После двадцати лет отсутствия я возвращаюсь в Уэстон, крохотный городок моего детства, который покинул, гонимый и бедный, как церковная крыса. Мое возвращение не было вызвано ни призывом родных колоколов, ни желанием примириться с прошлым. Двадцать успешных лет флибустьерства на семи морях превратили вшиваря в набоба. Мой верный Буревестник отправился на вечный покой в дальнем затоне порта, а деньги с банковских счетов в Кингстоне, Сингапуре и Александрии я перевел в Мидленд-банк Уэстона.

Я сошел с поезда в час, когда красный горизонт начинал чернеть. На перроне из тени возник человек и приподнял шляпу.

— Нотариус Маджетт… Ваш нотариус, капитан! Я получил ваши распоряжения из Коломбо и приобрел дом, который, надеюсь, понравится вам. Какая приятная случайность, ведь вы делаете первые шаги по мостовым родного города!

Проныра! Он высматривал меня каждый раз, когда на вокзал прибывал поезд из Лондона.

— Маджетт, — сказал я, — вы старше меня на несколько лет, но Маджетт, который свидетельствовал против меня и засадил в тюрягу, был намного старше.

— Мой отец, — вздохнул нотариус. — Он умер, и надеюсь, Бог сжалился над его бедной душой. Он сокрушался, что навредил вам, капитан.

— Хотелось бы выпить.

— Почту за честь угостить вас в связи с приездом, капитан. «Бальморал» уже открылся. Хотя это — частный клуб, думаю, вас с удовольствием примут.

Поверенный в делах явно проговорился, ибо сидевшие за столиками джентльмены встретили меня сердечными улыбками и приветствиями. Прислуга подобострастно кланялась.

Некоторые лица были знакомы, хотя безжалостное время поработало над ними.

Кто-то в глубине зала не сдержался:

— Почти миллион фунтов!

На моем банковском счету лежала примерно такая сумма.

Услышав цифру, владелец и директор «Уэстон-Эдвертайзера», местной газетенки, едва не подавился виски. Проходимец создал мне репутацию негодяя за несколько невинных проделок.

— Старая развалина, — сказал я сам себе, — через неделю приползешь на брюхе просить деньги для своего гнусного листка. Получишь по заслугам!..

Я не успел осушить второй стакан, а большинство присутствующих уже напомнили о себе и пожали мне руку. Я не жалел сил, пытаясь каждому вывихнуть плечо.

Ад и проклятия! Я надеялся насладиться божественным блюдом мести! Но стоило прекрасной белой ручке приподнять уголок шторы, чтобы я забыл о прошлом и капитулировал. Даже подписал щедрый чек, наполнив пустую кассу газеты. Судьба воспользовалась любовью с первого взгляда, превратив меня в осла и заставив переступить через собственную гордость.

В окно выглянула соседка и, увидев меня, приветливо улыбнулась. Ручка, которая приподняла гипюровую занавеску, слегка дрожала, а странный перекрученный браслет из рубинов на запястье бросал ослепительные блики.

Штора упала, но я успел разглядеть фигурку, настоящую танагрскую статуэтку, и прекрасные глаза цвета грозовой тучи.

В тот же вечер нотариус Маджетт сообщил:

— Мисс Мартина Мессенджер… из знатного семейства Шропшира. Живет в Уэстоне пятнадцать лет; значит, вы ее знать не могли. Когда приехала сюда, ей едва исполнилось двадцать. Надеюсь, не нарушим приличий, назвав ее возраст.

— Богата?

— Нет! Обходится без прислуги, впрочем, домик у нее небольшой, — и с сожалением добавил: — Нет и долгов…

Утром я позвонил в дверь мисс Мессенджер.

Она приняла меня в доме, недостойном ее красоты, ледяная гостиная, монашеская мебель, охапки бумажных цветов в гипсовых вазах.

— Я — ваш сосед и пришел с визитом, — начал я.

— Рада, ведь обычай давно утерян, — ответила она с дьявольской улыбкой.

Я заготовил несколько фраз, чтобы изложить свое предложение. Фразы бежали прочь, как трусливые солдаты, но предложение, четкое и категоричное, прозвучало:

— Мисс Мессенджер, я желаю взять вас в жены.

Ее пальцы выбили дробь на столешнице. Браслет вспыхнул тысячами огней.

— А я не желаю, — ответила она, — но сохраним добрососедские отношения.

Улыбнулась и протянула мне окруженную пламенем руку. Я был покорен, пленен, потерял голову и готов на все, чтобы ее улыбка, глаза с темными всполохами, огненная рука стали моими…

Жители Уэстона обрели мир, хотя я готовил им иную участь.

На нашей огромной земле женщины, отказавшие мне, встречались редко. Уйдя от соседки, я выпил несколько коктейлей, чтобы собраться с мыслями.

— Прекрасная чертовка, — сказал я себе, — могу допустить, что ты отказываешь мужчине, но не понимаю, как можно отказаться от миллиона фунтов, даже если у тебя нет долгов. Может, ты попала в лапы сутенера?

Но в Уэстоне смазливые красавчики по улицам не слоняются, а представить себе головы уэстонцев на подушке Мартины Мессенджер я не мог. Но однажды около полуночи она дала повод для ревности. Наши сады, разделенные высокой изгородью, лежали по соседству с давно заброшенным коммунальным лугом, похожим на настоящие джунгли. Я собирался закрыть дверь на веранду, как вдруг услышал скрип калитки в соседнем саду и различил в свете луны неясный силуэт, быстро уходящий прочь.

— Прекрасная Мартина отправляется в город странным путем.

Минуту спустя я крался за ней, продираясь сквозь колючие кусты, дикий овес и сорняки.

Вот это да!

Я едва не выкрикнул эти слова вслух.

Она сошла с утоптанной тропинки и двинулась в сторону Гровса, кладбища, заброшенного после судебной тяжбы между коммуной и местным землевладельцем. Новый некрополь Уэстона устроили на другом конце города.

Мисс Мессенджер приблизилась к остаткам изгороди, и в этот миг луна скрылась за облаками — далекую фигуру поглотила накрывшая пустырь тьма.

— Что за место для нежных свиданий, — с раздражением пробормотал я. И целых два часа расхаживал по пустырю, надеясь увидеть, как возвращается мисс Мессенджер.

Но увидел ее только утром на пороге дома, когда она бросала хлебные крошки воробьям.

Пора рассказать о своем сновидении. Оно связано с одним давним происшествием, и я напомню о нем.

Это случилось в Сиднее. Буревестник стоял в сухом доке, а я снял комнату на Уэйн-стрит. Окна выходили в парк Виктории, где — слава богу! — не росли ужасные эвкалипты, не имеющие листвы и не дающие тени. Из-за жары, спалось плохо. Вдруг я ощутил прохладное дуновение воздуха — лицо мое обвевали веером.

Я в полусне схватил благодетельную руку.

Услышал крик и получил пару пощечин.

Проснувшись, понял, что веду борьбу с лохматой и крикливой тварью, которая с яростью отбивалась от меня. Я дотянулся до выключателя у изголовья кровати — на потолке вспыхнула лампа.

Я едва не выпустил пленника, а вернее пленницу.

Меня атаковал огромный крылан, одна из гигантских летучих мышей Австралии, которую нередко называют летучей лисицей.

Ослепленное светом, ночное животное свирепо зашипело, морда ее напомнила Тину, собачонку, которая долго была амулетом Буревестника.

— Тина, — сказал я, — успокойся. Я не собираюсь убивать тебя.

И увидел в зеркале залитое свежей кровью лицо.

— Вот как, — воскликнул я, — ты, как и твои дрянные сестры, следуешь гнусным обычаям вампиров. Проклятая кровопийца! Но сегодня ночью я благодарен тебе, поскольку врач обнаружил у меня полнокровие и посоветовал сделать кровопускание. Ты сэкономила мне полкроны! Если хочешь еще порцию, прошу!

Она отказалась, но успокоилась и, похоже, прислушалась к моим словам и даже с удовольствием внимала им.

— Лети, Тина, и если тебе понравилось, до завтра…

С этими словами я вернул ей свободу, и она исчезла во тьме парка.

Верите или нет? Но Тина возвращалась все последующие ночи. Мы подружились, она будила меня, покусывая за нос и уши, иногда наносила легкие пощечины перепончатыми крыльями и тихо гавкала, как моя покойная собачка. Думаю, она сожалела о моем отъезде. Я не осмелился захватить ее с собой, поскольку жизнь на борту судна вряд ли подходила летучей мыши.

Вернемся к моему недавнему сну.

Я словно вернулся в прошлое, в Сидней, в комнату на Уэйн-стрит. Ласковый ветерок от веера обвевал мне лицо, потом я почувствовал легкий укол в горло.

— Тина, ты вернулась… пей, малышка! — ласково воскликнул я и схватил за лапку.

Услышал крик, она пыталась вырваться.

Сон окончательно отлетел. Я был не в Австралии, а в собственном доме в Уэстоне, кто-то во тьме отбивался от меня.

Я нажал выключатель, вспыхнул свет, из моей глотки вырвался удивленный вопль. В моих руках билась Мартина Мессенджер.

Огромные глаза, полные ярости и ужаса. В уголке рта блестела красная жемчужинка, а в зеркале отражалось мое окровавленное лицо.

— Тина… — пробормотал я, по привычке обращаясь к сиднейскому крылану.

— Не называйте меня Тиной, — хрипло проворчала пленница.

Я собрался с мыслями и сказал:

— Тина была крыланом, который подружился со мной, то была громадная летучая мышь, кровосос…

— Вампир, — сказала мисс Мессенджер.

— Как и вы?

— Как и я.

Я повидал многое, но ничего подобного ранее не случалось; однако ситуация мне нравилась.

Вампирша выглядела красавицей! Ее обтягивала серая шелковая туника, подчеркивая вызывающие округлости, а рот от крови соблазнительно припух.

— Тина, — сказал я, не выпуская ее запястья, — хочу рассказать небольшую историю. Однажды в Марселе я застал в номере воровку, которая пыталась завладеть моим кошельком. Я мог сдать ее в полицию, но не сделал этого — красивая и отлично сложенная чертовка сочла справедливым, что должна рассчитаться удовольствием, а поскольку острота наслаждения превзошла ожидания, я оставил ей кошелек. Та история закончилась, наша — начинается. Гостиничная воровка и вампир платят одной и той же монетой.

И потянул Мартину в постель.

Но ее глаза выражали такую мольбу, что я сжалился.

— Нет… нет, — простонала она, — пока не могу вам объяснить… Нет, нет, я ни в чем не отказываю, но только… не здесь!

«Здесь» было постелью, на которую она смотрела с нескрываемым ужасом.

— Пошли, — шепнула она, — любовь возможна только… там.

Там… Она вывела меня в сад и, держа за руку, бросилась вперед с такой скоростью, что я несколько раз едва не упал. Мы пересекли коммунальный луг и остановились перед Гровсом.

Мартина обогнула несколько черных стел и остановилась перед разверстой могилой.

— Только здесь духи ночи позволяют мне забыться сном и насладиться любовью. Я мертва… Я была уже мертва, когда пятнадцать лет назад прибыла сюда…

Серая туника распахнулась, меня обожгло ее жаркое дыхание.

Открытая могила приняла нас.

От могильных стенок, окружавших нас, как стенки саркофага, веяло любовным пылом многих свадеб, состоявшихся в глубинах земли. К этим черным свадьбам добавилась и наша.

— Иди, — сказала она, — дай мне выспаться.

Она положила палец мне на губы, в ее глазах читался вопрос.

— Бог, ты и я — единственные, кто будет знать об этом, — шепнул я, обязуясь хранить тайну будущих ночей.

И выбрался из могилы. Невидимая рука накрыла ее плитой.

Моя глупость привела к фатальной развязке. Женщина, которая вела хозяйство в доме, заболела и прислала вместо себя дочь.

Черноволосая наглая девчонка была отлично сложена. Встав передо мной, она вонзила в меня черные глаза и выставила грудь вперед, словно фигура на носу корабля.

— Правду ли говорят, — спросила она, — что вы можете купить мне меховую шубу, золотые наручные часы с бриллиантами и шелковые чулки, не став менее богатым?

— Истинная правда, — ответил я.

— Так чего вы ждете? — хихикнула она.

Я не стал ждать.

Но в день, когда она появилась на публике в роскошных нарядах и весь город начал сплетничать, ставни соседки остались закрытыми. Звонок тщетно посылал звонкие ноты в глубины дома — мои призывы остались без ответа.

Вечером я перемахнул через ограду сада, но, переступив порог задней двери, ощутил, что дом давно пуст и тонет в пыли забвения.

Ночью я поспешил в Гровс.

Ужасное зрелище — в открытой могиле скалился череп, к бесформенному гнилью прилип клочок шелка, рубиновые всплески на обглоданной кисти и невероятное зловоние, поднимавшееся из глубины земли.

Я всю ночь умолял и ад, и небо, пока вдали не пропел зарю петух.

Буревестник выглядит как новый.

Но внешность обманчива, впрочем, такое положение дел устраивает меня. Я набрал экипаж из самого гнусного портового отребья. Вскоре мы выйдем в море, и в первую же бурю мой латаный-перелатаный кораблик уйдет под воду.

…Слишком тяжело всю жизнь делить тайну с Богом и останками трупа.