В день, когда Дэвид Глесс отпраздновал свою пятидесятую годовщину, он вернулся в прошлое, вспомнив людей и события.

Отпраздновать — слишком сильно сказано, ибо никто не подарил ему ни цветка, ни безделушки, никто не сказал доброго словца; сам же он позволил себе только лишнюю пинту эля. Воспоминания, впрочем, длились недолго и завершились несколькими словами: «И что за свинячья жизнь!»

Именно в это мгновение в лавочку мистера Глесса ворвалась мисс Труссетт и обвинила в том, что он продал ей красную фасоль, которая никак не хотела развариваться.

Дейв Глесс не питал особой злобы к мисс Труссетт, хотя та была паршивой покупательницей, недовольной всем и вся, но в тот день — почему именно в этот день, а не другой? — она вызвала в нем раздражение.

— Полагаю, — добавила сплетница, — что рис, полфунта которого собираюсь купить, будет дробленым и разбавлен мышиными какашками, а в той полуунции перца, в котором нуждаюсь, будет недовес.

Бакалейная лавка Дэвида Глесса находилась между Лавендер-Хиллс и Клепхэм-Коммон, на углу кривой улочки и неподалеку от пустыря, превращенного в свалку; по непонятной причине, когда поднимался смог, черный лондонский туман, он зарождался именно здесь.

В этот момент за окнами заскользил жирный дым, стены дома напротив отдалились и исчезли.

— Аннабелла Труссетт, — тихо произнес Дейв Глесс, — идите к дьяволу.

— Э!.. Что?.. Вы сказали, — женщина задыхалась, держась за живот, словно ее ударили.

— Что я сказал?.. Если хотите лучше расслышать, слушайте: вы — отвратительное создание… любовница старого точильщика с Систерс-стрит, порочного и страдающего экземой, и воруете в больших магазинах!

— Святые небеса! — завопила мисс Труссетт, которая частенько помогала активисткам Армии Спасения… — Спасите меня… С ума сошел! С ума сошел!

— Моя фасоль доброкачественна, и я никого не обвешиваю, — продолжил Дейв, — и могу вам сказать, дорогая и старая потаскуха, что…

Он говорил тихим голосом, прислушиваясь к приближающемуся шуму, доносящемуся из ватного, черного тумана.

— Я говорил…

— Ничего не хочу слышать, — взвизгнула мисс Труссетт, затыкая уши.

— Прекрасно, — сказал бакалейщик, — лучшего вы сделать и не можете.

Шум становился все отчетливей: грр… грр… грр…

Женщина распахнула дверь и нерешительно замерла перед стеной дыма, загородившего ей дорогу.

— Грр… грр…

Дейв Глесс хорошо знал этот привычный шум.

— Идите к дьяволу, Аннабелла Труссетт, вы будете у него через мгновение.

И с силой толкнул в спину.

Она сделала несколько шагов и во весь рост растянулась на мостовой в то мгновение, когда появился огромный грузовик, груженный тюками хлопка для фабрики «Брезилиен Ко».

* * *

В мире, быть может, и есть места, где о мертвых принято говорить лишь хорошее. В лавочке Дэвида Глесса все было иначе, особенно когда там собирались местные домохозяйки.

Смог ушел, уступив место веселому солнышку. Утренний дождь уже смыл нарисованные мелом очертания трупа мисс Труссетт.

Развешивая муку, маринованную семгу и патоку, Дейв с некоторым удивлением слушал высказывания соседок.

— Да сжалится Боже над ее бедной душой!.. Но надо же, бедняга носила шляпу и котелок святых дам из Армии Спасения, а сама была подстилкой Слайку, этому сгнившему заживо лудильщику!

«Смотри-ка, — сказал про себя Дейв, — он был не точильщиком, а лудильщиком. Одно стоит другого…»

— У нее дома обнаружили множество вещичек, исчезнувших из магазина безделушек миссис Хук, где она занималась уборкой.

«Ага, — подумал Дейв Глесс, — магазин миссис Хук не очень большой, но сучка там воровала… Она воровала!»

— Ну что ж, — поставила точку в обсуждении одна из мегер, — земле будет предано тело, а душа отправится к дьяволу!

«К дьяволу, — опять возликовал бакалейщик, — а ведь я первый послал ее к нему! Надо поразмышлять над этим».

Его размышления ни к чему не привели, но ночь Дейв провел неспокойно, и ему на ум пришли новые мысли.

Его сон был нарушен кошмаром, в котором мисс Труссетт не играла никакой роли, но в нем было много необычного, и пробуждение он встретил с облегчением и радостью, хотя до рассвета было еще далеко.

Он увидел, что ночничок погас, а около окна высилась слегка светящаяся фигура.

В то же мгновение начала потрескивать мебель, хотя была она древней, и дерево уже давно не издавало никаких звуков.

С почти человеческим стоном распахнулась дверца зеркального шкафа. Хотя Дейв был уверен, что, как обычно, запер ее на замок. Затем прозвучало три четких и резких удара по стенам и потолку.

Светящаяся фигура расплылась и исчезла.

Дейв тут же заснул, едва успев подумать:

«Аннабелла Труссетт… Я подарил ее дьяволу… Быть может, он так благодарит меня…»

* * *

Ранним утром, когда он поднимал ставни, ему в лицо ударил слюнявый комочек жевательной резинки, и донесся звонкий голос:

— Это тебе, старая сосиска… дожуй ее!

Хэнк Хоппер, юный курьер «Брезилиен Ко», всегда делал подобные гадости. Он ненавидел бакалейщика за то, что тот поймал его на краже пары сушеных орехов из мешка, стоявшего на пороге магазина, а потому мальчишка сравнивал Дейва с сосиской на ножках. Сравнение было оскорбительным, но соответствовало истине.

— Мы еще встретимся, дрянной мальчишка, — пробормотал Дейв, — и тебе придется заплатить по счету.

За завтраком, пережевывая поджаренные хлебцы, он прочел в газете полицейские новости. Две строчки было посвящено несчастному случаю, унесшему мисс Труссетт, а три четверти страницы отводилось последнему преступлению «нового Джека-потрошителя».

Вот уже месяц ночной убийца множил свои преступления в портовых районах, но изредка его лезвие — красное лезвие — работало и в менее пустынных районах метрополии.

Впервые в жизни Дэвид Глесс прочел эти сенсационные и страшные новости, а ведь до сегодняшнего дня его интересовала лишь хроника политических событий и театральных новостей.

У него не было определенных намерений; он просто чувствовал, что вокруг него что-то меняется. Но все было смутным, бесформенным, вроде той фигуры, которую, как ему показалось, он видел ночью.

* * *

— Свинячья жизнь!

В этот памятный день своей годовщины он обратил взор в свое прошлое, и причина такой злой оценки собственного существования выкристаллизовалась в образе одного человека — мистера Энтони Брака.

Дэвид Глесс не всегда был владельцем мелкой бакалейной лавки в Лавендер-Хилл.

В двадцать лет он занимал пост экспедитора в Уотер-Воркс в Баттерси. Его взяли на эту должность из-за прекрасного почерка. Он был истинным каллиграфом, умевшим выводить округлые буквы с замысловатыми завитушками. Его мечты не шли дальше должности сборщика морских налогов. Но он не учел ревности своего начальника, мистера Энтони Брака, который тоже умел красиво писать.

В какой ошибке этот злобный человек уличил юношу? Вряд ли проступок был серьезным, поскольку Дейв не помнил о нем, но дело было раздуто с таким искусством и злобой, что бедного каллиграфа попросили найти применение своим талантам в другом месте.

Он уже был готов пополнить несчетную армию лондонских голодающих, когда его дядя Бернард, державший бакалейную торговлю в Лавендер-Хилл, был найден задохнувшимся от дыма неисправной печки. Он умер без завещания, и Дейв по полному праву унаследовал лавку и достаточно крупные сбережения, четверть которых ему щедро оставили налоговые службы.

После этого счастливого дня Дэвид Глесс не вспоминал о мистере Энтони Браке.

— Какая свинячья жизнь!

Занимая должность сборщика налогов и имея то, что могла принести продажа дядюшкиного наследства, он мог бы жениться на служащей Уотер-Воркс, мисс Джейн Грейвс, жить в удобной квартирке далеко от свалки Клепхэм-Коммон и не дышать запахами маринада, пряностей и черного мыла.

Он мысленно произвел небольшой подсчет:

«Мне было двадцать два, когда меня уволили из Уотер-Воркс, а Энтони Браку исполнилось сорок. Сейчас ему должно быть около семидесяти пяти. Но жив ли он еще?»

Этот же вопрос Дейв Глесс задал себе и в воскресное утро, выходя из англиканской церкви на Лавендер-Свип.

Близился апрель, небо и необычная мягкость погоды приглашали к прогулкам. Тем хуже для клиентов, которые, презирая его право на воскресный отдых, колотили кулаками в закрытые ставни бакалейной лавки.

Дейв направился в сторону Мосбери-род — там располагалась контора Уотер-Воркс. Напротив нее открывался проезд к Клепхэм-Джанкшэн, где красноватые стены железнодорожного склада обрамляли крохотный оазис зелени, которому забыли дать имя.

Некогда в обеденные часы Дейв отправлялся туда, чтобы проглотить огромные бутерброды, потом спешил уйти, ибо на единственной скамейке сквера любил переваривать более обильный завтрак сам мистер Энтони Брак.

Оазис не исчез; на деревьях уже появился белый пух, а в синем небе выделывали пируэты ласточки.

Дейв не удивился, увидев на скамейке хилого старичонку с козлиным профилем и узнав в нем своего бывшего начальника.

Он сел рядом, и старик заворчал от неудовольствия.

— А вот и вы, Брак! — сказал Дейв.

Старик мрачно глянул на него и прошепелявил:

— Я ваш не жнаю.

— Зато я хорошо вас знаю… У нас все те же верблюжьи ноги? — усмехнулся лавочник, вспомнив, что мистер Брак всегда страдал от мозолей и торчащих косточек.

— Я… вам жапрещяю… — заикаясь, проблеял мистер Брак.

— Вы не можете мне ничего запрещать, вернее, больше не можете мне ничего запрещать, старая каналья; я — Дэвид Глесс, помните меня?

— Нет… оштавьте меня! — фальцетом пропищал старик.

Но Дейв видел, что его узнали.

— Пора свести старые счеты, — сказал он и охватил рукой цыплячью шею своего бывшего начальника.

— На по… — прохрипел мистер Брак.

Но Дейв не закончил жеста. Его взгляд упал на ступни жертвы и на обувь, в которой были проделаны многочисленные вырезы для прохода огромных мозолей.

— Вот тебе! — сказал он, ударив пяткой по правой ноге мистера Брака.

Тот икнул и сжался на скамейке, словно под ударом пресса.

— И еще! — продолжил Дейв, с той же силой нанеся удар по левой ноге старика.

На этот раз мистер Брак закричал, но это был скорее писк, едва ли более громкий, чем щебет ласточки; струйка слюны стекла на его жилет.

— Я слыхал, что люди умирают, если им внезапно наступить на мозоль, — сказал себе Дейв Глесс, вставая со скамьи.

Ибо мистер Энтони Брак, который тридцать лет назад разрушил его мечты о будущем, был мертв.

* * *

Однажды вечером Дейв на оселке затачивал нож, которым пользовался для резки итальянской мортаделлы. Шкура этой толстой колбасы была так крепка и груба, что ее надо было, перед тем как нарезать на куски, сначала проткнуть острием; поэтому и требовался нож с очень острым концом.

Когда он заканчивал заточку, ставни затрещали от сильнейшего удара и донесся издевательский голос:

— Старая сосиска! Сосиска на ножках!

— Славный Хэнк, ты пришел в удобное время! — улыбнулся лавочник.

Хэнк Хоппер проводил вечера в «Седаре», кабаре, в задней комнате которого стояли механические игры и игральные машины. Он возвращался домой вдоль строительных площадок, которые пересекал канал, куда стекали сточные воды квартала.

Дейв слышал, как он приближается, насвистывая глупую мелодию модного блюза.

— Прекрасная песня, Хэнк, — сказал он, внезапно возникая перед ним.

— Ого! — икнул юный мерзавец. — Сэр…

На этом уважительном и вежливом слове и закончилось его бренное существование, поскольку колбасный нож насквозь проткнул ему сердце.

* * *

Полиция и газеты отнесли покойника из «Седара» на счет таинственного убийцы, поскольку преступление ничем не отличалось от тех, что совершало чудовище, — удар остро заточенным ножом с длинным лезвием в самое сердце и случайная жертва, у которой ночной убийца не брал ничего. Но стражей порядка удивило, что в ту ночь в сотне ярдов от первого преступления убийца прикончил старую пьянчужку, в мешке которой среди тряпья и объедок лежала пачка банкнот, так и не тронутых преступником.

Ведь убийца всегда ограничивался лишь одной жертвой в ночь и никогда не отступал от своей кровавой нормы.

Когда Дэвид Глесс прочел в газете, что труп Хэнка Хоппера был извлечен из канала сточных вод, он удивился, поскольку оставил его на краю дороги, тянущейся вдоль стройки.

* * *

Весна перестала улыбаться; ветер подул с северо-запада; полил плотный и ледяной дождь, и Дейв зажег лампу в задней комнате лавочки. Комната была тесной и уютной, особенно когда горела лампа с розовым абажуром, а пламя очага плодило тени. Устроившись в глубоком мягком кресле, Дейв наслаждался затихающими шумами вечерней улицы.

Шварцвальдская кукушка спряталась в свой домик, объявив о наступлении полночи, когда кто-то робко постучался в ставни.

Дейв вначале решил, что капризничает ветер, но стук повторился с большей настойчивостью. Крадущимися шагами он пересек магазинчик и приложил ухо к двери. Ему показалось, что он слышит прерывистое дыхание, и в то же время затряслась ручка двери.

— Кто там? — спросил Дейв.

Глухой голос ответил:

— Откройте, прошу вас, но не зажигайте свет.

Совершенно очевидно, что в любой другой отрезок своей жизни Дейв Глесс ответил бы на эту просьбу однозначно, послав ночного визитера куда подальше, но сейчас открыл без колебаний.

Темная и хлипкая форма проскользнула внутрь и пробормотала:

— Я вас благодарю. Вы очень любезны.

Когда Дейв ввел незнакомца в заднюю комнату, то увидел перед собой пожилого мужчину в очках, худого, бедно, но чисто одетого, с черного плаща которого стекали струи воды.

— Снимите плащ, — сказал он, — и сядьте у огня… Не хотите выпить чего-нибудь горячего? Грог или пунш?

— Спасибо… я очень смущен… я никогда не пью крепких напитков, но чашечка чая доставит мне удовольствие.

— Очень сладкого, полагаю?

— О да!

Гость выпил чай с видимым удовольствием и аппетитно причмокнул губами; потом поставил чашку и сказал:

— Меня зовут Шип. Я работаю в страховой компании.

Он был скромным служащим, поскольку пиджак у него был потрепан, а галстук протерся до основы.

— Дурная погода, — сказал Дейв, — барометр не обещает на завтра ничего хорошего.

— Три дня назад, — сказал мистер Свип, — простите, четыре, погода была хорошей. Вечер был тихий и чудесный. Я восхищался серпом луны, которая всходила позади «Седара», она светилась, словно… словно…

— Словно только что отточенное лезвие ножа, — сказал Дейв, — этого, к примеру…

Он взял с буфета нож, с помощью которого резал мортаделлу.

— Действительно, — кивнул мистер Шип, и щеки его порозовели. — Очень хороший нож.

— Почему вы столкнули тело Хэнка в канал? — спросил Дейв Глесс.

Мистер Шип с несчастным видом застонал.

— Я надеялся, что его не отыщут ранее, чем через два или три дня, но одна его нога зацепилась за проволоку и торчала наружу. Я не… хм… убиваю никогда двух человек за одну ночь. Таков мой принцип. Вы себе и представить не можете, как я уважаю принципы, лишь одна мысль об их нарушении делает меня больным.

— Значит, вы меня видели?

— Да, и если бы я уже не… хм… убил старуху, я бы вернулся домой, ничего не сделав, ибо знал, что полиция запишет молодого человека на мой счет.

Шкаф затрещал; в очаге завыло пламя, а на противоположной стене возникла фигура с пугающими очертаниями.

— Скажите, — спросил мистер Шип, — вам не кажется, что…

— Быть может, — ответил Дейв самому себе, поскольку ему не требовался законченный вопрос — он думал о странном видении.

— Еще чашечку чая? — предложил он, тряхнув плечами, словно скидывая с себя груз.

Тень исчезла, а пламя успокоилось.

— Охотно, — согласился мистер Шип, — он просто восхитителен. Могу ли я теперь задать вам один вопрос? Да? Рассчитываете ли вы… э-э-э… Нескромно вас спрашивать, если…

— Вы хотите сказать, повторю ли я? Точнее будет, «продолжу», — закончил Дейв с улыбкой.

— Спасибо, что вы помогли мне избежать столь затруднительного вопроса. — Лицо Шипа выразило истинное удовлетворение.

— До сих пор я мстил за старые оскорбления, за все оскорбления, которым подвергся, но их было немного. Поэтому я могу ответить вам со всей откровенностью. Это так ново!.. Капельку рома? — спросил он с некоторой резкостью.

Очки мистера Шипа запотели.

— Пусть будет так, — с каким-то сожалением произнес он, — не все искушения исходят от дьявола, не так ли? Можно, но чуть-чуть, иначе я начну икать.

Крепкий напиток прошел без затруднений, и мистер Шип облегченно вздохнул.

— Я никогда… хм… не убивал из мести, — сказал он, — хотя причин хватало. В школе меня били одноклассники, потому что я не защищался. В конторе коллеги прозвали меня рогоносцем, хотя я никогда не был женат и никогда не имел ни малейшей связи с женщинами, курьер втыкает иголки в мое кресло. Но я никогда не помышлял о мести.

Он отпил еще глоток рома и заговорил быстрее:

— Я не знаю, почему начал. Быть может, хотел обмануть самого себя, убедить себя, что не рогоносец и не мишень для юного мерзавца, я считал себя сильным, суровым человеком, могучим и ужасным существом, существом, которого должен бояться весь мир. Наконец, я смог восхищаться самим собой и больше не стыдиться упреков зеркала, которое отражало образ хилого человечка, лишенного энергии и могущества. А потом…

Он наклонился вперед, словно тайну могли подслушать стены и мебель.

— Это так просто… Невозможно поверить, как нетрудно… хм… убивать.

В небе пронесся ангел… Тишину разорвал крик кукушки.

— Мы почти соседи, — продолжил мистер Шип, вставая. — Я живу на Маллинсон-род в Баттерси, недалеко от кладбища. Надеюсь, мы увидимся, вы навестите меня. У меня есть прекрасные книги.

— Этой ночью, вы?.. Хм… — тихо спросил Дейв.

Мистер Шип энергично тряхнул головой.

— Нет, нет, ни в коем случае!

Лавочник открыл ему дверь. Дождь прекратился, ветер стих, а небо усеяли звезды.

— Все может мгновенно измениться, — сказал он, — к примеру, погода. Если я вас немного провожу?

— Нет ничего лучше, — с жаром ответил мистер Шип.

Они двинулись по пустым и тихим улицам, залитым лунным светом. Они шли мелкими шажками, как старики, и, беседуя, выясняли, что у них много общих черт — любовь к некоторым блюдам, игре в шашки и красивым иллюстрированным книгам.

У стены кладбища мистер Шип кашлянул и, сунув руку в карман, предложил:

— Ментоловую пастилку?

— Охотно.

— Нет ничего лучше от кашля, — добавил мистер Шип.

В то же мгновение колбасный нож скользнул меж его ребер и пронзил сердце.

— Посмотрим-ка на эту ментоловую пастилку, — сказал себе Дейв, обшаривая карманы мертвеца.

В них не завалялось ни одной конфетки, но лежал длинный и остро заточенный стилет.

* * *

Артур Биллинг, найден убитым в Рейлвей-Ворф на Баттерси-Рич.

Марта Галлент, девица легких нравов, найдена мертвой на Фентимен-род, Саус-Ламберт.

Маргарет Кокс, хористка, найдена около Лондон-Нью-Док в Шедвелле.

Ирма Мур, цветочница, найдена на Хилл-стрит.

Трагический список удлинялся: газеты словно сошли с ума; полиция была в отчаянии, а люди не осмеливались выйти ночью на улицу. Еженедельник опубликовал ужасную карикатуру на агентов полиции, судей в париках и мантиях и виселицу, на которой рядом с пустой петлей стоял палач. Он выглядел скучающим и держал руки в карманах.

Подпись гласила: бездельники.

Но в начале осени кровавая серия внезапно оборвалась.

25 сентября Дэвид Глесс выиграл 2000 фунтов в Большой благотворительной лотерее, организованной герцогиней Стейнброк.

На следующую ночь дом его был ограблен, сейф вскрыт и опустошен, а хозяина нашли задушенным в постели.