правда, меня пугала мысль, что придется одну из них засовывать в рот Анри-Кристиану – вдруг проглотит? Хотя он четырехлетний мальчик с весьма хулиганистым старшим братом… Наверняка глотал в своей жизни предметы и похуже пиявок. Впрочем, если повезет, они и не понадобятся.

Еще я купила парочку прижигателей, самых маленьких. Это очень примитивный и, само собой, болезненный способ прекратить кровотечение – но при этом самый эффективный.

Однако купороса у аптекаря не нашлось. Он очень извинялся, говорил, что такие ингредиенты привозят из Англии, но теперь, из-за войны… Поблагодарив его, я побежала во вторую аптеку. Там сказали, что у них было немного купороса, но его буквально на днях продали одному английскому лорду, хотя аптекарь даже представить не мог, зачем он тому понадобился.

– Английскому лорду? – удивленно переспросила я. Ну не лорду Джону же, в самом деле. Хотя вряд ли в Филадельфии много англичан-аристократов, за исключением разве что военных. Тем более аптекарь подчеркнул: именно «лорд», а не «майор» или «капитан».

Попытка – не пытка; я спросила прямо и услышала: да, купорос купил именно лорд Джон, и он просил доставить его к себе домой на Честнат-стрит.

Чувствуя себя Алисой, падающей в кроличью нору – голова до сих пор кружилась от усталости и недосыпа, – я разузнала, как туда добраться.

Дверь мне открыла очень красивая молодая женщина, судя по наряду, не прислуга. Мы удивленно уставились друг на друга. Кажется, она тоже не ожидала меня увидеть. Однако, когда я представилась, назвавшись старинной приятельницей лорда Джона, женщина охотно пригласила меня в дом, заверив, что дядюшка сейчас вернется, только отведет лошадь к кузнецу сменить подкову.

– Конечно, ему стоило послать слугу, – извинилась за него юная леди – некая Доротея Грей. – Или моего кузена. Но дядюшка Джон слишком любит своих лошадей.

– Вашего кузена? – переспросила я, медленно соображая, кто кому кем приходится. – Неужели вы про Уильяма Рэнсома?

– Да, Элсмира, – удивленно, но в то в же время гордо кивнула она. – Вы его знаете?

– Виделись пару раз… Извините за нескромный вопрос, но как он очутился в Филадельфии? Насколько я… э-э-э… слышала, его выпустили на поруки с остатками армии Бергойна и он отправился в Бостон, чтобы затем вернуться в Англию.

– О да, так все и было! Просто его освободили. Но сперва он приехал повидаться с отцом – то есть дядюшкой Джоном – и моим братом. – В чистых голубых глазах сгустилась тень. – Генри сейчас очень болен…

– Жаль это слышать, – посочувствовала я от всего сердца, но тут же выбросила неведомого Генри из головы. Куда больше меня волновал Уильям, но прежде, чем я успела задать следующий вопрос, из-за двери послышались неторопливые легкие шаги.

Дверь скрипнула.

– Дотти? – произнес знакомый голос. – Ты, случайно, не знаешь, где… О, прошу прощения.

На пороге гостиной замер лорд Джон собственной персоной. Приглядевшись ко мне, он приоткрыл от удивления рот.

– Рада вас видеть, – любезно сказала я. – Соболезную по поводу болезни племянника.

Он рассеянно поблагодарил, окинул меня настороженным взглядом и поцеловал мне руку.

– До чего же я счастлив лицезреть вас, миссис Фрэзер! – с явно искренним чувством произнес он. Осекся, но все-таки спросил: – А ваш супруг?..

Увы, мне нечем было утешить Грея.

– Он остался в Шотландии.

Лорд Джон разочарованно поморщился, но тут же взял себя в руки – в конце концов, он был джентльменом и офицером. Причем, как ни странно, в военной форме.

– Неужели вы вернулись в ряды действующей армии? – поразилась я.

– Не совсем. Дотти, ты позвала миссис Фиг? Думаю, миссис Фрэзер будет не прочь освежиться.

– Я только что приехала, – поспешила сообщить я, когда Дотти вскочила и выбежала из комнаты.

– Тем более, – любезно кивнул он, хотя на лице отчетливо читалось: «Зачем?»

Лорд Джон жестом пригласил меня сесть и сам устроился рядом. Вид у него был несколько странный, словно он обдумывал, как бы половчее спросить о чем-то неудобном.

– Я и правда рад видеть вас, – медленно повторил он. – Только… не сочтите за грубость, миссис Фрэзер, я вовсе не имею в виду ничего такого, однако… вас прислал ко мне с какой-то целью ваш супруг?

В глазах у него загорелся слабый огонек надежды, но я, почти чувствуя себя виноватой, покачала головой.

– Простите, но нет, – с неожиданной искренностью извинилась я. – Я пришла просить вас об одолжении. Не ради меня – ради внука.

Он недоуменно моргнул.

– Внука? Я думал, ваша дочь… Ах! Конечно же, я совсем забыл, что в этих местах обитает приемный сын вашего супруга… он здесь с семьей? Речь об одном из его детей?

– Да, верно.

Без лишних слов я описала болезнь Анри-Кристиана и напомнила лорду Джону о его щедром подарке пятилетней давности – бутыли купороса и перегонном аппарате.

– Мистер Шолто, аптекарь на Уолнат-стрит, сказал, что последнюю бутыль купороса не так давно продал именно вам. Может, у вас осталось немного?..

– Конечно, осталось, – заверил лорд Джон и неожиданно улыбнулся во весь рот: словно солнце выглянуло из-за туч. – И я готов с вами поделиться, миссис Фрэзер.

* * *

Мы тут же ударили по рукам. Он не только дает мне купорос, но и покупает все нужные медицинские приспособления. Я, в свою очередь, оперирую его племянника.

– Доктор Хантер на Рождество удалил одну пулю, – сообщил лорд Джон. – И Генри стало гораздо лучше. Однако вторую он вытащить не смог, и…

– Доктор Хантер? – перебила я. – Доктор Дензил Хантер, неужели вы про него?

– Да, он самый, – подтвердил несколько сбитый с толку Грей. – Вы знакомы?

– Более чем, – улыбнулась я. – Мы работали вместе: сперва в Тикондероге, потом в Саратоге, в армии Гейтса. Но что он делает в Филадельфии?

– Он… – начал было Грей, но отвлекся на звук шагов с лестницы.

Я слышала, как кто-то ходит по верхнему этажу, но внимания не обращала. Теперь же обернулась к двери и увидела Рэйчел Хантер, которая смотрела на меня с неменьшим удивлением.

Она подлетела ко мне и стиснула в объятиях так, что даже ребра захрустели.

– Друг Клэр! Я и не думала увидеть тебя снова… Как же я рада! О, Клэр! – Она наконец отпустила меня. – А Йен… Он с тобой?

На ее лице молниеносно сменялись десятки эмоций: страх, восторг, надежда, испуг…

– Он тоже приехал, – заверила ее я. – Правда, со мной его нет.

– О, – разом погрустнела она. – Где же он тогда…

– Ищет тебя, – ласково сказала я, беря ее за руки. В глазах девушки лесным пожаром вспыхнула радость.

– О… – сказала она уже совсем другим тоном. – О!

Лорд Джон вежливо кашлянул.

– Наверное, мне, миссис Фрэзер, не стоит знать, где именно обосновался ваш племянник. Как я полагаю, он разделяет взгляды вашего супруга? Так что… Если позволите, я пойду, пожалуй, к Генри. Вы, наверное, захотите его осмотреть?

– Ах да! – Я только сейчас вспомнила о новом пациенте. – Да, конечно. Если вы не против…

Он усмехнулся, взглянув на Рэйчел: та сперва побелела, а теперь наливалась румянцем, как спелое яблоко.

– Само собой, – заверил лорд Джон. – Когда освободитесь, идите наверх. Я буду вас ждать.