4 июля 1777 года, Филадельфия

Грей никогда раньше не бывал в Филадельфии. Невзирая на ужасные улицы, город производил приятное впечатление. Лето украсило деревья зелеными кронами, и после прогулки на одежде Грея остались частички листьев, а подошвы сапог стали липкими от сока опавшей листвы. «Должно быть, жара повлияла на рассудок Генри», – мрачно подумал Грей.

Впрочем, он понимал племянника. Именно забота миссис Вудкок – стройной, приятно округлой в нужных местах, с миловидным личиком и живым нравом – помогла Генри выжить, когда к ней обратился офицер тюремной охраны, беспокоясь, чтобы узник, с которого можно получить прибыль, не умер до уборки урожая. Грей знал, что больной может привязаться к спасительнице, но сам он, слава богу, никогда не испытывал нежных чувств ни к одной из женщин, которые ухаживали за ним во время болезни. Ни к одной, за исключением…

– Черт, – невольно выругался он, обратив на себя пристальное внимание мужчины, похожего на священника.

Мысль жужжала назойливой мухой; захотелось накрыть ее чайной чашкой. Впрочем, он не мог оставить ее в покое и, осторожно приподняв чашку, обнаружил Клэр Фрэзер. Стало легче. Никаких нежных чувств. А с другой стороны, некий совершенно особенный вид волнующей близости – несомненно, из-за того, что она жена Джейми Фрэзера и знала о том, какие чувства он испытывал к Джейми. Разобравшись с Клэр Фрэзер, Грей вернулся к мыслям о племяннике.

Миссис Вудкок, бесспорно, прелестна, и так же бесспорно то, что для замужней женщины она слишком уж сильно увлеклась Генри. Пусть даже ее муж и был повстанцем – об этом ему рассказал Генри – и бог весть, когда он вернется, и вернется ли вообще. Что ж, даже если Генри и потеряет голову от любви к миссис Вудкок, они все равно не смогут пожениться. Какой разразился бы скандал, если бы Генри привел в дом вдову плотника, причем чернокожую, пусть и очаровательную!.. Грей усмехнулся, ощутив расположение к миссис Вудкок. В конце концов, Генри жив благодаря ей.

Пока еще жив. Непрошеная мысль зажужжала прежде, чем он успел прикрыть ее чайной чашкой.

Генри не хотел дальнейших операций, и Грей его понимал. Но и оставлять все как есть нельзя – Генри просто погибнет от истощения, вызванного болезнью и болью, которые лишали его жизненных сил. Тут не поможет и плотская привлекательность миссис Вудкок.

Нет, операцию нужно провести, и как можно скорее. В разговоре с Греем доктор Франклин упомянул некоего пожилого джентльмена, с которым водил знакомство, – доктора Бенджамина Раша, – назвав того незаурядным врачом и посоветовав при случае навестить его. Даже дал рекомендательное письмо, и теперь Грей собирался воспользоваться им, надеясь, что доктор Раш либо сам практикует хирургию, либо направит его к знакомому хирургу. Генри нуждается в операции, хочет он того или нет. В нынешнем состоянии везти его в Англию нельзя, а Грей пообещал Минни и брату, что привезет их младшего сына, если тот еще жив.

Он поскользнулся на грязном булыжнике, вскрикнул и взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие. Выпрямившись и не обращая внимания на хихикающих молочниц, которые наблюдали за ним, с невозмутимым видом привел в порядок одежду.

Черт побери, опять пришли мысли о ней! О Клэр Фрэзер. Почему?.. Ну понятно. «Эфир» – так она сказала. Попросила его добыть бутылку некой кислоты и сказала, что сделает из нее эфир. Не тот, небесный, а химическую субстанцию, которая лишает людей сознания, чтобы проводить хирургические операции… безболезненно.

Грей замер посреди улицы. Джейми рассказывал ему об экспериментах своей жены с этой субстанцией и подробно описал операцию, которую она сделала мальчику. Она вскрыла ему живот, вырезала больной орган и зашила рану, и все это время ребенок пребывал без сознания и ничего не чувствовал. А потом снова скакал, как кузнечик.

Грей снова пошел, но медленней, лихорадочно размышляя. Приедет ли она? Из Фрэзер-Риджа не так-то просто выбраться – хотя и не так сложно, как добираться от гор до побережья. Сейчас лето, погода стоит хорошая, путешествие займет примерно две недели. И если она приедет в Уилмингтон, то благодаря знакомствам во флоте он обеспечит ей плавание до Филадельфии на любом судне.

Сколько? Сколько займет у нее дорога – если она приедет? И если мыслить трезво – сколько осталось жить Генри?

Тревожные размышления прервала небольшая процессия, идущая навстречу. Состояла она из нескольких человек, в основном пьяных, судя по поведению: они кричали, толкались и махали платками. Юноша бил в барабан, полагаясь вместо умения на энтузиазм, а двое детей несли странное знамя в красно-белую полоску без какой-либо надписи.

Грей отошел к стене дома, пропуская их, однако они остановились у дома на противоположной стороне улицы и принялись что-то выкрикивать на английском и немецком языках – Грей уловил слово «свобода». Кто-то сыграл на трубе сигнал кавалерийской атаки, а потом раздались возгласы: «Раш! Раш! Раш!»

Господь милосердный, значит, этот дом принадлежит доктору Рашу, которого он искал. Толпа была настроена миролюбиво: доктора, похоже, не собирались вытаскивать из дома, обмазывать смолой и вываливать в перьях – говорят, широко распространенное развлечение. Грей осторожно подошел и тронул за плечо одну из девушек.

– Извините. – Ему пришлось наклониться ниже и почти кричать ей в ухо. Она обернулась и удивленно моргнула, а заметив его жилет с бабочками, широко улыбнулась. Грей улыбнулся ей в ответ. – Я ищу доктора Бенджамина Раша! Это его дом?

– Да, – удивленно подняв брови, ответил стоящий рядом юноша. – У вас к нему дело?

– У меня рекомендательное письмо к нему от доктора Франклина, нашего общего…

Юноша ухмыльнулся, но прежде, чем он успел что-либо сказать, дверь дома открылась и на крыльцо вышел худощавый, хорошо одетый мужчина лет тридцати. Толпа взревела, а мужчина, который, очевидно, и был доктором Рашем, со смехом помахал им рукой. Шум немного утих, и мужчина наклонился поговорить с кем-то из толпы. Затем он юркнул в дом и вышел уже в пальто, под рукоплескания спустился с крыльца, и толпа пошла дальше, с воодушевлением грохоча и трубя.

– Идем с нами! Там будет бесплатное пиво! – крикнул юноша в ухо Грею.

Вот так лорд Джон Грей очутился в преуспевающей таверне, празднуя первую годовщину опубликования «Декларации независимости». Звучали политические речи, пусть не слишком умело составленные, зато вдохновляющие. Грей узнал, что богатый и влиятельный доктор Раш не просто сочувствовал повстанцам, но и являлся одним из них. А новообретенный друг поведал Грею, что именно доктор Раш и доктор Франклин первыми подписали этот крамольный документ.

Пошел слух, что Грей – друг Франклина; люди стали к нему подходить и приветствовать, и вскоре он оказался лицом к лицу с Бенджамином Рашем.

Грею не впервые приходилось сталкиваться с преступниками, так что он и бровью не повел. Сейчас было не время рассказывать о племяннике, и Грей довольствовался тем, что пожал доктору руку и упомянул о знакомстве с Франклином. Раш проявил больше радушия, прокричав, чтобы Грей обязательно навестил его на досуге, можно даже утром.

Грей охотно заверил доктора, что придет, и выбрался из толпы, надеясь, что Раша не повесят прежде, чем он осмотрит Генри.

Грохот на улице положил конец празднованию. Раздались громкие крики, что-то глухо ударило по стене здания. Огромный грязный булыжник разбил оконное стекло, и крики «Изменники! Предатели!» стали слышны лучше.

– Заткнитесь, лизоблюды! – закричали из таверны.

В ответ вместе с патриотическими выкриками «Боже, храни короля!» полетели комья грязи и камни, некоторые попадали внутрь сквозь открытую дверь и разбитое окно.

– Выхолостить короля-Брута! – закричал знакомый Грею юноша, и половина людей выбежали на улицу. Некоторые задержались, чтобы отломить ножки стульев и применить их в качестве аргумента в развязавшейся политической дискуссии.

Грей опасался, как бы на Раша, еще не осмотревшего Генри, на улице не напали лоялисты. Но Раш и несколько других повстанцев – по-видимому, главарей – уклонились от стычки и после короткого обсуждения предпочли уйти через кухню. Грей же остался в компании с мужчиной из Норфолка по фамилии Пэйн – носатым оборванцем и яркой личностью. Он имел твердое мнение по вопросам свободы и демократии, а также обладал выдающимся запасом эпитетов в отношении короля. Говорить им было не о чем: Грей вряд ли смог бы откровенно высказать противоположное мнение по этим вопросам, так что он извинился, намереваясь последовать за Рашем и его друзьями через заднюю дверь.

Уличная схватка достигла пика и завершилась бегством лоялистов; люди хлынули в таверну, кипя праведным негодованием и поздравляя друг друга. Среди них был высокий, худощавый брюнет; отвлекшись от разговора, он обернулся, увидел Грея и замер.

Грей подошел к нему, надеясь, что биение его сердца не слышно за затухающим шумом с улицы.

– Мистер Бошан, – сказал он и взял Персеверанса Уэйнрайта под руку, сжав запястье. Со стороны это выглядело сердечным приветствием, но на самом деле было удерживающей хваткой. – Не уделите мне минутку?

* * *

Он решил не вести Перси в дом, который снимал для себя и Дотти. Не потому, что Дотти могла узнать его, – она еще даже не родилась, когда Перси исчез из жизни Грея, а лишь повинуясь инстинктивному нежеланию позволить ребенку играть с ядовитой змеей. Перси тоже не стал приглашать Грея в свое жилище. Возможно, не хотел, чтобы Грей знал, где он живет, в случае если понадобится тихо исчезнуть. В конце концов договорились прогуляться до Юго-восточного сквера.

– Это кладбище для бедняков и бродяг. Там хоронят тех, кто не был горожанином, – пояснил Перси, показывая дорогу.

– До чего же кстати, – сказал Грей, но Перси либо не расслышал, либо притворился, что не слышит. Они почти не говорили – на улицах было полно людей. Всюду виднелись полосатые флаги, на каждом красовалось поле со звездами, хотя расположение звезд ни разу не повторялось. Полосы тоже разнились по цвету и размеру: либо красные, белые и синие, либо только красные и белые. Однако, невзирая на символы праздника и царившее на улицах буйное веселье, в воздухе висело острое ощущение опасности. Может, Филадельфия и считалась столицей повстанцев, но до крепости ей было далеко.

В парке оказалось спокойно – как и должно быть на кладбище – и на удивление мило. Тут и там виднелись несколько деревянных надгробий с именами, – никто не стал тратиться на каменные изваяния, хотя какая-то благочестивая душа установила в центре кладбища огромный каменный крест на постаменте. Не сговариваясь, Грей и Бошан пошли к нему, следуя поворотам ручейка.

Перси, должно быть, специально выбрал парк, чтобы все обдумать по пути. Что ж, Грей тоже всю дорогу думал. Так что, когда Перси сел на постамент и вопросительно обернулся, Грею не пришлось тянуть время, рассуждая о погоде.

– Расскажи мне о второй сестре барона Амандина, – потребовал он.

Перси моргнул и улыбнулся.

– Джон, ты меня удивил. Клод вряд ли рассказывал тебе об Амели.

Грей ничего не ответил, лишь сложил руки за спиной и ждал. Перси пожал плечами.

– Ладно. Она была старшей сестрой Клода. Моя жена, Сесиль, – младшая.

– Была, – повторил Грей. – Значит, она мертва.

– Уже сорок лет. Почему ты ею заинтересовался? – Перси вынул из рукава платок и промокнул виски – было жарко, да и шли они долго: у Грея промокла от пота рубашка.

– Где она умерла?

– В парижском борделе.

Это заявление сбило Грея с толку. Перси криво улыбнулся.

– Если хочешь знать, Джон, я ищу ее сына.

Грей посмотрел на него и медленно сел рядом. Серый камень постамента оказался теплым.

– Хорошо. Расскажи мне о нем, будь добр.

Перси с настороженным удивлением покосился на него.

– Ты должен понимать, Джон, что есть вещи, о которых я не могу рассказать. Кроме того, я слышал, что между английскими министрами ведутся ожесточенные споры о том, кто будет вести переговоры по моему прошлому предложению – и с кем. Полагаю, именно этим ты и занимаешься? Если так, то спасибо.

– Не переводи разговор на другую тему. Я спрашивал тебя не о прошлом предложении. – «По крайней мере, пока», – подумал Грей. – Я спросил об Амели Бошан и ее сыне. Разумеется, ты не можешь рассказать мне все о более важном деле, а потому таинственность в отношении сестры барона кажется делом куда более личным.

– Так и есть. – Перси что-то обдумывал, Грей видел это по его глазам – прищуренным, слегка затуманившимся карим глазам, имеющим глубокий, теплый оттенок хереса. Перси коротко побарабанил пальцами по постаменту и с решительным видом повернулся к Грею.

– Что ж, зная твою бульдожью хватку, полагаю, что, если я не расскажу тебе о причине своего пребывания здесь, ты станешь преследовать меня по всей Филадельфии.

– Так зачем ты здесь?

– Я ищу печатника по имени Фергус Фрэзер.

Грей удивленно моргнул – он не ожидал столь недвусмысленного ответа.

– Кто это?

Перси соединил руки в замок, переплел пальцы и ответил:

– Прежде всего, он сын некоего Джеймса Фрэзера, бывшего якобита и действующего повстанца. А во-вторых, как я уже сказал, он печатник и, подозреваю, такой же мятежник, как его отец. А в-третьих, я имею веские причины подозревать, что он сын Амели Бошан.

– Ты хочешь сказать, что у Джеймса Фрэзера есть незаконнорожденный сын от французской шлюхи? Которая к тому же происходила из древнего знатного рода? – Грей был потрясен, однако говорил нарочито несерьезно, и Перси рассмеялся.

– Нет, печатник – приемный сын Фрэзера. Тот забрал мальчика из борделя больше тридцати лет назад. – По шее Перси стекала капля пота, и он отер ее. Из-за жары его одеколон благоухал сильнее, в нем ощущались запахи специй и мускуса – Грей узнал амбру и гвоздику.

– Как я уже сказал, Амели была старшей сестрой Клода. В юности ее соблазнил престарелый женатый граф, и она забеременела. Ее следовало бы выдать замуж за какого-нибудь сговорчивого мужчину, но жена графа внезапно умерла, и Амели закатила скандал, заявив, что раз уж он теперь свободен, то должен жениться на ней.

– А он не хотел.

– Именно. Зато этого брака хотел отец Клода. Полагаю, он думал, что союз пойдет на пользу семье, – граф был весьма богат и, хотя не имел веса в политике, все же обладал некоторым положением в обществе. Старый барон Амандин поначалу хотел сохранить все в тайне, но, узрев открывающиеся перед ним возможности, осмелел и принялся угрожать графу. Он обещал пожаловаться королю – не в пример своему сыну, старый барон часто появлялся при дворе, – грозил вчинить иск за нанесенный ущерб и даже подать прошение Церкви об отлучении.

– И что-то реально сделал? – спросил Грей, впечатленный откровенностью Перси. Тот мимолетно улыбнулся.

– Может, пожаловался королю… Как бы там ни было, он упустил возможность что-либо сделать – Амели пропала.

Девушка исчезла из дома посреди ночи вместе с драгоценностями. Думали, что она сбежала к своему любовнику, надеясь, что он сдастся и женится на ней. Однако граф заявил, что ничего не знает о ней, к тому же никто не видел, чтобы она покидала «Три стрелы» или входила в парижский особняк графа Сен-Жермена.

– Ты полагаешь, что она окончила свои дни в борделе? Как это могло случиться? И откуда ты узнал? – скептически спросил Грей.

– Я нашел записи о ее замужестве.

– Что?

– Брачный контракт, заключенный между Амели-Элиз ле Вин-Бошан и Робертом-Франсуа-Кене де Сен-Жерменом, подписанный ими обоими. И священником. Я нашел его в библиотеке «Трех стрел», в семейной Библии. Боюсь, Клод и Сесиль не слишком религиозны, – покачав головой, сказал Перси.

– А ты?

Перси рассмеялся.

– Мне было скучно, – признался он.

– Должно быть, в «Трех стрелах» тогда и правда было весьма скучно, раз ты взялся за чтение Библии. А что, младший садовник уволился?

– Младший… а, Эмиль! – Перси усмехнулся. – У него в тот месяц был чудовищный la grippe. Бедняга не мог дышать носом.

Грею вновь захотелось засмеяться, но он удержался, а Перси продолжил:

– На самом деле меня заинтересовала обложка.

– Она была разукрашена драгоценными камнями? – сухо поинтересовался Грей, и Перси посмотрел на него с легким укором.

– Деньги не всегда на первом месте даже для тех, кто не столь богат, как ты, Джон.

– Прошу прощения. Тогда почему ты выбрал именно Библию?

– Видишь ли, я переплетчик, и не самый худший, – не без гордости заявил Перси. – Я обучился этому в Италии, чтобы заработать на жизнь. После того как ты столь благородно спас меня. Кстати, спасибо. – Он посмотрел на Грея, и взгляд его был столь серьезен, что Грей опустил глаза.

– Не за что. – Он нагнулся и подставил палец маленькой зеленой гусенице, медленно ползущей по его начищенному сапогу.

– В общем, я наткнулся на любопытный документ. Я, конечно же, слышал о семейном скандале и сразу же узнал имена.

– Ты спросил об этом нынешнего барона?

– Да. Кстати, как тебе Клод?

Перси всегда был подвижен, словно ртуть, и со временем не утратил этого качества.

– Он плохо играет в карты. У него поразительный голос. Он поет?

– Поет. И насчет карт ты не ошибся. Он умеет хранить секреты, но совершенно не способен лгать. Ты удивишься, насколько грозным оружием порой может быть искренность. Пожалуй, в восьмой заповеди – «не укради» – что-то есть, – задумчиво произнес Перси.

Грей пробормотал «похвальнее нарушить, чем блюсти»[30], затем кашлянул и попросил Перси продолжать.

– Уверен, Клод не знал о брачном контракте. Он непритворно поразился и, поколебавшись – «кровожадность, смелость и решительность» скорее твой девиз, а не его, – позволил мне раскопать подробности этого дела.

Грей не обратил внимания на неприкрытую лесть – если это была лесть – и осторожно пересадил гусеницу на листок, который выглядел съедобным.

– Ты стал искать священника?

Перси с искренним удовлетворением рассмеялся, и Грей с некоторым изумлением осознал, что он отлично понимает Перси, а тот понимает его – слишком долго они общались, пусть и через занавес управления государством и секретности.

– Увы, тот был мертв. Убит на улице, ночью, когда спешил провести последние ритуалы над умирающим прихожанином. Ужасно. И случилось это неделю спустя после исчезновения Амели Бошан.

– Тогда следовало бы навестить графа. Но если он стоял за убийством священника, чтобы сохранить брак в тайне, то обращаться к нему напрямую было опасно. Значит, слуги?.. – сказал Грей.

Перси кивнул, скривив уголок рта.

– Граф тоже умер или по меньшей мере исчез. Как ни странно, он имел репутацию колдуна и умер примерно через десять лет после Амели. Но я нашел кое-кого из его старых слуг. Для некоторых людей деньги значат все… Спустя два дня после исчезновения Амели помощник кучера отнес в бордель недалеко от улицы Фобур ковер. Очень тяжелый ковер, от которого пахло опиумом, – он узнал этот запах: так же пахло от китайских акробатов, которых он доставлял на праздник в особняк графа.

– И ты пошел в бордель. И там деньги…

– Говорят, вода – универсальный растворитель, – покачал головой Перси. – Ничего подобного. Можно поместить человека в бочонок с ледяной водой и оставить его там на неделю, а в итоге получить гораздо меньше, чем от скромной суммы денег.

Грей мысленно отметил прилагательное «ледяной» и кивнул Перси, прося продолжать.

– Пришлось потрудиться: я приходил несколько раз, пытался разговорить мадам… Увы, она оказалась настоящей профессионалкой: полагала, что кто бы ни заплатил ее предшественнице, он сделал это не просто так. Привратник зведения был уже стар и помимо того нем – язык ему вырвали еще в детстве, – так что помочь мне не мог. А из шлюх, разумеется, никто доставки злосчастного ковра не видел – все произошло слишком давно.

Тем не менее Перси терпеливо изучил семьи нынешних шлюх – некоторые занятия передаются по наследству – и несколько месяцев спустя обнаружил старуху, которая работала тогда в борделе и опознала Амели по миниатюре, которую он принес из «Трех стрел».

Девушку и в самом деле принесли в бордель, и она была беременна. Впрочем, некоторым клиентам нравились именно такие. Вскоре она родила сына, а год спустя умерла от инфлюэнцы.

– Друг мой, я не стану рассказывать, как трудно было найти сведения о ребенке, рожденном в парижском борделе сорок с лишним лет назад. – Перси вздохнул и снова промокнул пот платком.

– Твое полное имя – Персеверанс – означает «упрямство», – сухо заметил Грей.

– Веришь, что ты чуть ли не единственный, кто знает его?

– Я никому не раскрою твой секрет, – сказал Грей. – По крайней мере, этот. А что насчет Дэнниса Рэндолла-Айзекса?

На миг лицо Перси засияло, словно лужица ртути под солнечными лучами, и тут же вновь стало замкнутым. Но этого оказалось достаточно.

– Спасибо, Персеверанс, – невесело рассмеялся Грей и ушел, ступая по заросшим травой могилам неизвестных бедняков.

Тем же вечером, когда дом уснул, он взял ручку, чернила и написал Артуру Норрингтону, Гарри Квори и брату. А незадолго до рассвета впервые за два года написал Джейми Фрэзеру.