Шёл третий год царствования Михаила Романова. Но в жизни юного царя и державы ещё не было ни одного мирного дня. Россия продолжала воевать с Польшей. Военные действия навязали россиянам и шведы. Впечатлительный Михаил, болезненно переживающий разорение державы в народную нищету, часто спрашивал близких бояр, скоро ли в державе и на её рубежах наступит замирение.

— Долго ли нас будут терзать поляки? Какие долги у нас перед шведами? — чаще всего спрашивал царь близкого человека, князя Фёдора Шереметева.

И всякий раз князь отвечал по-разному. Да всё в ответах сводилось к одному:

— Ни поляки, ни шведы к нам не полезут, как только россияне сытыми будут. Сытого мужика не тронь, иноземец, живота не пожалеет, а защитит свои рубежи. Другое дело — голодный. Вот и давай, царь-батюшка, добиваться одного, чтобы дети твои не помирали от голода, чтобы земли пахотные не зарастали по всей державе бурьяном. А начинать надо, конечно же, добившись мира.

— Но как заставить шведов и поляков сегодня с нами замириться?

— Ты, государь, побуди думного дьяка Ивана Грамотина осветить всё в Думе. Он же, умная голова, ведает, что делать. Ещё тебе нужно послушать думных дьяков Дворцового и Разбойного приказов. Они же скажут, как возвратить на землю и в старые места поселения земледельцев, сбитых с мест в смутную пору — пояснял князь.

Михаил слушал усердно и пытался дать сказанному свою цену Он и сам проявлял уже остроту ума.

— Днями мне принесли челобитную из Троице-Сергиевой лавры. Просят монастырские люди, дабы дал им волю в розыске беглых крестьян. Я внял мольбе богомольцев и дал им волю искать беглых. Они же в бегах разбоем занимаются-промышляют.

— Не оставляй без милости монастырские обители, твою опору — посоветовал Фёдор. — Как проявится твоя милость к лавре, так и другие обители легче будет подвигнуть к поиску своих людей. Да помни, царь-батюшка, одно: повели всё делать мягко, дабы землепашцы вновь не поднялись на бунт. Многие волюшки хлебнули, и на них не так-то просто вновь надеть хомут. Оно, конечно, понятен ропот дворян и боярских детей. Они не напрасно добиваются крестьянской крепости и просят продления срока урочных лет Тут тебе нужно посоветоваться с земцами.

Эти беседы царя и князя часто слушала матушка Марфа и внимала советам князя с неменьшим усердием, чем её сын. Она же всякому полезному совету давала движение. И хотя сама она в Боярской думе не заседала, но многое вершилось там по её указам. Матушка-государыня лучше других знала мягкосердие своего сына и здраво оценивала державность его ума. Потому день за днём забирала власть в государстве в свои руки. По её воле при царском дворце сложился родственный державный совет Марфа продолжала собирать в Кремль родственников рода Романовых, но не обошла вниманием и всех, кто был близок к роду Шестовых. Она размышляла просто: на своего человека можно положиться, связанный родством, он реже идёт в измену. И где-то к третьему году царствования Михаила во всех государевых приказах и службах стояли сродники царя. Не всюду они управляли гладко. Одни по недостатку умения, другие — из корысти. И как-то князь Фёдор Мстиславский, встретив на паперти Успенского собора Марфу, упрекнул её:

— Ты, матушка-государыня, свойство и родство чтишь больше ума и деловитости. Потому всех своих, даже кто не выше валенка, тянешь управлять державой. Зачем сие непотребство творишь?

Старица Марфа, ещё будучи княгиней и боярыней Ксенией Романовой, никогда не уважала и не чтила князя Мстиславского. Да и было за что. В ту пору, как Борис Годунов терзал род Романовых, Мстиславский смотрел на сие злодеяние с ухмылкой и довольством на лице. Окинув суровым взглядом по-прежнему тучную, уже оплывшую вниз фигуру князя, Марфа жёстко и не щадя княжеского самолюбия сказала:

— Не тебе, князь, упрекать Романовых за радение державы. Ты её давно продал полякам и латинянам И по моему разумению, не Филарету-батюшке нужно томиться в заточении, а тебе пора бы принять схиму и уйти от людей замаливать грехи.

У князя Мстиславского дыхание перехватило, будто костью подавился, слова в защиту себе не мог вымолвить. И он угнул свою седую голову, в душе солоно выругался и ушёл с паперти, так и не помолившись.

Марфа продолжала управлять державой всё круче. И совсем немного времени прошло, как думные бояре, дьяки, вельможи всех рангов увидели, что все государственные дела старица держит в своих руках. Нет, она не отторгала сына от царской власти, и он вершил то, что ему положено: подписывал указы, повеления. Но всё это делалось под её зорким глазом, с её ведома. При её верховодстве постепенно и с немалым трудом, но в державе что-то налаживалось, жизнь преображалась к лучшему. Но усилий этой упорной женщины явно не хватало, пробыв во главе правительства шесть лет, Марфа не сумела вывести Россию из разорения, хотя за эти же годы добилась, чтобы Земский собор усерднее заботился о государственной казне, чтобы служилые люди жёстче собирали налоги и недоимки за прежние годы, наконец, чтобы пополнились хлебные запасы для войска на случай неурожая. Во многих державных делах Марфа не чинила самоуправства, не бросалась в омут головой, но, осмыслив какой-то новый шаг, шла к царю. Так было и в те дни, когда кое-кто из неугодных Марфе думных бояр и дьяков попытались разделить населённые дворцовые земли.

На Масленой неделе — в Прощёное воскресенье — Марфа пришла из Воскресенского монастыря в палаты царицы Анастасии раньше обычного. Царь Михаил только что закончил утренние молитвы, и Марфа зашла к нему в малую тронную палату.

— Сын мой, царь-батюшка, — начала Марфа, — сядем рядышком и поговорим о делах важных.

— Слушаю тебя, матушка. — Михаил усадил мать на турецкий диванчик и сам сел рядом. — Вот и побеседуем ладком.

Марфа любила сына нежно и страстно, но проявляла свои чувства редко. И на сей раз спросила об одном:

— Как тебе спалось, родненький?

— Спасибо, матушка, я всегда крепко сплю.

— Вот и славно. А теперь внемли тому, о чём попрошу. Есть среди именитых такие, кто тянет руки к дворцовым землям. То бы пресечь надо, сынок.

— Мыслю я вровень с тобой, матушка.

— Земель за Царским приказом числится много, да не все они ухоженные, иншие и вовсе в запущении, хотя и населены. Вот и хочу просить твоего позволения распорядиться ими здраво, а не в ущерб державе. Есть у меня на заметке многие рьяные радетели земли, да оной не имеют. Потому надобно не мешкая наделить их землёй. Радетелей Колычевых и Жеребцовых в первую голову, кои исправно тебе служат. Белозерцевы и Ладыгины вровень с первыми стоят, дадим не в ущерб казне, но токмо впрок.

Царь Михаил согласился с Марфой, но и своё высказал:

— Ты, родимая, лучше меня знаешь, как вести хозяйство. Токмо и Шереметевых с Сицкими не обойди — опору нашу. Да ещё узнай, в достатке ли землицы у князей Черкасских. Их ведь Годунов разорил...

— Так и поступлю, сынок, — ответила Марфа.

И вскоре с лёгкой руки все достойные вельможи были наделены поместьями. Достались они истинно радетельным хозяевам.

И в других делах Марфа поспевала ко времени. Когда зашёл разговор о замирении со шведами, она же первая встретилась с думным дьяком Иваном Грамотиным. В душе Марфа восхищалась этим умнейшим посольских дел человеком. Попросила его, как встретились в Грановитой палате:

— Ты бы открыл царю путь, дьяк-батюшка, каким идти к замирению со свеями.

Думный дьяк Грамотин знал, что уж ежели каким делом заинтересовалась государыня, покою никому не будет. Ответил искренно:

— Дело сие не статочное, матушка-государыня. Ноне твоего сына, царя-батюшку, многие державы уважать начинают И есть уже радетели, кои готовы помочь уладить мир со Швецией и Польшей.

— Кто же сии радетели?

— Англия и Голландия волю проявляют. И французам выгодно наше замирение с поляками и шведами.

— Зачем же мы отвергаем их помощь?

— Пока речи меж нас о том не было. Но мне больше по душе иной путь, который указывает Божье провидение. Шведский король Густав Адольф, обобравший нас по Столбовскому договору и захвативший Гдов, сам ноне ищет с нами замирения. И он готов идти рука об руку с нами против ляхов. Нам такой сосед подходит токмо чрево у него ненасытное.

— А посильно ублажить его?

— Ведомо мне, что за мир с нами он намерен получить Ингрию и Ливонию. Сии земли можно было бы и отдать свеям. Ан Густав потребует и других лакомых кусков. Давно он лелеет глазом Иван-город, Ямбург и крепость Орешек.

— Ишь, как алчен!

— Вельми алчен. Ведь он таким путём думает закрыть нам выход к Балтийскому морю.

— И что же ты посоветуешь, дьяк-батюшка? — спросила Марфа.

— Из двух зол выбрать меньшее, матушка-государня. Без уступок нам не обойтись, ежели думаем решить спор с ляхами.

— Слово твоё поняла. Да мыслю, что скоро тебе придётся идти к свеям, а по иншему — куда же?

На том и расстались инокиня Марфа и думный дьяк Иван Грамотин. А дело замирения со шведами сдвинулось с мёртвой точки. И дьяк Грамотин не раз встречался со шведами, торговался из-за каждого клочка земли. Россия, однако, немало уступила. И 27 февраля 1617 года со Швецией был подписан договор о вечном мире.

Но до того дня, как наступил мир со Швецией, Россия пережила немало горестных дней. Временами казалось, что Москва вновь окажется в руках польских насильников. Случилось так, что в ноябре шестнадцатого года, когда с нетерпением ждали, что Смоленск вот-вот войдёт в лоно русской земли, царю Михаилу доложили, что воеводы Михаил Бутурлин и Исаак Погожев сняли осаду Смоленска и бежали с войском до Вязьмы.

Так оно и было. Гетману Александру Гонсевскому удалось вырваться из осаждённого города и дать бой русской рати. И всё произошло по преступной вине князя Георгия Трубецкого. Он привёл на помощь Гонсевскому отряды казаков, и те ударили в спину воинам Бутурлина и Погожева.

Дерзкий гетман Гонсевский не успокоился на том, что вырвался из осады, он преследовал русских до самой Вязьмы. Когда же в ноябре наступили сильные снегопады и морозы, Гонсевский расположился лагерем близ Вязьмы, перезимовал, а по весне, дождавшись войска королевича Владислава, двинулся с ним к Москве. Дорогу им прокладывал-мостил предавший родину Георгий Трубецкой. С его помощью поляки овладели Вязьмой. И он же побудил воеводу Ивана Ададурова сдать без боя Дорогобуж, открыть полякам ворота крепости.

Королевич Владислав торжествовал. И послал из Вязьмы в Москву манифест, в котором требовал от москвитян приготовить ему торжественную встречу, потому как намерен встать на престол, законно ему принадлежащий. В том же манифесте излагалось повеление архиереям церкви назначить божественную литургию в честь возвращения на патриаршество Игнатия-грека. Сие требование Владислава оказалось той каплей, которая переполнила чашу терпения русского духовенства. Митрополит Крутицкий Ефрем, как некогда патриарх Гермоген, призвал россиян с амвона Архангельского собора вновь подняться всей землёй против нашествия еретиков-ляхов.

Той порой из Можайска и Борисова в Москву стали прибывать беженцы.

Сотни их пришли на Красную площадь. Царь Михаил со многими боярами вышел к ним и вёл беседу. Они же наговорили много лишнего, утверждали, будто Владислав идёт к Москве с несметным войском. Юный царь испугался, бояре и вся знать поддались панике, многие поспешили покинуть стольный град, убраться в свои вотчины.

В этой тяжёлой обстановке лишь государыня Марфа сохранила присутствие духа. По её повелению послали в стан врага лазутчиков. Старшим над ними поставили Луку Паули, который уже успел отдохнуть после хождения в Польшу. Паули и его сотоварищи пробыли в польском стане больше недели, всё что нужно выведали и успешно вернулись в Москву. И тогда Марфа собрала в Грановитой палате многих вельмож и попросила Паули рассказать им всё, что он увидел и узнал о войске Владислава.

— Войско у королевича нетвёрдое, ищет лёгкой победы и добычи, — начал рассказывать Паули. — Владислав задолжал уланам жалованье, и они готовы его покинуть. А держит их лишь то, что ждут казаков, якобы числом двадцать тысяч, коих обещал привести малороссийский гетман Конашевич. Но ведомо мне, что надежды на казаков тщетны. В их стане раздор, и большая часть их не желает идти войной против законного русского государя Михаила. Теперь, ежели двинуть рать на ляхов, — продолжал Паули, — они не устоят. Помогите Бутурлину и Погожеву ополчением, и они прогонят врага.

В это самое время воеводы Михаил Бутурлин и Исаак Погожев, желая исправить своё позорное отступление из-под Смоленска, навязали полякам военные действия, лишили Владислава и Гонсевского манёвра, и те были вынуждены обороняться. Весть о действии русских воевод долетела до Кремля, и там скоро отозвались на неё. Царь Михаил повелел собирать стрелецкие полки и, опять-таки по совету матери, поручил вести войско воеводам, близким к роду Романовых.

Воинов провожали в новый поход с колокольными звонами, с напутствием архиереев церкви. И ратники верили, что их поход будет успешным и они скоро вернутся к родным очагам. Да многие были убеждены, что наступающая зима поможет им гнать поляков из державы.

И надежды россиян оправдались. Русское войско ещё только миновало Голицыно, как поляки сдвинулись с насиженного места и покинули Можайск, потянулись к Вязьме, к Смоленску. Но и на марше им пришлось несладко. За Вязьмой воевода Михаил Бутурлин напал на колонну врагов глубокой ночью. Застав поляков врасплох, он разрезал колонну пополам и одну часть погнал обратно к Москве, и многих пленил, другую же гнал к Смоленску, пока хватило сил. Когда же подошли свежие полки русских, преследование поляков продолжалось днём и ночью. Был освобождён Дорогобуж, и вскоре русские полки вышли на Днепр близ Смоленска. Но дальше воеводы не повели войско. В Москву полетели гонцы, дабы получить повеление царя шагнуть за Днепр. Однако ни царь Михаил, ни Боярская дума не решились ввязываться в затяжные бои на западной Смоленской земле. Потому как и русские воины не были готовы воевать в зимнюю стужу.

...В Москве в эту пору у Боярской думы и царя Михаила появились другие заботы, иные особые хлопоты. Сочли думные бояре, что царю пора думать о наследнике и нужно искать достойную невесту. И начались долгие, суетные и корыстные споры, какому роду-племени отдать предпочтение, от кого взять царскую невесту. И выявилось такое множество невест, что лихой бы молодец растерялся, не то что застенчивый и совестливый царь Михаил. Каждый боярский род хвалил свой «товар». Устраивались царские смотрины. Да главную роль в них играл не жених, царь-батюшка, а его матушка, проявлявшая большую привередливость. Она же отторгла многих, достойных царского венца девиц боярского и княжеского звания.

И каждый раз после очередного смотрения невесты матушка Марфа замечала, что её сын становился всё более равнодушен к невестам. Ему было с чем сравнивать, и ни одна из них не могла затмить зеленоглазую Ксюшу. И он уходил со смотрин с каждым разом всё мрачнее, потому как никогда и никто не выведет на смотрины ту девушку, которая покорила его сердце.

И мало кто ведал, как, наконец, пал выбор на боярскую дочь Хлоповых Марию Ивановну. Знали, что сия девица сама по себе была достойна царского внимания, взяла и статью, и красотой, и нраву была покладистого, чего не скажешь об отце семейства Иване Хлопове. И когда государыня Марфа назвала Марию Хлопову царской невестой, то многие думные бояре удивились и задумались. Да и было над чем: пугало думцев возвышение Ивана Хлопова. Встанет он рядом с государыней Марфой, не жди от него снисхождения никто.

О царе Михаиле в эту пору мало кто думал. И только близким к царю людям показалось, что Мария Хлопова приглянулась царю. Было же не совсем так. Михаил смирился с неизбежностью женитьбы. И Мария не смогла выветрить из сердца Михаила образ Ксюши — та короткая встреча с дочерью Катерины, как и предполагала она, оказалась роковой, — которая из отроковицы превратилась в прекрасную девушку. И не было дня, на время которого царь Михаил забыл бы свою несравненную. Но он хорошо понимал, что Ксюша для него — запретный плод и ему не дано им владеть, как бы он того не желал.

В Кремле начались хлопоты о предстоящей царской свадьбе. И ещё никто не знал из приближённых царя, что свадьбе не суждено состояться. Чёрная зависть князей Салтыковых, не сумевших навязать царю свою юную княжну Анну, проросла их преступным деянием. И вместо венца и супружества бедную Марию Хлопову поджидало несчастье, сломавшее жизнь не только ей, но и всему роду Хлоповых.

Однако это несчастье неожиданным образом ушло в тень от царского двора, оттеснённое иными крупными событиями. Из Варшавы вернулся думный дьяк Иван Грамотин. Он ходил с полномочиями, дабы договориться о переговорах с королём Сигизмундом о мире. И хождение в Польшу Ивана Грамотина оказалось успешным. Сигизмунд дал согласие готовить мирный договор и обещал послать в Москву своих дипломатов. Они появились в России неожиданно и вскоре же следом за возвращением Грамотина. Остановились они, однако, не в Москве, а в деревне Деулино, близ Троице-Сергиевой лавры. Там же предложили вести переговоры о мире. В Кремле такому желанию поляков удивились. А государыня Марфа назвала поведение послов порождением строптивости и гордыни и велела звать в Москву. Они же отказались, но выпросили позволения митрополита Ефрема посетить Троице-Сергиеву лавру.

Позже выяснилось, что среди польских послов был полковник пан Хмельницкий, который все шестнадцать месяцев осады лавры мечтал подняться на крепостную стену и поднять над нею польское знамя. Теперь же пан Хмельницкий был обуреваем желанием посмотреть на крепость изнутри, узнать, почему она оказалась неприступной.

Переговоры в Деулино тянулись долго. Польские послы имели повеление короля Сигизмунда ни в чём не уступать от тех требований, какие он предъявлял России. Думный дьяк Иван Грамотин и князь Иван Романов, как ни бились, не могли добиться даже самых малых уступок с польской стороны. А они требовали от России отказаться от претензий на города Смоленск, Дорогобуж, Белый, на множество селений вдоль всей границы с Польшей. Они предъявляли России требования отказаться от всех оборонительных сооружений по западной границе. Но и это было не всё. Они настаивали вернуть Польше всех пленных, не давая никаких обязательств на возвращение пленных россиян.

Иван Грамотин прервал переговоры и вместе с князем Романовым умчал в Москву, дабы доложить о претензиях поляков Боярской думе. Но прежде он встретился с государыней Марфой. Ей он сказал:

— Несговорчивые ляхи и слышать не желают о том, чтобы побудить королевича Владислава отказаться наконец от посягательств на русский престол. Они же твердят что на Руси есть один законный государь — Владислав.

— Анафему на их голову шлю! — воскликнула Марфа. И распалилась, посылая на головы поляков все напасти.

Думный дьяк с трудом остановил государыню, пытаясь доказать, что в нонешнем положении России придётся идти Польше на уступки.

— А соберёмся с силами, матушка-государыня, мы своё возьмём, не мытьём, так катаньем.

— Ну, коль угодно Всевышнему — уступим. В одном стой насмерть, дьяк Иванушка Тимофеич, вызволи какой угодно ценой нашего батюшку Филарета и князя Василия, отдай им дюжину пленных ляхов. Истомились они там, свету белого не видя.

Выслушав государыню Марфу, Иван Грамотин предстал пред думными боярами. Доложил обо всём по порядку и слушал их противоречивые советы вполуха. О митрополите Филарете и князе Василии они вовсе не попеклись, но требовали от Грамотина, чтобы он не уступал полякам ни пяди лишней российской земли.

— Мы уже дорого заплатили ляхам за мир, чего стоит один Смоленск, — заявил Фёдор Мстиславский.

Покидая Грановитую палату, дьяк Грамотин оставался при одном твёрдом убеждении: государыня Марфа болела за державу больше, чем многие думные головы. И вернувшись в Деулино, посол проводил её линию.

Переговоры с польскими послами затянулись почти на три месяца, до февраля 1619 года. И только 15 февраля вместо договора о прочном мире было заключено соглашение о перемирии на четырнадцать с половиной лет. Так настояла польская сторона, не добившись от России всех уступок, на какие рассчитывала. И никто толком не мог сказать, почему полякам требовалось четырнадцать с половиной лет. Они, однако, нарушат перемирие значительно раньше. В этом же соглашении был оговорён обмен военнопленных поляков на томившихся в заточении митрополита Филарета и князя Голицына. Ещё неведомо где пребывавших в неволе лазутчиков Арсения и Антона.