Анри Верну, который подал мне идею о живой комнате, о великом ужасе Сторкхауса

Есть в Ганновере, чуть повыше Селле, маленькое озерцо, которое питается водами реки Аллер. Берега его чрезвычайно живописны, но пустынны. Именно по этой причине я и бросил там якорь после бродяжнической жизни по семи морям и нашел существование вполне терпимым.

— Хелло, капитан!

Меня уже давно так не называли, и я с удивлением и недоверием глянул на окликнувшего меня человека с нетвердой походкой.

— Привет, капитан!

И тут я узнал Билла Кокспура, своего многолетнего помощника на борту Тадорны, который, как я полагал, вместе со многими другими уже давно сгинул под знаком Козерога.

Я всегда считал его шельмой, хотя лично мне никогда не приходилось на него жаловаться. Было довольно приятно встретить старого товарища по морским странствиям, тем более что я уже решил окончить свои дни на берегах крохотного пресноводного моря.

— Добро пожаловать, Билл, — сказал я и налил ему. — Но какого черта ты ошиваешься в Ганновере, где океаном и не пахнет?

— Вообще-то ничего… Кроме того…

— Ответить можно было бы и пояснее, но поскольку я уважаю тайны других, ответ меня удовлетворяет.

— Послушайте, босс! Если нам удастся сговориться, можно подзаработать.

— В таком случае договориться всегда можно.

— Хорошо сказано, босс. Я и не ждал иного от вас. Но прежде позвольте рассказать не совсем обычную историю.

— Прекрасно! Обожаю всяческие истории, особенно если они приносят ощутимый доход.

И Билл Кокспур заговорил, но поскольку речь у него тяжелая, со многими повторами и ненужными длиннотами, перерывами на выпивку и поминаниями Бога, я сам перескажу его историю.

* * *

Это, по выражению Билла, началось однажды вечером в Бремерсхавене…

Произошло много мерзкого, очень мерзкого, о чем мой компаньон не стал распространяться, но в чем сыграл зловещую роль его нож. Биллу пришлось бежать, скрыться в непроглядном мраке со скоростью дикого зверя, которого преследует разъяренная свора, и без единого гроша в кармане, поскольку какой-то мошенник ощипал его как курицу.

От кого-то Билл узнал, что я живу в районе Ганновера, и надеялся найти у меня убежище до тех времен, пока ему не удастся добраться до границы или иностранного порта. Он пустился в путь по мрачным ганноверским землям, обходя деревни и большие дороги, ночуя в лесу и живя мелкими кражами. Однажды он услышал лошадиный топот и, опасаясь погони, спрятался на заброшенном кладбище с церквушкой в руинах. Он рухнул в грязь и забился под кусты, не имея сил подняться.

Утром, дрожа от лихорадки, Билл решился покинуть убежище. Выбравшись из-за старых могильных плит, он увидел на одной из них человека, сидящего на корточках и пьющего из фляжки в соломенной плетенке.

— Не хотите?

Кокспур ужасно страдал от жажды; он кивнул и припал к горлышку.

Напиток был вкусным и холодным.

Человек, укутанный в широкий плащ из серого драпа, и с неказистой шляпой на голове, выглядел недовольным.

— Пейте! — приказал незнакомец, и Билл не осмелился перечить. Он ощутил, что лихорадка покинула его измученное тело, и решил, что его спас приятный напиток.

— Хотите заработать талер? — вдруг спросил человек.

— Та…алер? — протянул Кокспур, пораженный внезапным предложением.

— Даже два или три? Если да, то идите до свекольного поля и затем следуйте по речке вверх по течению.

— Речка это Иннерсте? — спросил Билл.

— А городок, куда вы придете, называется Хильдесхайм. Теперь дайте мне подумать и выкурите свою трубку.

— У меня нет табака. Хотя можно использовать и сухие листья.

Вместо ответа человек бросил ему кисет с крупно нарезанным золотистым табаком.

— Замечательно! — вздохнул Кокспур. — Уже давно я не испытывал такого наслаждения.

Незнакомец сидел, погрузившись в глубокую думу. Из-под его опухших полуприкрытых век едва сочился тяжелый взгляд, и от него Кокспуру было не по себе.

«Вино у него отличное, табак превосходный, а денежки будет приятно взять, хотя сам человек… не очень располагает к себе».

Наконец человек пожал плечами, сунул фляжку в карман и протянул Кокспуру несколько серебряных монет.

— Здесь пять талеров, а не три! — воскликнул последний.

— Ну и что! Берите их. Вам предстоит довольно простая работа, хотя и сопряженная с риском. После Брюнненплац вы отыщете улицу Ферроньер. Дом по названию Сторкхаус легко найти по каменному гербу над дверью и двум журавлям по бокам. Постучите или позвоните; вам откроют, передадите этот ключ открывшему.

— Слишком мало за пять талеров… А риск?

Человек в замешательстве скривился.

— Ах да!.. Весьма возможно, тот, кто вам откроет, будет держать за спиной остро наточенный топор. Постарайтесь опередить его. Вот вам ключ.

Он протянул Биллу странно изукрашенный медный ключ.

— Тяжелый, — сказал Кокспур. — Замок, должно быть, очень сложный.

— А как же!.. — воскликнул незнакомец со странным смешком.

Кокспура поразило, с какой быстротой его собеседник исчез среди могильных плит.

— Пять талеров. Я разбогател на несколько дней.

И тут же принялся обдумывать меню обеда в ближайшей таверне — капустный суп, жареная колбаса, паштет из говяжьего филея, а на десерт пирожное со свекольным сиропом. Билл явился в Хильдесхайм только через день, поскольку не смог переварить пирожное со свекольным сиропом.

Было унылое воскресенье, тяжелое и враждебное ко всему, что не пряталось за запертыми дверьми домов.

Дождя не было, но Кокспуру казалось, что он слышит рев ливня, обрушивающегося на мостовую. Только завернув за угол улицы Юнгферстиг, он понял, откуда доносился шум. Четыре бронзовых грифона на Брюненплац извергали потоки воды в бассейн из черного мрамора.

Улица Ферроньер и Сторкхаус должны были быть по соседству, и Билл, вспомнив о заточенном топоре, хотел было выпить стакан серого вина, чтобы придать себе храбрости. Но закон воскресенья держал двери кабаков закрытыми надежнее, чем замки и засовы.

«Чем быстрее сделаю работу и покончу с риском, тем быстрее смогу заняться собственными делами».

Угрюмая и безлюдная улица Ферроньер тянулась вдаль, а два журавля по бокам герба Сторкхауса меланхолично разглядывали невидимых лягушек.

Ручка звонка покачивалась, как маятник. Кокспур дернул за нее и расслышал позвякивание колокольчика.

Быстро открылось и захлопнулось окошечко в двери.

Но даже в эту секунду Биллу удалось увидеть, сколь ужасный взгляд метнул в него огромный глаз с блестящим как эмаль белком.

— Меня предупредили, — пробормотал он, сжимая в левой руке медный ключ, а в правой — рукоятку морского ножа с длинным прямым лезвием.

Дверь бесшумно распахнулась.

* * *

Здесь Билл Кокспур надолго замолк, чтобы выпить и вновь наполнить стакан. Лоб его покрылся бисеринками пота, и он дважды пробормотал:

— Только теперь все начинается…

Мне было трудно уследить за его мыслью, а особенно передать его чувства, настолько далеки они были от обычных.

Что-то невероятно могучее втащило его внутрь дома. Он увидел, как в воздух взметнулся топор, но его нож оказался быстрее. Существо, как водопад, обрушилось на пол, потом смешно забулькало.

«Некто», открывший ему дверь и поднявший топор, лежал на плитках пола, быстро теряя остатки жизни. По словам Билла, это был отвратительный бледный пузырь, в котором сидел всаженный по рукоятку нож. Существо теряло человеческие очертания и вскоре превратилось в подобие дрожжевого теста, убежавшее из квашни. Только огромные белые глаза не изменились, и Биллу даже захотелось их выколоть.

Несколько минут он стоял на месте и переводил дыхание. Он не знал, что делать дальше. Наконец опомнился.

— Я не могу передать ключ этой дохлятине, но свои пять талеров заработал честно, — пробормотал он.

Тут Кокспур вспомнил, что у него осталось всего два талера и что вскоре снова придется искать средства к существованию.

Он стоял в обширной темной прихожей, напротив него на верхние этажи вела спиральная лестница.

— В таком камбузе наверняка есть, что взять.

И поскольку Билл по-прежнему держал в руке медный ключ, он решил, что ключ должен открывать какую-нибудь дверь, за которой лежит что-то прибыльное.

Мертвая тишина означала, что в доме никого нет, а потому он без опасений приступил к поискам.

Его ждало огромное разочарование. Он увидел множество абсолютно пустых комнат и чуланов, не найдя, по его выражению, даже ржавого гвоздя, чтобы почесать задницу.

Почему, когда он возвращался в прихожую, ему на память пришла глупая песенка, которую он слышал в Бремерсхавене?

Маленький ключик… Маленький ключик… Девица в пышной юбке распевала ее, сопровождая недвусмысленными жестами: Маленькому ключику подходит маленький замочек… Большому ключу…

— Ключ. У меня в руках большой ключ, а где замок? Ведь он должен открывать его, иначе зачем мне дали пять талеров, чтобы принести сюда с риском для жизни? — бормотал Билл, сбегая вниз по ступеням спиральной лестницы.

Он внимательно оглядел прихожую, которой посвятил меньше времени из-за тестообразного трупа, на который ему было неприятно смотреть.

При жидком дневном свете он заметил массивную дубовую дверь, почти сливавшуюся со стеной.

Замочная скважина сначала показалась ему огромным тараканом, и он уже хотел его прихлопнуть, когда сообразил, что это.

Ключ скользнул как в масле; дверь распахнулась, и Билл отпрыгнул назад.

Кислый запах разложения и блевотины обжег ему ноздри.

То, что он увидел в скупом свете дня, было странным и не вызывало желания войти. Это был чулан, похожий не на помещение, а на внутренность странного цилиндра. Стены походили на стены только своей протяженностью — они были обтянуты кожей с огромными складками и провалами.

Биллу надо было привыкнуть к свету, чтобы заметить, что стены сотрясались от конвульсий и словно ползали на месте. Вдоль складок сочилась жидкость, потом она потекла рекой. Запах блевотины становился все явственней.

— Какая погань… — начал было Билл.

Он не успел окончить фразу. Стенки с отвратительным клекотом содрогнулись и выбросили на пол прихожей кучу отходов. Дверь с треском затворилась.

Рухнув на нижнюю ступеньку лестницы, Кокспур переводил взгляд с трупа с бело-эмалевыми глазами на выброшенные таинственной комнатой останки — берцовые кости, ребра, позвонки. Билл расхохотался и произнес строку, заученную еще в школе:

У его ног лежал череп.

В этом месте рассказа Билл Кокспур принялся говорить о «духе дома», и я плохо понял его.

— Пора ставить паруса, — сказал он сам себе, очнувшись от оцепенения.

Он с трудом встал, направился к выходной двери и вдруг застыл на месте.

Он не мог сказать, почему медлил с бегством, почему повернулся к трупу и с усмешкой пнул его.

— Палач превратился в могильщика!

Он прочел эту строку в одном романе ужасов, полном преступлений и призраков. Он подтащил мертвеца к двери в глубине прихожей, открыл ее и швырнул труп внутрь чулана.

— Жри, ты не знаешь, кто сожрет тебя.

Он прокричал эти давно забытые слова, которые произносила мать, потчуя его скудной пищей.

За дубовой дверью послышались бульканье и сопенье.

— Словно кто-то месит тесто для пудинга! — захохотал Билл. Он вдруг мысленно увидел кока, месящего ржаную муку с топленым салом.

Потом повернулся к двери и крикнул:

— Силы ада!.. Там кто-то ест!

В ответ на это восклицание Фальстафа из кукольного театра, которым он наслаждался в детстве, послышался смех из глубин таинственного жилища, и Билл подпрыгнул от внезапного металлического звона — с лестницы покатились монеты и рассыпались у его ног.

Серебряные талеры, золотые соверены.

— Я есть то, что есть, но плачу за оказанные мне услуги.

В старой сказке кормилицы эти слова произносил нечистый дух, обитавший в развалинах древнего замка. Но почему Билл вспомнил их, почему они звучали четко и ясно, словно он услышал их одновременно со звоном денежного дождя? Дом разговаривал с ним образами из его прошлого.

— …Пройдите в гостиную, — сказал паук мухе.

Когда-то эта басня очень нравилась Биллу. Он вспомнил ее и прошептал:

— Я был мухой, но прикончил паука… Однако речь идет о гостиной.

Он отыскал ее — комната была прекрасно обставлена. Раньше она служила «пауку», но Билл не заметил ее во время первого осмотра.

Теперь он понял, что столь странным способом с ним пытался общаться дом, а вернее, «дух» дома. Но не был уверен в этом, пока однажды бродяга…

* * *

В комнате, которую занял Билл, по-прежнему называя ее гостиной, Билл нашел ключ от входной двери, а потому решил временно поселиться в Сторкхаусе. Он выходил из дома только по вечерам, ел на постоялом дворе у крепостных стен; он буквально пировал, поскольку мог ни в чем себе не отказывать после благодатного денежного ливня.

— Полное брюхо презирает голодный желудок.

Черт подери, он услышал слова священника-оратора из Гайд-парка в момент, когда доедал паштет из куропатки.

«Дух дома выражает недовольство», — сказал он сам себе. И вернулся в Сторкхаус с огромной говяжьей ногой.

Комната выбросила ее, как кости в прошлый раз.

— Когда не любишь что-то, требуешь другое…

Так говорила его мачеха, бросая ему в лицо кашу, которую он отказывался есть. Дом не любил такую пищу и просил иную; он сообщал об этом своему гостю…

Однажды вечером, когда Билл возвращался с постоялого двора и собирался уже войти в Сторхаус, его дернули за плечо. Какой-то бродяга с гнусной рожей размахивал обломком оглобли, требуя жизнь или кошелек. Билл никогда не расставался с ножом, и бродяга едва ли сообразил, что с ним случилось.

— Опять у меня на руках дохлятина, — проворчал Билл.

И тут же принялся напевать на мотив вальса И не забудь про меня, который слышал в раннем детстве.

Ворчащая комната приняла труп ночного вора, а по спиральной лестнице снова скатился дождь золотых монет.

Теперь Билл Кокспур знал, как угодить духу дома.

* * *

Поскольку с этого момента в игру вошел я, то возьму слово у Билла и начну рассказывать от себя.

Фантастическая история моего бывшего компаньона не очень меня потрясла. К тому же и Билл не ожидал от меня бурных эмоций.

Мы видали и не такое. Так в Пуэнт-а-Питр мы скормили акулам двух зомби, которых наслал на нас один антильский колдун, а затем свели счеты и с ним, натравив на него гадюку. Мы с Биллом научились справляться с ужасными созданиями, пришедшими неизвестно откуда, даже если они являлись из ада.

Когда Билл замолчал и приготовился отдать должное бутылке рома, я спросил его:

— В самом начале разговора речь шла о какой-то выгоде. Пора затронуть этот вопрос.

Билл почесал подбородок и выждал некоторое время прежде, чем приступить к столь важной проблеме. Наконец он выпалил:

— Если Сторкхаус щедро платит каждый раз… э-э-э… за поступление, значит, у него где-то припрятан шерстяной чулок. Надо отыскать его, не поставляя ему… любимого блюда.

Можно начать с камбуза и развалить дом по камешку, но не думаю, что это хороший метод. Мерзавец, кроме странного пищеварительного тракта, обладает еще и «духом». За него и надо взяться. Дух против духа или разум против разума. А этим разумом, мне сдается, вы и наделены, капитан! Не сердитесь, если я напомню, что голландский шкипер — а он был далеко не дурак — говорил, что капитан Тадорны не только самый опасный бандит в Карибском море, но и хитрец из хитрецов.

— Итак, — ответил я, — речь идет о том, чтобы выманить у Сторкхауса талеры и соверены, не кормя его. Следует попытать счастья.

Билл сплюнул на землю, пожал мне руку, и мы опустошили бутылку рома. Пакт был заключен.

* * *

Когда я вошел в Сторкхаус, бросил взгляд на дьявольский кожаный мешок, издававший урчание, и обследовал весь дом, то подумал об иголке в стоге сена.

— Не каждый день так везет, что на тебя нападает бродяга, — простонал Билл Кокспур.

Это вопль души навел меня на размышления.

Я попытался войти в контакт с «духом» дома, но тщетно; тот оставался глух к моим мысленным поклонам и увещеваниям.

Однако некая мыслишка у меня затеплилась, но я ее отбросил, вернее, похоронил в глубине души и… сделал это из страха. Я опасался, что «дух» пронюхает о моей мыслишке, найдет защиту от нее, а вернее, от ее носителя. И защита будет на уровне его дьявольских возможностей!

Билл выходил из Сторкхауса только по ночам, думая — и не без оснований, — что его по-прежнему разыскивает полиция. Я встречался с ним на постоялом дворе, где он не скупился на траты.

Каждый вечер, когда нам подавали груши и сыр, дверь открывалась, и миленький женский голосок предлагал:

— Цветы, господа… Цветы, пожалуйста!

Светловолосая очаровашка-цветочница доставала из плетеной корзины букетик фиалок и протягивала нам.

— Покупаю всю корзину! — говорил Билл, и по его лицу было видно, что он втрескался в малышку по самые уши.

Хотя я уже давно считал себя свободным от такого горя, как радости любви, что-то в моем старом сердце вздрагивало, когда появлялась Энни. Я считал ее совершенством и не только из-за шапки волос цвета спелых колосьев, золотых блесток в авантюриновых глазках, насмешливой складке в уголках рта, но и из-за простенького платья из органди, легкой накидки и шляпки, вздернутой на эльзасский манер…

«В моем возрасте, — повторял я себе, — было бы глупо ревновать Билла. Он и помоложе, и пока побогаче, но если он причинит малышке зло, я сверну ему шею, как цыпленку».

Это была интермедия в повседневной жизни, заполненной пустыми хлопотами, которых требовал от нас Сторкхаус. У Билла начало портиться настроение. Небольшая кучка талеров таяла, как снег под солнцем, и он задавал себе вопрос, отыщем ли мы средство сорвать куш с «духа» дома. Если только не…

* * *

Погода стояла собачья, и на пустынные улицы Хильдесхайма падало столько же черепиц, сколько и градин, когда я, вымокши до костей, вошел в Сторкхаус. Я замерз и был в поганом настроении. Мне хотелось поделиться с угрюмым Биллом своей идеей, даже если на нас обрушатся все силы ада.

Я шел через прихожую и вдруг застыл на месте: в воздухе носилось что-то странное и ужасное. У подножия лестницы валялась огромная золотая монета… Из глубины прихожей доносились бульканья и отрыжка: комната переваривала пищу. К обычному зловонию примешивался легкий запах фиалок.

Я в ужасе покачнулся. И заметил в углу платьице, накидку и эльзасскую шляпку. Потом едва не наступил на корзину из золотистой соломы.

Я обернулся, услышав крадущиеся шаги.

В нескольких шагах от меня стоял бледно-белый Билл Кокспур, в его глазах горело пламя убийства.

— Раз вы не были столь умны, чтобы отыскать клад чудовища! — взревел он.

Я не произнес ни слова, но он прочел на моем лице свою участь, ибо вдруг сверкнуло лезвие его ножа. Но он забыл, что есть кое-что быстрее ножа, особенно если я держу руку в кармане пальто. Ведь я без промаха стреляю сквозь одежду…

Нож выпал из его рук и залился серебряным смехом на плитах пола. Билл Кокспур рухнул, держась обеими руками за живот.

— Вы выиграли… Я умираю…

— Не совсем еще, в тебе остается достаточно жизни, чтобы окончить ее рядом с цветочницей Энни.

Он в ужасе закричал:

— Нет… нет… не это, босс… Прикончите меня пулей, но не это!

Я не снизошел к его отвратительной просьбе. С плачем и руганью я подтащил его к проклятой комнате.

Он исчез в луже слюны и кислоты.

По плитам пола зазвенел водопад золота и серебра.

* * *

Я всегда утверждал, что деньги не имеют ни запаха, ни цвета. В моей собачьей жизни карманы не раз были полны мокрыми от крови монетами. Но есть такие деньги, которыми я не оскорблю и подошвы своих сапог. Поэтому я плюнул на богатство, рассыпанное вокруг меня.

Приди идея ко мне раньше, события могли бы принять иную окраску. Идея была проста, и даже безмозглый Билл Кокспур мог до нее додуматься.

Вместо того чтобы кормить гнусный дом, стоило просто отнять у него деньги, как раньше делали разбойники с большой дороги! Костерок у ног жертвы помогал развязать язык и заставить сказать, где она хранила свой шерстяной чулок. Горящее полешко, брошенное в прожорливую комнату, могло стать полезным орудием пытки, чтобы получить нужный результат!

— Итак, адское отродье, талеры и соверены или огонь тебе в брюхо!..

Через несколько минут, когда я пересекал Брюненплац, я едва сдержал крик радости: ИДЕЯ не исчезла в небытие, а разрослась до размеров апофеоза!

* * *

В сумерки я вернулся с бидоном спирта и факелом. Догадается ли «дух» о моих намерениях до того, как я воплощу их в жизнь, и не противопоставит ли он мне свои адские возможности? Следовало попытаться использовать свой шанс.

Но прихожая спокойно спала в рождающейся темноте, и дверь живой комнаты послушно открылась, открыв моему взору подрагивающие блестящие стенки.

И все же я чувствовал, что действовать надо быстро. Я бросил в гнусный чулан бидон со спиртом, предварительно пробив его крышку. За бидоном последовал факел. Когда я закрывал дубовую дверь, то увидел взметнувшееся синее пламя.

И ад разбушевался.

Раздались вопли и стоны, они превратились в гром, пронесшийся над крышами городка и перелетевший через крепостные стены. Он эхом отразился от холмов, утроился, удесятерился…

И дом обратился против палача — под моими ногами вздыбились плиты. Ступеньки лестницы отделились и превратились в зубастые, готовые растерзать пасти, а перила взметнулись осьминожьими щупальцами, пытаясь пленить меня.

Я все же сумел переступить порог и выпрыгнуть на улицу в момент, когда в двух дюймах от моей головы просвистел огромный камень с фасада.

Я, наверное, пробежал не одну милю, пока не рухнул от усталости у подножия заросшего травой холма. Издали доносился смутный шум, его прорезал тоскливый перезвон колоколов, а на горизонте сияло жуткое пламя.

* * *

Если бы меня обуревала жажда знания, я бы мог проникнуть в самые черные тайны потустороннего мира. Но меня вел только дух флибустьера, и я считал, что мой акт возмездия и справедливости поставит точку в этом приключении.

Я вернулся на реку Аллер к своим удочкам, но однажды утром, отправившись за сетями, встретил человека в пальто из серого драпа и в странной шляпе, который расхаживал по берегу и читал газету. Через несколько мгновений он прочитал ее, и исчез в сосновой роще. Ветер подхватил листок, поднял высоко в воздух и уронил на землю.

Вернувшись домой, я увидел, что он зацепился за изгородь. Это была страничка из старой иллюстрированной газеты, прочитав которую я понял, что приключение далеко не завершено.

В верхней части страницы была репродукция гравюры XVII века на дереве. На ней был изображен Сторкхаус, рисунок сопровождался несколькими строчками:

«Дом в Хильдесхайме, подаренный принцем Питеру Сторкху. Этот художник конца Средневековья прославился, а вернее, обрел всеобщую ненависть своими картинами с муками ада, черпая свое вдохновение в Дантовом Аде. Эти картины были столь ужасны, что все церкви, за исключением Святого Себада в Нюрнберге, отказались от них даже в качестве дара».

Слово Ад было подчеркнуто красным карандашом.

Я не очень много читаю, но в свое время читал Дантов Ад, потому что однажды присутствовал на споре студентов-теологов, где Данте называли истеричным лжецом, а его произведение — оскорблением божественной доброты.

Прочтя эту книгу, я согласился с теологами и счел самым глупым и отвратительным среди всех описаний сжиганий, сдираний кожи и членовредительств вечную пытку Искариота, которого бесконечно пожирает адское чудище.

Словно жало вонзилось в мою плоть. Человек в шляпе был тем самым человеком с ключом с кладбища, и он передал мне листок, чтобы напомнить о Сторкхаусе и о том, что этот дом был вечной пыткой для Иуды, которого вечно пожирает демон. Образ Иуды вдохновил Сторкха, живописателя Дантовых ужасов — все это было звеньями одной цепочки и скрепляло все в одно целое.

Я, похоже, понял главное — «дух» Сторкхауса давал объяснение. Он заговорил со мною, как и с Биллом Кокспуром, образами, почерпнутыми из моих воспоминаний.

В доме моего дядюшки Бена в Кенте властвовал полтергейст. Мы пригласили из Фландрии монаха, который изгнал духа. Его слова и пришли мне на память: «Несчастная душа, полная грехов и преступлений, которая из ужаса перед Вечностью и перед тем, как окунуться в нее, избрала себе пристанищем эти камни…».

* * *

Но кто-то то и дело шлет мне конверты, набитые прекрасными банковскими билетами?