В летние дни тринадцатого года сердце царя Михаила болело ещё и оттого, что он не мог вызволить из плена отца. И не было из Польши никаких вестей. А посланный туда дьяк Аладьев пропал, словно в воду канул. Юный царь убивался за судьбу отца, спрашивал у всех совета, как ему поступить. И тогда князь Фёдор Шереметев посоветовал царю:

— Ты, государь-батюшка, пошли, как было в прежние времена, досужих лазутчиков в Польское королевство. Всё и выведают и доложат.

— Да есть ли способные к тому?

— Найдём. И это уж моя забота.

Ан не враз нашлись опытные и смелые лазутчики. Однако в Патриаршем приказе вспомнили о Луке Паули и о бывалом монахе Арсении, которые служили ещё патриархам Иову и Гермогену. Их разыскал князь Черкасский. А князь Шереметев дал им наказ найти, где сидит в заточении отец царя, Филарет, узнать о его судьбе, а ежели удастся, то вызволить из плена.

Лука Паули уже сильно постарел, пеплом покрылись некогда воронова крыла волосы, лицо прорезали глубокие морщины. Но он был ещё по-прежнему крепок телом и духом и лёгок на ногу.

— Сделаем, что в наших силах, живота не щадя, — ответил он князю коротко и попросил: — Однако дайте в помощники молодого подьячего Антона Матвеева. Он в Патриаршем приказе служит, дюже смел и находчив.

Ещё несколько лет назад, когда Антон пришёл в Москву с обозом келарей из-под Антониево-Сийского монастыря, Лука, по просьбе Катерины и от имени Филарета, пристроил его в Патриарший приказ и многому там его научил, да больше тому, что нужно знать и уметь лазутчику в чужом стане.

Лишь только три россиянина собрались в путь, их привели в царские палаты, и царь Михаил сам сделал им напутствие:

— Порадейте за моего родимого батюшку, храбрые люди. А я вам век благодарен буду.

В середине августа, на третий день после Успения Пресвятой Богородицы, ещё до восхода солнца из Кремля выехал крытый возок, запряжённый молодым бахмутом, и взял путь к Смоленской заставе. В возке, в монашеском одеянии, сидели три сотоварища, которые уезжали в неведомое, во враждебную польскую державу. Там же события в эту пору развивались совсем не в пользу лазутчиков-россиян.

В Варшаве летом тринадцатого года вовсю шли военные приготовления. Король Сигизмунд и его сын Владислав, всё ещё считающий себя царём России, пришли в ярость, как только до них дошла весть о том, что на московский престол избран князь Михаил Романов. Весть эта пришла как раз в ту пору, когда до королевского дворца добрался дьяк Аладьев. Он потребовал, чтобы его представили королю. А уходя добиваться встречи с Сигизмундом, он отдал своему сотоварищу-паломнику, обретённому в пути, письмо, кое нёс из Москвы Филарету. У него будто сердце вещало, что поляки его не только не пустят к королю, но и бросят в заточение. Так и случилось. Близ дворца его схватили, затащили в подвал, обыскали, изъяли послание к Сигизмунду и заключили под стражу. Вскоре же обо всём было доложено Сигизмунду и Владиславу. Прочитав послание москвитян, оба пришли в гнев, сын потребовал от отца:

— Отец, дай мне войско! Я пойду в Москву и покончу с разбоем!

Сигизмунд и дал бы Владиславу войско, но такового под рукой у короля не было.

— Сын мой, ты же знаешь, что у меня нет и двух полков. И денег в казне нет, чтобы нанять войско.

— Но надо же что-то делать! — воскликнул нетерпеливый Владислав.

Он-то знал, что войско в Польше есть, но уже много времени король не платил ни солдатам, ни их командирам денег. И потому лихие гетманы увели войско к восточным и южным рубежам страны и там нападали на соседние государства, грабили чужие народы. Да больше всё россиян.

— Ты должен пойти в сенат и там требовать денег, — твердил сын.

— И сенат не поможет. Налоги и подати давно собраны. Новыми облагать нельзя, они уже и так непомерны. Крестьяне и работные люди живут в нищете.

— Мы заставим Россию пополнить казну!

— Не тешь себя пустыми надеждами. Нам не поставить Россию на колени, — отвечал король. Он знал, что обнищание страны не было случайным. Долгие междоусобные брани, война с Россией, роскошные балы и кутежи во время коротких передышек между войнами — всё это разорило страну. — И войско нам не собрать для похода на Московию, — горестно заключил Сигизмунд.

Владислав упорно продолжал настаивать:

— Но, отец, у тебя же есть личные деньги! Отдай их на благо Польши, а я верну, как только войду в Москву, сяду на престол.

Сигизмунд понимал, что так или иначе, но сыну нужно помочь, поддержать в нём надежду овладеть Москвой и престолом. Он знал, что Россия тоже пребывает в великом разорении и не сможет оказать сопротивления достаточно крепкому войску.

— Хорошо, сын, я попытаюсь убедить сенат пойти на риск и заставлю собрать деньги, нужные для похода на Москву.

Сенаторы, однако, отказали в помощи королю и его сыну.

— Мы не ждём блага от войны с Московией, — заявили они единодушно. — Помним былое.

Сигизмунд пытался убедить сенаторов:

— Но Владислав её царь. И он просит лишь об одном, о том, чтобы вы помогли ему занять законный престол.

Но ни увещевания, ни угрозы не помогли. Сенат не нашёл возможным и необходимым помочь Владиславу. Лишь в утешение королю было сказано:

— Ваше величество, проси гетмана Лисовского пройтись по Московии. У него есть войско, и он сделает то, что нужно.

Король и его сын вняли совету сената. И полетели гонцы к Лисовскому. А он словно ждал, что его попросят погулять со своими уланами по России. И не мешкая повёл летучие конные батальоны в пределы земли русской. Делая по сто пятьдесят вёрст в сутки, он проскользнул мимо Вязьмы и Можайска, обошёл Москву с юга и появился между Тулой, Муромом и Владимиром. Его конницу попытался преследовать князь Дмитрий Пожарский, но безуспешно. Лисовский налетал на малые гарнизоны уездных городов, сокрушал их, грабил добро и ускользал от наседавших на него русских ратников. Наконец он замыслил захватить крепость Серпухов и засесть в ней.

Успехи Лисовского побудили короля Сигизмунда раскошелиться, и он дал сыну денег, чтобы тот нанял небольшое войско. Владислав действовал споро. Спустя две недели у него под рукой было больше трёх тысяч наёмников. Он разделил их на два отряда и сам повёл свой отряд к Калуге, а гетмана Гонсевского послал захватить Можайск.

В Москве запаниковали. Боярская дума заседала каждый день, но не могла найти, как ей казалось, достойных воевод, которым можно было бы доверить стрелецкие полки. Наконец выбор пал на князя Андрея Хованского, коего послали к Можайску, и на старшего князя Ивана Хворостинина. Ему поручили дать бой полякам под Калугой.

Русские воины успели встать на пути войска Владислава, и тот не смог одолеть их сопротивление... Началось позиционное противостояние, коего поляки боялись. Да и было отчего, потому как россияне стали их обкладывать, как медведя в берлоге. Но полностью окружить поляков ни Хворостинину, ни Хованскому не удалось. Первым выбрался из «мешка» Владислав и поспешил на помощь к Александру Гонсевскому. Вместе они прорвали редуты россиян и попятились к своим границам. Россияне преследовали поляков до Днепра, но там отстали. К тому же такой исход боевых действий устраивал русских воевод.

А пока в пределах России шли военные стычки, Лука Паули с товарищами добрались до границ Польши, близ неё продали коня и возок и ушли в пределы чужой страны. Шли под видом Божьих странников, коих в ту пору много бродило по Европе. Лука и Антон довольно сносно говорили по-польски, и всё бы шло у россиян хорошо, если бы они знали, в каком краю Польши искать митрополита Филарета и князя Голицына. В какой тюрьме или в каком монастыре томились два узника, можно было только гадать. Им оставалось одно: уповать на Божие провидение и на случай... Они выходили на большие шляхи, шли от таверны к таверне, от одного постоялого двора к другому и прислушивались к разговорам проезжих путников. К их досаде, такие действия за месяц хождения не принесли им успеха. Когда они были уже вблизи Варшавы, что-то побудило их идти не в столицу, а от неё на север, в Литовскую землю. И прошло немало дней, пока они миновали Гродно, Лиду, вышли на шлях, ведущий к Вильно. И уже далеко за Вильно, в небольшом местечке Игналина им повезло. Весь день они пробыли на постоялом дворе и уже к вечеру собрались в путь, чтобы ночной порой идти на Даугаву. И в самый последний миг на постоялый двор въехал дорожный рыдван, а за ним — два верховых воина. Вскоре из рыдвана вышли четыре священнослужителя и молча прошли в низкое просторное здание. Было видно, что они проделали большой путь, устали и чем-то недовольны, о чём говорили их мрачные лица, особенно лицо худощавого, похоже, старшего среди них патера. Хозяин постоялого двора, грузный литовец, встретил патера радушно, как старого знакомого. Низко кланяясь, он сказал:

— Добро пожаловать, святой отец. — И повёл его в отведённый ему покой.

Вернувшись, хозяин повёл других гостей в глубину таверны, распахнул перед ними дверь и пригласил их войти. И тут Паули услышал русские слова: «Господи, сие есть свиной хлев, а не покой. Дайте мне другую опочивальню!»

Хозяин с поклоном что-то ответил и открыл новую дверь, сказал, что покой на одного. Россиянин скрылся за дверью. Лишь только хозяин ушёл из коридора, Паули поспешил к россиянину.

— Да продлит Господь дни вашей жизни, сын Божий, — войдя в номер, сказал Паули и подошёл вплотную к россиянину.

— Кто ты? И что тебе нужно? — спросил дьякон Феофан.

— Я ищу человека, дабы уберечь его от грозящей ему смерти, — тихо сказал Паули.

— Какого такого человека? — И Феофан попятился.

— Того, что встречался с митрополитом Филаретом, — играл Паули. Он шёл от предположения, что перед ним русский поп-отступник, и может знать, где поляки упрятали митрополита и князя. — Скажи мне, где Филарет и я отведу от тебя беду.

— Я ничего не знаю, уходи прочь! — потребовал Феофан.

— Но я не желаю тебе худа, а ты ищешь его сам. Говори, что знаешь, и не мешкая. Ты же отступник, ты изменил русской церкви и отчизне, — ломился напролом Паули. — Говори, что знаешь, да будешь прощён. А не то... — И Паули достал из-под плаща кинжал.

— Изыдь, сатана, изыдь! — с дрожью в голосе воскликнул Феофан. — Я не ведаю, где Филарет.

— Вижу, что ведаешь! — И Паули коснулся Феофана кинжалом.

— О господи, от татей нет спасения!

— Говори же! — И Паули уколол Феофана.

— О, Владычица, Матерь Божия, спаси! — Да понял, что нет ему спасения, потому как увидел в глазах Паули свою судьбу. И, не спрашивая, зачем этому человеку с кинжалом Филарет, Феофан простонал: — Иди в Мальборгский замок, что под Мариенбургом. Он там.

— Целуй крест, — потребовал Паули.

— Истинно говорю. — И Феофан поцеловал свой крест.

— Дарую тебе жизнь. — И Паули убрал кинжал. — Но помни: возмездие ждёт тебя, ежели выдашь меня и не вернёшься в лоно православной церкви. — И Паули покинул покой, вернулся к товарищам.

Тотчас они покинули постоялый двор и бегом-бегом скрылись из местечка. Они уходили на север. А когда Ингалина осталась верстах в трёх позади, Паули увёл своих друзей с дороги в лес, который возник на их пути. Пройдя лесом с версту, Паули остановился.

— Я ведаю, где митрополит и князь. Они в Мальборгском замке близ Мариенбурга. Запомните сие, други. Но отступник, коего я прижал, поди выдаст нас, и будет погоня. И нам не уйти от преследователей, ежели не выйдем на них. Отважимся ли?

Бывалый Арсений ответил просто:

— Дело привычное. Лишь бы рогатины успеть вырубить. — И Арсений деловито поспешил искать деревца, годные для рогатин. Паули понял замысел монаха: россиянину и медведь не страшен, а не только верховой воин, даже ежели он вооружён саблей или мечом. Вскоре же берёзовые рогатины были изготовлены и все трое вышли к дороге.

...Лишь только Паули покинул постоялый двор, бывший волоколамский дьякон разыскал Петра Скаргу, дрожа от страха ввалился в покой богослова и, движимый рабскими чувствами, сказал:

— Святой отец, россиянин ищет Филарета.

— Где он? Кто такой?

— Я не ведаю, кто он, но спрашивал с пристрастием.

— И ты сказал?

— Бес попутал, святой отец. Тать грозился живота лишить.

— Ты порочен без меры! — зло крикнул Пётр Скарга. — Но должен искупить вину. Сей же миг возьми коня и воинов, скачите за татем, ищите и приведите сюда.

Феофан не мешкая покинул покой богослова, нашёл воинов, и спустя несколько минут три всадника рысью выехали из ворот постоялого двора и устремились на север.

А спустя полчаса в лесном урочище разыгралась короткая драма. Лишь только Паули услышал на дороге конский топот, как вышел на неё и спокойно пошёл вперёд. Арсений и Антон, таясь за придорожными деревьями, продвигались следом. И вот всадники появились. Феофан увидел на дороге идущего человека и крикнул:

— Это он! Хватайте его!

Воины подскакали к Паули, один вырвался вперёд, развернул коня и стал теснить россиянина. Он же крикнул:

— Стойте! Нога болит, не могу идти. — Всадники оказались в замешательстве. А Паули протянул руку к Феофану и попросил:

— Посади на круп.

Тот подал Паули руку. Лука схватил её, словно клещами, и сдёрнул Феофана с коня. В тот же миг из леса выскочили Арсений и Антон, ринулись на всадников, достали их рогатинами, и те в мгновение ока оказались на земле. Завязалась борьба. Лука первым покончил с Феофаном-предателем, проколол-таки ему живот и поспешил на помощь Антону, которого польский воин подмял под себя и душил за горло. Лука ударил врага в шею. Тот лишь охнул, и Антон сбросил его с себя.

Арсений же проявил к врагу милость, который был слабее монаха. Он сорвал с себя сыромятную опояску, связал ему руки и ноги и потянул в лес, словно куль. Лука и Антон тоже стянули с дороги убитых. Потом Лука велел Антону поймать коней, которые неподалёку мирно щипали траву, сам же поспешил допросить оставшегося в живых поляка.

— Ты останешься жив, ежели скажешь правду обо всём, что знаешь о русском митрополите, — сказал воину Лука.

Перепуганный насмерть, улан и не думал ничего скрывать, охотно рассказал всё, что знал.

— Идите до озера Лудан, там вдоль реки Небезде до Мариенбугра. Справа от города возле озера Алу есть замок, в нём и ищите ваших, ежели удастся проникнуть за стены. Замок охраняется, а сколько стражей, не знаю.

— Хорошо, верим. Ты побудешь в лесу, а мы поехали. — И Лука велел привязать воина к дереву.

Арсений и Антон сделали то, что просил Паули, все трое сели на коней и на рысях пошли на север. Знали они, что за ними может быть новая погоня, уходили, не щадя лошадей.

Судьба не один день оберегала русских лазутчиков. За ними была погоня, но благодаря опытному Луке им удалось от неё скрыться. Однако опасность настигла их, когда они вовсе не ожидали её.

Лука, Арсений и Антон были уже вблизи Мариенбурга, до замка оставалась всего одна ночь пути. Утром они спрятались в лесу, в полуверсте от дороги, там отдыхали до вечера. В сумерках отправились в путь и в чистом поле наткнулись на отряд литовских наёмников. Это были воины королевича Владислава, который нанял их для нового похода в Россию. Всё случилось так неожиданно, что бывалые разведчики не успели даже подумать о бегстве. Литовские воины возникли из придорожных кустов перед путниками словно тени, окружили их, отрезав путь к бегству. Их стащили с коней, обыскали, отобрали оружие и погнали в сторону Варшавы. Полковник Сабовский, который командовал отрядом, сказал россиянам:

— Кто бы вы ни были, я клянусь Матерью Божьей, что заставлю вас воевать против русских. Вы поможете моему государю Владиславу сесть на московский трон!

Но после трёх дней пути на юг Луке Паули удалось бежать. Все трое они были привязаны к повозке. Вечером, ещё на марше через лесное урочище, Паули упросил стражников отвести его в лес по большой нужде. Сопровождал его самый свирепый страж, от которого россияне много натерпелись. Лука и стражник удалились от дороги всего сажен на пять-шесть, но лишь только кусты скрыли их от воинов, как Лука неуловимым движением извернулся, оказался сбоку от стражника, и тот рухнул на землю, получив страшный удар по шее. Взяв у стражника саблю и пистолет, Лука побежал вглубь леса, но, чтобы запутать преследователей, он бежал не назад, а вперёд, по ходу отряда, и, пробежав достаточное расстояние, вышел к дороге, перебежал на другую сторону, уходя уже в обратном направлении.

К Мальборгскому замку Лука добрался только через неделю. Шёл по ночам, а днём прятался в лесной чаще. Он умирал от голода, питаясь лишь лесными ягодами и орехами, одежда на нём изорвалась, сапоги развалились. Но когда в глухую полночь он увидел крепостные стены, то у него хватило сил улыбнуться: достиг-таки цели. За оставшуюся часть ночи Паули дважды обошёл вокруг замка, пытаясь проникнуть за его стены. Но все попытки оказались напрасными. Уже ранним рассветом в овраге, который выходил к озеру, среди каменных нагромождений Паули нашёл тайный заброшенный ход и решил испытать счастье, пробраться к замку по нему. И пробрался по ходу достаточно далеко, предполагая, что над его головой уже двор замка. Но путь ему преградила тяжёлая чугунная дверь, закрытая изнутри... Как ни старался Лука открыть её, она даже не шелохнулась. И показалось Паули, что она замурована. Обессиленный, Паули откинулся к стене и неожиданно для себя уснул. Он проснулся от холода, сырости и мрака, долго соображал, где он есть. Наконец, вспомнив, содрогнулся и поспешил к выходу. Увидев в конце входа яркий свет Лука обрадовался, но тут же радость сменилась тревогой: не поджидает ли его на воле божьей опасность, нужно ли ему показываться при солнечном свете на открытом месте? И всё-таки, осторожно подобравшись к выходу, Паули выбрался из него. Яркий свет ослепил его, притерпевшись, Паули осмотрелся: окрест было пустынно. Лишь чайки кружили над озером, издавая крики. К оврагу подступали кустарники, в которых легко было затаиться. И Паули нырнул в них, дабы добраться к тому месту, откуда можно увидеть ворота. Он нашёл такое место и в густых зарослях чувствовал себя в безопасности, одновременно имея возможность наблюдать за частью дороги, ведущей к замку.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, Паули услышал далёкий колокольный звон и понял, что это звонят в костёлах Мариенбурга. Звон был праздничный. Паули долго соображал, какой у католиков мог быть праздник. И вспомнил, что в нынешний день как православные христиане, так и католики отмечали Воздвижение Животворящего Креста Господня. Просидев весь день в зарослях и не увидев никакого движения ни у ворот замка, ни на дороге, ведущей к ним, к вечеру Паули, подгоняемый голодом, подался к Мариенбургу, надеясь там добыть себе пищи.

В городе и на окраинах в этот вечер было оживлённо, и Паули не рискнул появиться на улицах. Он искал какой-нибудь уединённый дом, чтобы постучаться туда и купить еды, а деньги у него были. Но и здесь его ожидала неудача: дважды подойдя к отдельным домам, он был встречен собачьим лаем. Отчаявшись, он совершено случайно оказался на городском кладбище и на первой же могиле увидел ритуальные приношения. Нынче горожане чествовали своих усопших близких, и Паули увидел на многих могильных плитах их дары. В глиняных плошках тут стояла пшеничная кутья, лежали яйца, ломти хлеба, булочки, пирожки, в глиняных чарках виднелась горилка. У Паули спазмы голода перехватили горло. Но он понимал, что взять с могилы усопшего что-то просто кощунственно. Однако, помолившись Всевышнему, испросив у него прощенья, Паули потянулся к дарам и, не жадничая, поел кутьи, выпил из кружки самогонки, съел пирожок с яйцом и луком. Он прошёл всё кладбище в сторону замка, взял кое-что из еды с собой и покинул священное место, продолжая молить Бога о прощении греха.

Паули провёл в зарослях близ дороги, ведущей к замку, ровно неделю и не увидел ни одной живой души, кто бы вышел из ворот замка или вошёл в них. Временами Паули казалось, что за стенами замка нет никакой жизни. Лишь на восьмой день, когда уже иссякло всякое терпение, на дороге, ведущей в замок, появилась телега, запряжённая старым мерином. За возницу в телеге сидела молодая женщина. В повозке стояло несколько корзин с товарами. И Лука рискнул выйти навстречу женщине. Увидев его, она испугалась, закричала и попыталась гнать мерина. Он лишь едва затрусил, и Паули легко остановил его, схватив под уздцы. Крикнул женщине по-польски:

— Не пугайся, я не желаю тебе худа!

Путница смотрела на Паули с ужасом, потому как увидела заросшего сивой бородой, в изодранном плаще человека.

— Эй, люди, эй, стражники, помогите! — кричала она и дёргала вожжи.

— Не надо кричать, пани, и не бойся меня, я не разбойник, но странствующий монах.

— Что тебе нужно?

— Я ищу митрополита Филарета, знаю, что он в замке. Помоги мне встретиться с ним.

— Нет, нет, не могу! — всё ещё со страхом кричала пани Гонта... — Он под стражей, в каземате.

Держась за вожжи, Паули метнулся к телеге.

— Я умоляю тебя, пани!

— Пусти! — И женщина замахнулась кнутом.

И тогда Паули полез за пазуху, достал оттуда грамоту и золотую монету.

— Вот, передай митрополиту, а деньги тебе за милость.

Глаза Паули, смотрящие на женщину с мольбой, усмирили её гнев. Схлынул страх. Она взяла грамоту.

— Хорошо, я передам твою цидулю. А денег от божьего человека не возьму.

Паули увидел в корзинах караваи хлеба, его глаза загорелись голодным блеском.

— Пани, именем Матери Божьей прошу, продай хлеба. — И Паули сунул монету ей в руки.

Она подала Паули каравай хлеба.

— Продать не грешно, — заметила она и дёрнула вожжи.

— Я буду ждать тебя с ответом, — сказал Паули.

— Завтра в полдень, если будет ответ! — крикнула молодая пани Гонта, уже отъезжая от Паули.

В письме, которое Паули передал одной из невесток пана Гонты, сообщалось, что сын Филарета Михаил венчан на царство. Невестка отдала грамотку пану Гонте. Он же спрятал её и забыл о ней. Что побудило пана Гонту проявить коварство, неведомо, но она пролежала у него в тайнике много времени и была передана Филарету спустя два года.

А Лука Паули провёл близ замка ещё три долгих и мучительных дня, но его ожидания оказались напрасны. Невестка пана Гонты так и не появилась, а замок по-прежнему казался вымершим. И Паули ушёл в Россию, впервые за многие годы не выполнив своего задания.