Краны роттердамского причала извлекали из трюмов грузового корабля тюки старой спрессованной бумаги. Ветер лохматил разноцветные наклейки, когда вдруг один из тюков лопнул, как уголек в пламени.
Докеры поспешно схватили лопаты и сгребли в кучу шелестящие бумаги, но большая часть их осталась нетронутой на радость маленьким детишкам из еврейских семей, которые часто гуляли по вечно осеннему порту.
Там были великолепные гравюры Пирсонса, разрезанные пополам по распоряжению таможни, зеленые и розовые связки акций и облигаций, последние всплески громких банкротств, несчастные книги с так и не разрезанными страницами, похожие на сжатые в отчаянной мольбе руки. Я тростью разворошил огромную кучу отходов мысли, в которой умерли и стыд, и надежды.
Из всей этой английской и немецкой прозы я извлек несколько страниц на французском языке; номера «Магазен Питтореск» в отличном переплете, чуть порыжевшие от огня.
Я пролистал журналы с очаровательными гравюрами и бездарными статейками. В их груде я наткнулся на две тетрадки, написанных одна на немецком, вторая на французском языке. Их авторы, похоже, не знали друг друга, но можно сказать, что французский манускрипт проливал некий свет на черную тоску, сочившуюся из первой тетради, как ядовитый дым.
Настолько, чтобы свет мог вывести наружу эту историю, в которой скрытно бушевали самые злые и враждебные силы!
На обложке было имя Альфонс Архипетр, а также слово Учитель. Я перевел немецкие страницы:
Немецкий манускрипт
Пишу для Германна, когда он вернется из плавания.
Если он меня не найдет, если я вместе с моими бедными подругами сгину в окружающей нас жестокой тайне, хочу, чтобы он узнал из этой тетрадки о пережитых нами днях ужаса.
Это будет самым нежным доказательством моей любви, ибо нужно истинное мужество для женщины вести дневник в эти безумные часы. Я пишу и для того, чтобы он молился за меня, если сочтет, что моя душа в опасности…
После смерти моей тетушки Ядвиги я не желала оставаться в нашем печальном жилье на улице Хольцдамм.
Сестры Рюкхардт предложили мне пожить в их доме на Дойчештрассе. Они занимали обширные апартаменты в просторном доме советника Хюхнебейна, старого холостяка, который не покидает первого этажа, заполненного книгами, картинами и эстампами.
Лотта, Элеонора и Мета Рюкхардт, очаровательные старые девы, старались сделать мою жизнь приятной. Фрида, наша служанка, последовала за мной. Она нашла благосклонное отношение у древней фрау Пилц, гениальной кухарки сестер, которая некогда отклонила щедрое предложение герцога, чтобы остаться на скромной службе своих хозяек.
В тот вечер…
В тот вечер, с которого начался ужас в нашей тихой и спокойной жизни, мы решили не идти на праздничное гулянье в Темпельгоф из-за жуткого ливня.
Фрау Пилц, которая любит, когда мы остаемся дома, устроила нам великолепный ужин — форель, испеченная на открытом огне, и индюшачий паштет. Лотта произвела настоящие раскопки в погребе и принесла бутылку водки, которая старела там вот уже двадцать лет. Когда убрали со стола, прекрасный темный напиток наполнил бокалы из богемского хрусталя.
Элеонора разлила китайский чай Су-Чон, который нам привез из одного из плаваний старый моряк из Бремена.
Сквозь рев дождя мы услышали, как на колокольне Сент-Пьер отбили восемь ударов. Фрида, сидевшая у камина, клевала носом в иллюстрированную Библию, которую не читала. Она попросту любила рассматривать гравюры. Она спросила разрешения отправиться спать. Мы остались вчетвером, подбирать цветные шелка для вышивок Меты.
Внизу советник закрыл свою комнату на ключ, шумно повернув его в замочной скважине. Фрау Пилц поднялась к себе, в комнату в глубине этажа, пожелав нам спокойной ночи через дверь и добавив, что плохая погода, несомненно, лишит нас свежих овощей для завтрашнего обеда. Водосточная труба соседнего дома извергала настоящий водопад, и вода с шумом ударялась о мостовую. Из глубины улицы доносился вой урагана, развеянная им вода буквально звенела, а на верхних этажах хлопнуло окно.
— Окно служанки, — сказала Лотта. — Она никогда не закрывает его.
Потом приподняла штору из гранатового бархата и выглянула на улицу:
— Так темно еще никогда не было.
Издали донесся пронзительный голос обходчика, возвещавший о половине девятого.
— Сна ни в одном глазу, — пожаловалась Лотта, — и, вообще, нет никакого желания отправляться в постель. Мне кажется, что уличная тьма последует за мной, захватив с собой ветер и дождь.
— Дурочка, — сказала Элеонора, не отличавшаяся нежными чувствами. — Ну что ж! Раз мы не ложимся, поступим, как мужчины, и наполним стаканы.
В комнате воцарилась тишина.
Элеонора поставила в подсвечник три свечи, которые принесли славу свечнику Симе. Они горят чистым розовым пламенем и распространяют восхитительный аромат цветов и ладана.
Я видела энергичное лицо Элеоноры, внезапно потемневшее от дурного настроения. Мне показалось, что и Лотта дышала с трудом. Только лицо Меты, склонившейся над вышивкой, оставалось безмятежным.
Однако я чувствовала, что она внимательно прислушивалась, словно хотела различить какой-то звук в наступившей тишине.
В этот момент распахнулась дверь и вошла Фрида. Она, шатаясь, добрела до кресла у камина и рухнула в него, по очереди обводя нас замутненным взглядом.
— Фрида, — воскликнула я, — что с вами?
Она глубоко вздохнула, пробормотала что-то нечленораздельное.
— Она все еще спит, — сказала Элеонора.
Фрида резко покачала головой. Она пыталась собраться с силами, чтобы заговорить. Я протянула ей мой стакан с водкой. Она осушила его одним махом, как пьют кучера и грузчики.
В любое другое время нас бы возмутил такой вульгарный поступок, но у нее был столь несчастный вид, что мы этого не заметили, тем более что несколько минут назад сами погрузились в какую-то тоскливую атмосферу.
— Девушки, — сказала Фрида, — есть…
Ее взгляд на мгновение смягчился и снова стал тревожным.
— Я не знаю, — прошептала она.
Элеонора трижды стукнула по столу.
— Нет, не могу объяснить, — сказала Фрида.
— Есть что-то? Что вы видели или слышали? Да, что с вами происходит, Фрида?
— Послушайте… — Фрида глубоко задумалась, — я не знаю, как выразиться… но в мой комнате присутствует большой страх.
— Вот как! — воскликнули мы втроем, одновременно успокоенные и взволнованные.
— Вам приснился кошмар, — сказала Мета, — мне знакомо это: когда просыпаешься, то прячешь голову под одеяло.
Но Фрида вновь отрицательно покачала головой:
— Все совсем не так. Мне не приснилось. Я вдруг проснулась и тогда… И в моей комнате был большой страх.
— Боже, — воскликнула я, — это ничего не объясняет!
Фрида с отчаянием тряхнула головой:
— Предпочла бы просидеть всю ночь на пороге дома под дождем, чем вернуться в эту проклятую комнату. Я ни ногой туда!
— Пойду посмотрю, что там происходит, — заявила Элеонора, накидывая на плечи шаль.
Она с минуту поколебалась перед старой рапирой отца, висевшей среди университетских наград, пожала плечами и, схватив канделябр с розовыми свечами, вышла, оставив после себя ароматное облако.
— Не позволяйте ей идти одной! — с испугом воскликнула Фрида.
Мы медленным шагом подошли к подножию лестницы. Свет от свечей Элеоноры терялся, растворяясь в полумраке лестничной площадки перед чердачными помещениями.
Мы остались стоять в полумраке у первых ступенек… Потом мы услышали, как Элеонора открыла дверь. Минута томительной тишины. Я почувствовала, как рука Фриды сжалась на моей талии.
— Не оставляйте ее одну, — простонала она.
И в то же мгновение раздался ужасающий вопль. Я предпочла бы умереть, чтобы не услышать его вновь. Тут же Мета вскинула руку и крикнула:
— Там!.. Там!.. Лицо… Там…
Дом наполнился звуками. Советник и фрау Пилц возникли в ореоле высоко поднятых свечей.
— Элеонора, — икнула Фрида… — Боже, как мы ее найдем?
Ужасающий вопрос, на который я тут же ответила:
— Мы никогда ее не найдем.
Комната Фриды была пуста. Подсвечник стоял на полу, а свечи продолжали безмятежно гореть, распространяя нежный розовый свет.
Мы обыскали весь дом, шкафы, крышу: мы больше никогда не увидели Элеонору.
* * *
Мы сразу поняли, что на помощь полиции рассчитывать нечего. Полицейские участки заполнили сумасшедшие толпы, мебель была опрокинута, все покрылось пылью, а чиновников терзали, как кукол на ниточках. Ибо этой ночью исчезло восемьдесят человек. Одни по дороге домой, другие — у себя дома!
Мир обычных представлений исчез, осталось лишь вмешательство сверхъестественных сил.
После драмы прошло несколько дней. Наша жизнь стала тусклой, мы плачем и испытываем ужас.
Советник Хюхнебейн поставил мощную дубовую перегородку перед чердачными помещениями.
Вчера, я искала Мету; мы начали было переживать, опасаясь нового несчастья, когда наткнулись на нее: она сидела на корточках около дубовой перегородки. У нее были сухие глаза и выражение ярости и гнева на обычно милом лице.
Она держала рапиру отца и выглядела недовольной, что ей помешали.
Мы попытались выспросить ее, что за лицо она видела, но в ее взгляде было полное непонимание вопроса.
С тех пор она замкнулась в полном молчании и не только не отвечает на вопросы, но, похоже, не замечает нас.
По городу ходят слухи, одни невероятнее других. Шепчутся о тайной криминальной банде. Полицию обвиняют в бездействии. Хуже того, всю вину возложили на чиновников.
Но это не помогло.
Странные преступления продолжаются: на заре были найдены изодранные в клочья тела.
Даже хищники не могли проявить больше свирепости в этой бойне в отличие от неведомых негодяев.
Карманы некоторых жертв обчистили, но у большинства ничего не тронуто.
Не хочу разбираться в том, что происходит в городе. Всегда найдется множество людей, говорящих о событиях вслух. Я ограничусь нашим домом и нашей жизнью — они полны ужаса и отчаяния.
Дни идут, настал апрель, более холодный и ветреный, чем любой зимний месяц. Мы стараемся проводить время вместе у камина, выпивая громадные порции пунша, вздрагивая при малейшем шуме и по пять-шесть раз в час восклицая:
— Вы слышали?.. Вы слышали?..
Фрида разорвала свою Библию и приклеила или прикрепила в каждом углу священные страницы; этим она надеется остановить духи зла.
Мы не мешаем ей, а поскольку несколько дней прошли тихо и мирно, мы сочли идею неплохой, и святые изображения теперь висят повсюду.
Увы! Нас ждало суровое разочарование. Тот день был особенно мрачным, облака висели над самой землей, и вечер наступил раньше обычного. Я вышла из гостиной, чтобы поставить лампу на широкую лестничную площадку — с той ужасающей ночи мы расставляли в доме множество светильников, а потому вестибюль и лестницы оставались освещенными до утренней зари. Вдруг я услышала бормотание на верхнем этаже.
Темень еще не наступила. Я смело поднялась наверх и увидела ошарашенные лица Фриды и фрау Пилц, которые подали мне знак помолчать и указали на недавно возведенную перегородку.
Я встала рядом с ними, не нарушая тишины, и внимательно прислушалась. И тогда расслышала непонятный шум позади деревянной стены. Это походило на удары громадных гонгов, перемежающихся с ревом далекой толпы.
— Фрау Элеонора, — простонала Фрида.
Ответ пришел немедленно, и мы с воплями бросились вниз по лестнице: раздался пронзительный крик ужаса. Он доносился не из-за перегородки над нашими головами, а шел снизу, из комнат советника.
Мы услышали отчаянные призывы о помощи. Лотта и Мета выскочили на площадку.
— Надо спуститься к нему, — храбро заявила я.
Мы не сделали и трех шагов, когда взлетел новый отчаянный вопль, но на этот раз у нас над головой.
— На помощь! На помощь!
Нас со всех сторон окружали призывы о помощи: снизу от герра Хюхнебейна, сверху от фрау Пилц — мы узнали ее голос.
— На помощь! — слова едва слышались.
Мета схватила лампу, которую я принесла. На полпути мы встретили Фриду. Фрау Пилц исчезла.
* * *
Здесь я должна поделиться восхищением перед спокойствием и мужеством Меты Рюкхардт.
— Мы ничего не можем здесь сделать, — сказала она, нарушив наше упрямое молчание последних дней. — Спустимся вниз и посмотрим…
Она держала отцовскую рапиру, и это не выглядело гротескным. Чувствовалось, что она умеет орудовать ею, как мужчина.
Мы последовали за ней, загипнотизированные ее холодной силой.
Рабочий кабинет советника был освещен, словно ярмарочный балаган. Бедняга не оставил мраку ни единого шанса появления. Две огромные лампы в виде белых фарфоровых шаров стояли по бокам камина и спокойно сияли, как полные луны. Маленькая хрустальная люстра в стиле Людовика XV спускалась с потолка, бросая повсюду всполохи — она походила на горсть драгоценных камней. В каждом углу на полу стоял медный подсвечник с зажженной свечой. На столе целый ряд длинных свечей словно освещал невидимый катафалк. Мы вначале застыли ослепленные, а потом тщетно принялись искать советника.
— Ох! — внезапно вскрикнула Фрида. — Смотрите. Он там. Он прячется за шторой окна.
Лотта резким движением откинула тяжелую занавесь. Герр Хюхнебейн лежал на подоконнике, свесив голову наружу.
Лотта приблизилась и резко откинулась назад, с ужасом воскликнув:
— Не смотрите! Заклинаю Небом, не смотрите! У… него… нет… головы!..
Фрида пошатнулась, теряя сознание и падая, когда голос Меты призвал нас к спокойствию.
— Осторожно, здесь пахнет опасностью!
Мы сгрудились вокруг нее, словно она защищала нас своим присутствием духа. Неожиданно что-то щелкнуло на потолке, и мы с ужасом увидели тень, которая сгустилась в двух противоположных углах комнаты, а свет тут же погас.
— Быстрее! — задыхаясь, крикнула Мета. — Защищайте свет!.. Ох!.. Там… вот она…
В то же мгновение лампы у камина взорвались, разбрызгивая искры, и погасли.
Мета застыла в неподвижности, но ее взгляд обегал комнату с холодной яростью, которую я в ней не подозревала.
Свечи на столе были задуты, только маленькая люстра мерцала огнями. Мета не отрывала от нее глаз. Вдруг ее рапира взрезала воздух, и в яростном броске она нанесла удар в пустоту.
— Защищайте свет, — крикнула она. — Я его вижу, я держу его… Ах!..
Мы увидели, как рапира в руках Меты выделывает странные порывистые движения, словно невидимая сила пытается завладеть ею.
Странное и счастливое вдохновение, которое спасло нас в этот вечер, исходило от Фриды.
Она внезапно издала яростный вопль и, схватив тяжелый подсвечник, подскочила к Мете и стала наносить удары по пустоте своим массивным оружием. Рапира не двигалась, что-то очень легкое словно упало на пол, потом дверь сама собой распахнулась, и послышался душераздирающий вой.
— Одному конец, — сказала Мета.
* * *
Вы спросите меня: «Почему вы упрямо продолжали жить в доме, наполненном опасными призраками?»
Сотня, если не более, жилищ в таком же состоянии. Уже не перечесть преступлений и исчезновений. Это даже уже никого не волнует.
Город в мрачном настроении. Люди десятками кончают с собой, предпочитая эту смерть смерти от призрачных палачей. Кроме того, Мета хочет отомстить. Она теперь выискивает невидимок.
Она хранит суровое молчание. Только приказала нам запирать на ночь все двери и ставни. Как только темнеет, мы все вчетвером перебираемся в гостиную, превращенную в спальню и столовую. Из гостиной выходим только утром. Я спросила у Фриды о ее странном вооруженном вмешательстве. Она дала невнятный ответ.
— Не знаю. Но мне показалось, что я увидела что-то, лицо… — она замолчала, испытывая затруднение… — Не могу подобрать слов, чтобы описать это. Но в первый день в моей комнате скрывался большой страх.
Больше ничего я от нее не добилась. Но нашим сердцам пришлось испытать беды.
Однажды вечером в середине апреля, пока Лотта и Фрида задерживались на кухне, Мета открыла дверь гостиной и крикнула им, чтобы они поторопились.
Я видела, что мрак уже накрыл лестницу и вестибюль.
— Мы идем, — ответили они хором, — вот и мы!
Мета захлопнула дверь. Она невероятно побледнела. Снизу не доносилось ни малейшего шума. Я тщетно прислушивалась — шагов двух женщин не слышалось. Тишина давила, словно к дверям подступила вода потопа.
Мета заперла дверь на ключ.
— Что вы делаете? — спросила я. — А Лотта и Фрида?
— Бесполезно, — сухо ответила она.
Ее глаза, неподвижные и ужасные, в упор глядели на рапиру. Наступила мрачная ночь.
Так Лотта и Фрида, в свою очередь, растворились в тайне.
* * *
Боже, что это?
В доме ощущается чужое присутствие, неведомое существо ранено и страдает, оно пытается получить помощь. Понимает ли это Мета? Она упрямо молчит, но баррикадирует двери и окна, словно опасаясь не вторжения, а бегства. Моя жизнь превратилась в ужасающее одиночество. Мета похожа на некий оскалившийся призрак.
Днем я иногда наталкиваюсь на нее в самых неожиданных местах. В одной руке она держит рапиру, в другой — мощный фонарь с рефлектором и линзой, который наводит в темные углы.
Однажды во время одной из таких встреч она без тени сомнения посоветовала отправиться в гостиную, а поскольку я слишком медленно направлялась прочь, она яростно крикнула мне в спину, чтобы я никогда не путалась у нее под ногами, когда она выполняет свой проект…
Знала ли она мой секрет?
Это уже не ее безмятежное лицо, которое несколько дней назад склонялось над вышивкой из ярких шелков, а лицо с диким выражением, горящее двойным пламенем ненависти, которое иногда обращается в мою сторону. У меня есть секрет…
Любопытство, извращенное чувство или жалость двигали мною?
Молю Бога всем сердцем, чтобы это было чувство сострадания, вдохновившее меня. Стыд и жалость, и ничего более.
Я наливала холодную воду из фонтана прачечной, когда услышала приглушенную жалобу.
— Мо… Мо…
Я думала лишь о наших исчезнувших женщинах и внимательно осмотрелась. В прачечной имелась едва заметная дверь в заросший пылью и паутиной закуток, где бедный Хюхнебейн хранил картины и книги.
— Мо… Мо…
Звук доносился изнутри. Я приоткрыла дверь и вгляделась в сизый полумрак. Все было мирно и спокойно, стон прекратился. Я сделала несколько шагов… и вдруг ощутила, что меня схватили за платье. Стон послышался рядом со мной, болезненный, умоляющий:
— Mo… Mo… — и по кувшину несколько раз постучали.
Я поставила его на пол. И услышала легкое бульканье, словно из кувшина осторожно лакала собака. Уровень воды понизился. Нечто, Существо утоляло жажду!
— Мо!.. Мо!..
Меня погладили по волосам, касание было нежнее дыхания.
Мо!.. Мо!..
И жалоба превратилась в человеческий плач, плач ребенка. Я пожалела невидимое страдающее чудовище. В вестибюле послышались шаги. Я приложила ладони к губам, и существо замолчало.
Я бесшумно закрыла дверь тайного закутка. Кто шел по коридору? Мета?
— Вы кричали? — спросила она.
— Ногу подвернула…
Я стала сообщницей призраков.
* * *
Я принесла молоко, вино и яблоки. Ничто не появилось. Но когда я вернулась, молоко было выпито до последней капли, а вино и фрукты остались нетронутыми. Потом меня окружил какой-то ветерок и долго гладил меня по волосам…
Я снова принесла молоко.
Тихий голос больше не плакал, но касание ветерка было более продолжительным, даже более страстным.
Мета, похоже, заподозрила меня. Она бродит рядом с закутком с книгами…
Я выбрала более надежное убежище для моего загадочного протеже. Объяснила все знаками. Как странно махать руками перед пустотой! Но гость понял. Он, словно дыхание, последовал за мной по коридорам, но мне внезапно пришлось спрятаться в уголке.
По плитам скользил бледный свет фонаря. Я увидела Мету, которая спускалась по спиральной лестнице в глубине коридора. Она шла осторожно, как волк, прикрывая свет фонаря. Рапира сверкала. Я почувствовала, что существо рядом со мной испугалось… Ветерок лихорадочно забился вокруг меня, и я услышала жалобное: «Мо!.. Мо!..»
Шаги Меты затихли вместе с отдаленным эхом. Я сделала успокоительное движение рукой и перебралась в новое укрытие: что-то вроде кабинетного шкафа, о котором, похоже, все позабыли и никогда не открывали.
Дыхание на мгновение коснулось моих губ, и меня охватил странный стыд…
Наступил май.
Двадцать квадратных ярдов садика, который бедняга Хюхнебейн оросил своей кровью, покрылись белыми цветами.
Под чудесным синим небом лежал почти молчаливый город. Только яростное хлопанье дверей, поскрипывающих засовов и щелканье замков отвечали на крики ласточек.
Существо перестало осторожничать. Оно старается меня увидеть. Я внезапно ощущаю его вокруг себя. Мне трудно описать это — меня окружает облако безмерной нежности. Я пытаюсь внушить ему, что опасаюсь Меты, и тогда он исчезает, как затихающий ветерок.
Я с трудом выдерживаю пламенный взгляд Меты.
* * *
Четвертое мая: жестокий конец.
Мы сидели в гостиной, лампы горели, я закрывала ставни. Вдруг я почувствовала присутствие. Я с отчаянием вздрогнула и обернулась — встретилась в зеркале с ужасающим взглядом Меты.
— Предательница! — крикнула она и быстро захлопнула дверь.
Он стал пленником в гостиной.
— Я знала, — прошипела Мета, — я видела, как ты уходила с кувшином молока, дьявольское отродье. Ты вернула ему силы, когда он умирал от раны, которую я нанесла в вечер смерти Хюхнебейна. Он уязвим, твой призрак! Теперь он умрет. Я верю, что смерть для него будет столь же мучительной, как и для нас. Потом настанет твой черед, сучка! Слышишь меня?
Она прокричала свою тираду короткими фразами. Быстро открыла фонарь.
Луч белого света пронзил комнату, и я увидела какой-то легкий серый дымок. И тут же рапира ударила прямо в туман.
— Мо!.. Мо!.. — раздался душераздирающий крик, и тут же неловко, но с нежностью было произнесено мое имя. Я бросилась вперед и ударом кулака опрокинула фонарь, он тут же погас.
— Мета, — умоляюще простонала я, — послушай меня… Пожалей.
Лицо Меты исказилось, превратившись в маску демонической ярости.
— Предательница! — завопила она.
Рапира выписала горящую букву перед моим взором. Я ощутила укол ниже левой груди и упала на колени.
Что-то громко всхлипнуло рядом со мной, словно умоляя Мету, в свою очередь. Рапира вновь поднялась. Я пыталась найти последние слова примирения с Богом. Лицо Меты вдруг исказилось, и рапира выпала из ее рук.
Что-то вокруг нас зашуршало. Какое-то узкое пламя развернулось лентой и подожгло шторы.
— Горим! — крикнула Мета. — Сгорим все вместе… проклятые!
В момент, когда все должно было провалиться в смерть, дверь распахнулась. Огромная, невероятно огромная старуха, вошла в комнату — я запомнила только ужасные глаза, горевшие зеленью на неописуемом лице.
Укус пламени ожег мою левую руку. Я отступила, собрав последние силы. Увидела, что Мета застыла со странной гримасой на лице. Я поняла, что ее душа отлетела. Глаза без зрачков чудовищной старухи медленно обежали комнату, которую охватывал огонь. Ее взгляд остановился на мне.
* * *
Я заканчиваю свой труд в странном маленьком домике. Где я? В полном одиночестве. Однако вокруг постоянный шум, невидимое лихорадочное присутствие. Он вернулся. Я снова услышала, как он произносит мое имя, неумело и нежно…
Так внезапно завершился немецкий манускрипт — конец словно отрезали ножом.
Французский манускрипт
Теперь я осведомлен.
Мне указали на самого старого извозчика города, который проводит время в дымной пивной, где пьет октябрьское пиво, густое и ароматное.
Я поставил ему выпивку, потом угостил отличным табаком и голландской водкой. Он поклялся, что я принц.
— Конечно принц! — воскликнул он. — Кто благороднее принца? Пусть, тот, кто против, найдет меня, я его отделаю своим кнутом!
Я указал ему на дрожки, обширные, как маленькая гостиная:
— А теперь отвезите меня в тупик Сент-Берегон.
Он ошарашенно глянул на меня, потом расхохотался:
— Вы хитрец? Забавный человек!
— Почему?
— Устроили мне испытание. Я знаю все улицы города. Да что улицы!.. Все мостовые! Нет улицы Сент-Бере… как ее?
— Берегон. Простите, это не в районе Молденштрассе?
— Да нет, — уверенно заявил он, — такой улицы здесь нет, как Везувия в Санкт-Петербурге.
Никто не знал города лучше, вплоть до самых мрачных закоулков, как этот велеречивый любитель пива.
Один студент, сидящий за соседним столиком и писавший любовное послание, услышал наш разговор и вмешался:
— А разве нет святой с этим именем?
Жена хозяина гневно вмешалась в разговор:
— Имена святых не производят, как еврейские колбаски.
Я успокоил всех, поставив вина и пива, мое сердце посетила радость.
Полицейский, который с раннего утра до позднего вечера ходит по Молденштрасе, похож на массивного английского дога, но свое дело знает отлично.
— Нет, — медленно протянул он, вернувшись из длительного путешествия по своим мыслям и воспоминаниям, — такой улицы нет ни здесь, ни во всем городе.
Но через его плечо я вижу желтый разрез тупика Сент-Берегон между водочным заводиком Клингбома и конторой какого-то торговца зерном.
Мне пришлось поспешно и невежливо отвернуться, чтобы скрыть счастье. Тупик Сент-Берегон! Ха-ха! Он не существует ни для извозчика, ни для студента, ни для местного полицейского — он существует только для меня!
* * *
Как я сделал это неожиданное открытие?
Да… почти по научному наблюдению, как помпезно сказали бы в нашем профессорском кругу.
Мой коллега Зейферт, преподающий естественные науки и взрывающий перед носом студентов шары, наполненные странным газами, не сможет ничего возразить.
Когда я иду по Молденштрассе, надо от заводика Клингбома до конторы торговца пройти некоторое расстояние. На это требуется три шага и пара секунд. Но я заметил, что люди, идущие рядом, немедленно переходят от одного здания к другому, и их тени не показываются в углублении тупика Сент-Берегон.
Осторожно опросив разных людей и сверившись с кадастровым планом города, я узнал, что существует невысокая стена, соединяющая оба здания, которую и видят люди.
Я заключил, что для всего мира, кроме меня, этот переулок существует вне времени и пространства.
Мне нравится играть словами, которыми мой коллега Митцшлаф любит усыпать свои философские лекции: Вне времени и пространства.
Ха-ха! Если бы этот педант с мордой буйвола знал столько же, сколько я! Все, что он рассказывает про эти туманные измерения, просто пустые фантазии, которые могут зацепить любопытство пары-тройки невежд.
Уже несколько лет мне известна эта таинственная улица, но я ни разу не осмелился войти в нее. Думаю, что и более мужественный человек, чем я, испытывал бы колебания.
Какие законы управляют этим неведомым пространством? Захваченный этой тайной, смогу ли я открыть свой собственный мир?
У меня много причин считать этот мир негостеприимным для человеческого существа. Мое любопытство превозмогло страх.
Однако то малое, что я видел на этой непонятной улице, было так банально, так обычно, так уныло!
Должен признать, что перспектива почти тут же обрывалась, буквально в десяти шагах, где был поворот переулка. И все, что я мог видеть, были две высоких стены. Они были наспех вымазаны известкой, и на одной углем вывели буквы: «Санкт-Берегонгассе», зеленоватая, истертая мостовая с провалом перед поворотом. В провале рос куст калины.
Этот худосочный кустарник, похоже, жил в соответствии с нашими временами года, ибо иногда я наблюдал нежную зелень или несколько снежинок на ветках.
Я мог бы провести любопытные наблюдения, противопоставив этот кусок странного космоса нашему миру. Но это потребовало бы от меня более или менее долгих остановок на Молденштрассе, а Клингбом, который часто наблюдал, как я в упор гляжу на одно из окон его здания, думал нечто непотребное о своей жене и бросал на меня злые взгляды.
С другой стороны, я спрашиваю себя, почему в обширном мире такая странная привилегия выпала только мне.
Я спрашиваю себя…
И тут же вспоминаю о своей бабушке по материнской линии. Эта крупная мрачная женщина, которая мало говорила и, казалось, своими бескрайними зелеными глазищами следила за перипетиями иной жизни на стене перед собой.
Ее история была смутной. Мой дед, бывший моряк, вроде вырвал ее из рук алжирских пиратов.
Иногда она гладила мои волосы своими длинными белыми руками, шепча:
— Быть может, он… Почему бы и нет?.. В конце концов?
Она повторила это в вечер своей смерти и добавила, когда ее взгляд, горящий бледным огнем, уже бродил среди теней:
— Туда, куда я не смогла вернуться, быть может, отправится он…
В тот день разыгралась черная буря. Когда бабушка скончалась и мы зажгли свечи, огромная ночная птица разбила окно и умерла на постели усопшей, окровавленная и угрожающая.
Это — единственная странная вещь, которую я помню в своей жизни. Но имеет ли это хоть малейшее отношение к тупику Сент-Берегон?
Ветка калины стала началом приключения.
* * *
Откровенен ли я, пытаясь найти в этом тот первоначальный щелчок, который приводит в движение миры и события?
Почему бы не вспомнить об Аните?
Несколько лет назад ганзейские порты еще принимали похожие на чудищ выплывавшие из тумана маленькие странные суда с латинскими парусами: тартаны.
И тут же колоссальный смех охватывал порт до самых глубоких пивных погребов. Со смехом хозяева выгружали свои напитки, а голландские моряки с лицами, похожими на часовой циферблат, пожевывали свои длинные гудские трубки.
— Ага! Прибыли раздатчики мечты!
Но моя душа расстраивалась, видя, как героические мечты умирают под напором германского смеха.
Рассказывали, что грустные экипажи этих судов жили на золотых берегах Адриатики и Тирренского моря и хранили сумасшедшую мечту о фантастической обетованной стране на нашем жестоком севере, сестру древнего Туле.
Не столь знающие, как их предки тысячного года, они сохранили в памяти легенды об островах алмазов и изумрудов, легенды, которые родились, когда их отцы встретились со сверкающим авангардом взломанных вечных льдов.
Их мало затронул прогресс последних веков, если не считать морского компаса, чья намагниченная стрелка всегда поворачивала свое синее острие на север, что было для них последним доказательством тайны высоких широт.
В день, когда мечта двинулась, как новый Мессия, по водам Средиземного моря, когда сети принесли лишь рыбу, отравленную глубоководным кораллом, когда Ломбардия не прислала ни зерна, ни муки на скудные земли юга, они подняли паруса, воспользовавшись береговым ветром.
Их флотилия вздыбила море своими жесткими крыльями, потом одно за одним их суденышки растворились в бурях Атлантики. Гасконский залив ощипал флотилию, выпустив жалкие ее остатки из гранитных зубов северной Бретани. Часть деревянных корабликов были проданы немецким и датским торговцам деревом. Одно суденышко умерло в мечте, столкнувшись с айсбергом, сверкавшем на солнце вблизи Лафотенских островов.
Север украсил могилы этих судов, нежно назвав их «Суда мечты», и если грубые немцы смеются над ними, то меня они увлекли в мечту, которая влекла моряков до самого их конца.
Может быть, и потому, что Анита их дочь.
* * *
Она прибыла оттуда, крошкой на руках матери, на тартане без половины парусов. Суденышко продали. Мать умерла; ее маленькие сестры тоже. Отец, ушедший на американском паруснике, так и не вернулся, впрочем, как и сам парусник. Анита осталась одна, но ее мечта, которая привела суденышко к причалам из замшелого дерева, не покинула ее: она верит в северную фортуну и жадно хочет ее достичь, я бы сказал, даже с какой-то ненавистью.
В Тампельгофе, в лучах белого света, она танцует, она поет, она разбрасывает красные цветы, которые кровавым дождем падают на нее или сгорают в пламени фонарей.
Затем она обходит публику, протягивая вместо шапки раковину розового перламутра. В нее бросают монеты, даже золотые, и в этот момент ее взгляд становится мягче, когда она на секунду дарит ласку щедрому человеку.
Я давал золото, золото, а я ведь скромный преподаватель французской грамматики в гимназии. Я платил за взгляд Аниты.
Короткие заметки
Я продал своего Вольтера. Я иногда читал своим ученикам отрывки из его переписки с королем Пруссии. Это доставляло удовольствие директору гимназии.
Я должен за два месяца фрау Хольс за проживание в пансионе, она постоянно повторяет, что она бедна…
Эконом заведения, у которого я попросил очередной аванс в счет будущей зарплаты, с неловкостью ответил, что ему затруднительно это сделать, что регламент гимназии запрещает… Я не стал его слушать. Мой коллега Зейферт сухо отказался одолжить мне несколько талеров.
Я положил тяжелый золотой соверен в перламутровую раковину: взгляд Аниты долго согревал мне душу.
Тут же я услышал смех, доносившийся из лавровых зарослей Темпельгофа, и узнал двух прислужников гимназии, которые скрылись во мраке.
Это моя последняя золотая монета. У меня больше нет денег…
Когда я проходил мимо дома Клингбома по Молденштрассе, меня задела ганноверская упряжка с четырьмя лошадьми.
Я дважды испуганно отпрыгнул и оказался в Берегонгассе. Моя рука невольно сломала ветку калины.
Ветка у меня на столе. Она внезапно открыла мне необъятный мир, словно палочка волшебника.
* * *
Приступим к рассуждениям, как сказал бы скупец Зейферт.
Прежде всего, мое испуганное отступление в таинственный проулок и последующее возвращение на Молденштрассе показали, что это пространство легко доступно мне, как для входа, так и для выхода, словно любая обычная улица.
Но ветка есть достижение, скажем… невероятное, философское. Этот кусочек дерева «лишний» в нашем мире. Если в любом лесу Америки я сломаю ветку кустарника и привезу сюда, это никак не изменит количества веток, существующих на всей земле.
Но принесенная с Берегонгассе ветка калины увеличивает это количество на некую единицу, которую ни один тропический лес не смог бы добавить к растительному царству земли, потому что она попала сюда из иного мира, а он реален лишь для меня!
Значит, кроме нее, я могу принести любой предмет в мир людей, и никто не сможет оспорить мое владение им. Никогда владение не может быть более абсолютным, потому что вещь не произведена земной промышленностью. Данный предмет увеличивает общее количество объектов, которое остается неизменным на земле…
Я выстраиваю аргументацию, она течет, как полноводная река, увлекает за собой флотилию слов, окружает островки обращений к философии: она обрастает обширной системой логических притоков, чтобы доказать мне самому, что кража на Берегонгассе не является таковой на Молденштрассе.
Сила этой галиматьи приводит меня к понятному действию. Достаточно избежать репрессий загадочных обитателей проулка или мира, куда он ведет.
Думаю, что в праздничных залах Мадрида и Кадиса конкистадоры, тратя золото из новых Индий, не обращали внимания на гнев далеких ограбленных народов.
Завтра я отправлюсь в неизвестность.
* * *
Клингбом заставил меня потерять драгоценное время.
Думаю, он ждал меня в маленьком квадратном холле, который имеет вход в магазин и в его кабинет.
Когда я шел мимо и уже собирался, сжав зубы, с головой окунуться в авантюру, он ухватил меня за полу пальто.
— Ах! Господин профессор, — простонал он, — как я мог так ошибиться в вас! Это не были вы! А я подозревал именно вас, слепец! Она сбежала, господин профессор, не с вами! Нет, вы человек чести! Она сбежала с начальником почты, полукучером, полуписцом. Какой позор для дома Клингбом!
Он увлек меня в заднее помещение магазинчика и налил мне водки, настоянной на апельсиновой цедре.
— А я опасался вас, господин профессор! Я всегда видел, как вы смотрите на окна моей жены, но теперь я знаю, что вы смотрите на жену торговца зерном.
Я скрыл свое недоумение, высоко подняв бокал.
— Да! — сказал Клингбом, вновь наливая мне красноватый напиток. — Я бы порадовался, сыграй вы такую же шутку с этим злобным зерноторговцем, который радуется моему несчастью.
И с сообщнической улыбкой добавил:
— Хочу доставить вам удовольствие: дама ваших мыслей сейчас в саду плетет и расплетает гирлянды из вьюнков. Смотрите сами.
Он увлек меня за собой по спиральной лестнице к кривому оконцу. Я увидел грязные дымящие сараи спиртоперегонного заводика Клингбома, которые сплетались в невообразимый лабиринт двориков со скучными садиками колючих кустарников шириной не более шага. Именно сюда тянулся странный проулок.
Но там, где я должен бы видеть с высоты наблюдательного пункта этот проулок, торчали лишь строения Клингбома и чахлый садик его соседа, зерноторговца, где худющая женщина возилась со своими бесплодными грядками.
Последний глоток апельсиновой водки придал мне храбрости. Покинув Клингбома, я сделал всего несколько шагов и углубился в Берегонгассе.
* * *
Три небольших желтых двери в белой стене…
За поворотом проулка заросли калины бросали зеленые и черные тени на булыжную мостовую, потом появились дверцы. Они выстроились рядком, что было странным и немного ужасало на мирной улице типичной фламандского городка.
Мои шаги четко звучали в тишине.
Я постучал в первую из дверей, позади нее слышалось лишь эхо.
Улочка тянулась дальше до нового поворота через полсотни шагов.
Неизвестность открывалась передо мной со скупостью. Моим сегодняшним открытием были только две стены, плохо выбеленные известью и три двери. Но разве любая закрытая дверь не таит позади себя могучую тайну?
Я с силой постучал во все три двери. Громкое эхо разрывало тишину, притаившуюся в глубине длинных коридоров. Иногда шум напоминал очень легкие шаги, но это был единственный ответ закрытого мира.
В дверях были замки, как в любых виденных мною дверях. Накануне вечером я целый час тренировался открывать замок моей комнаты куском изогнутой проволоки. Это было проще простого.
По моим вискам стекал пот, мне было стыдно. Я достал из кармана привычный крючок и сунул в замочную скважину первой двери.
Она открылась с той же легкостью, что и дверь моей комнаты.
* * *
Я вернулся домой, сижу среди книг, смотрю на красную ленту, упавшую с платья Аниты на мой столик, и держу в сжатом кулаке три талера.
Три талера!
Признаюсь, своими собственными руками я уничтожил свое самое яркое приключение.
Этот новый мир открывался только для меня. Что ждал от меня мир более таинственный, чем миры, которые вращаются в глубине Бесконечности?
Тайна делала мне реверансы, улыбалась мне, как юная дева. Я повел себя, как мошенник.
Я был мелочен, отвратителен, жалок.
Я…
Но три талера!
Как рассыпалось это приключение, обещавшее стать чудом!
Три талера, которые антиквар Гоккель с недовольным ворчанием выложил за резное блюдо. Но три талера… Это — улыбка Аниты.
Я внезапно сбросил их в ящик стола. В мою дверь постучались. Явился Гоккель.
Неужели это был злобный антиквар, который с презрением бросил металлический диск на прилавок, загроможденный варварскими и замшелыми безделушками?
Он улыбался, то и дело добавляя к моему имени, которое он произносил с трудом, «герр доктор» и «герр учитель».
— Думаю, — произнес он, — я был крайне неправ по отношению к вам, герр доктор. Это блюдо стоит намного больше.
Он достал кожаный кошель, и я вдруг увидел желтый оскал золота.
— Быть может, — продолжил он, — у вас есть предметы того же происхождения… Я хотел сказать того же толка.
Оттенок не ускользнул от меня. Под вежливостью антиквара прятался дух скупщика краденого.
— Дело в том, — сказал я, — что один из моих друзей, знающий коллекционер, попал в затруднительное положение, должен рассчитаться с некоторыми долгами и желает получить деньги за кое-какие предметы своей коллекции. Он желает остаться неизвестным. Он человек ученый и очень робок. Он уже несчастен из-за необходимости расстаться с сокровищами своих витрин. Я хочу помочь ему избежать дальнейших печальных переживаний. Я помогаю ему.
Гоккель яростно закивал. Он словно таял от восхищения мною.
— Именно так я вижу нашу дружбу. Ах! Герр доктор, я перечитаю сегодня О друзьях Цицерона с двойным удовольствием. Почему у меня нет такого друга, как ваш несчастный ученый! Но я хочу немного помочь в вашем прекрасном деле, покупая все, с чем ваш друг пожелает расстаться, и буду платить дорого, очень дорого…
Какое-то любопытство охватило меня в эту минуту:
— Я особо не разглядывал это блюдо. Это меня не касалось, да и мало в этом я смыслю. Что это за работа? Византийская, вероятно?
— Э-э-э… Не могу сказать вам с точностью. Византийская, да… быть может… Нужно продолжить изучение. Но, — продолжил он, внезапно успокоившись, — в любом случае, на нее найдутся любители.
И тоном, который ставил точку в дальнейших исследованиях:
— Главное, что это необходимо нам двоим… и вашему другу.
В этот вечер я провожал Аниту по улицам, залитым лунным светом, до набережной Голландцев, где в зарослях высоких лилий прятался ее домик.
Но следует вернуться в рассказе к блюду, проданному за талеры и золото, что позволило мне снискать дружбу самой красивой девушки в мире.
* * *
Дверь открылась в длинный коридор, выложенный синей плиткой. Окна с узорчатым стеклом давали рассеянный свет и дробили тени. Моим первым впечатлением было, что я попал в дом где-то в Фландрии, и оно усилилось, когда в конце вестибюля открытая дверь привела меня в просторную сводчатую кухню с деревенской мебелью, сверкавшую чистотой и воском.
Атмосфера была столь успокоительной, что я громким голосом спросил:
— Эй! Есть кто-нибудь?
Загремело звучное эхо, но никто не появился.
Должен признать, что полное молчание и отсутствие какой-либо живой души не удивили меня, словно я ожидал именно этого.
Даже теперь, как и с момента обнаружения загадочного переулка, я не думал о возможных обитателях его.
Однако я проник в этот мир, как ночной вор.
Я не принял никаких предосторожностей, когда рылся в ящиках со скудным количеством столовых приборов, скатертей и салфеток. Мои шаги отдавались звонким эхом в соседних комнатах, меблированных, как монастырские кельи, на лестнице из великолепного дуба, который…
Да, в этом посещении было много удивительного!
Никуда не ведущая лестница!
Она ныряла прямо в серую стену, как если бы продолжалась за каменной стеной.
И все это купалось в желтоватом свете от витражей из волнистого стекла, которыми был выложен потолок. Я заметил или решил, что заметил, на крашеной стене какую-то чудовищную форму, но, присмотревшись, увидел, что это были тончайшие кракелюры, только похожие на чудовищ, которые мы видим в облаках или кружевах штор. Это меня не смутило и, в очередной раз приглядевшись, понял, что вижу сетку трещин на гипсе.
Я вернулся в кухню, где через зарешеченное окно увидел сумрачный дворик, похожий на колодец меж четырех высоченных и замшелых стен.
На сервировочном столике лежало тяжелое блюдо, которое показалось мне ничего не стоящим. Я сунул его под пальто.
Я был безумно разочарован. Мне казалось, я украл какие-то гроши из детской копилки или из потертого шерстяного кошелька бедной старухи.
И пошел к антиквару Гоккелю.
* * *
Три домика идентичны: в каждом я нашел чистенькую кухоньку, простую и сверкающую мебель, один и тот же нереальный и сумеречный свет, ту же спокойную безмятежность и громадную стену, перед которой заканчивается лестница. Повсюду я нашел тяжелое блюдо и подсвечники.
Я их унес и…
А на следующий день нашел их на том же месте.
Я отношу их Гоккелю, и тот платит, радушно улыбаясь.
От этого можно сойти с ума. Мне кажется, в меня вселилась монотонная душа вращающегося дервиша.
Я вечно ворую в том же доме, в тех же обстоятельствах и беру те же предметы. Я спрашиваю себя, может эта начальная месть неизвестности без тайны. Не первый ли круг проклятия, по которому иду?
Не состоит ли проклятие в обыденном повторении греха на вечные времена?
Однажды я не пошел туда. Я решил реже проводить эти жалкие походы. У меня образовался запас золота. Анита была счастлива и относилась ко мне с великой нежностью.
В тот же вечер меня навестил Гоккель, спросил, нет ли у меня чего-нибудь на продажу, к моему удивлению, повысил цену и скорчил гримасу, когда я сообщил ему о своем решении.
— Господин Гоккель, — сказал я, когда он собрался уходить, — вы, несомненно, нашли постоянного покупателя?
Он медленно обернулся и посмотрел мне прямо в глаза.
— Да, герр доктор. Я ничего вам не скажу, вы же не говорите мне… о вашем друге, продавце.
Голос его стал серьезным.
— Приносите мне каждый день такие предметы. Скажите, сколько золота вы за них желаете получить, я заплачу, не торгуясь. Мы повязаны одним делом, герр доктор. Быть может, позже нас ждет расплата. А пока давайте жить, как мы любим жить — вы с красивой девушкой, я — с моим состоянием.
Мы с Гоккелем больше никогда не касались этой темы. Но Анита вдруг стала крайне требовательной, и золото антиквара стремительным потоком утекало в ее маленькие нервные ручки.
Вдруг, если можно так выразиться, изменилась атмосфера переулка.
Я услышал мелодии.
По крайней мере, мне казалось, что я слышу далекую и чудесную музыку. Я снова набрался мужества и решил исследовать переулок за поворотом, добравшись до источника доносящейся издалека музыки.
В момент, когда я прошел через третью дверь и сделал первый шаг в зону, которую еще никогда не проходил, мое сердце отвратительно сжалось. Я сделал всего три или четыре неверных шага.
Потом я обернулся. Я еще видел отрезок Берегонгассе до поворота, но он как-то сузился. Мне казалось, что я опасно удаляюсь от своего мира. Однако в приступе неоправданной храбрости я побежал, потом упал на колени, как мальчишка, заглядывающий поверх изгороди. И рискнул взглянуть на неведомый отрезок переулка.
Разочарование было подобно пощечине. Дорога продолжалась, петляя, но я вновь увидел три небольших двери в белой стене и кусты калины.
Я конечно бы вернулся, если бы в этот момент не начался прилив мелодии, далекий призыв пенящихся звуков…
Я преодолел необъяснимый страх, чтобы вслушаться и, если возможно, проанализировать музыку.
Я сказал прилив: это был звук, родившийся на большом отдалении, но мощный, как рев моря.
Я прислушивался и уже не различал первого дыхания гармонии, которую, казалось, обнаружил.
Возник тяжелый разлад звуков, яростный шум жалоб и ненависти.
Вы не замечали, что первые наплывы отвратительной вони бывают иногда нежными и даже приятными? И вспомнил, как однажды выйдя из дома, я почувствовал на улице восхитительный запах жареного мяса.
— Отличная утренняя кухня, — сказал я себе под нос. Но через сотню шагов аромат превратился в тошнотворную вонь горящей ткани. Действительно, горела лавочка торговца тканями, наполняя воздух огненными искрами и дымящимися обломками. Наверное, первое сходство мелодичного шума обманывало меня.
— А если пройти новый поворот? — уговаривал я себя. Действительно мои первые опасения почти исчезли. Я за несколько секунд преодолел пространство перед собой, на этот раз спокойным шагом… чтобы обнаружить в третий раз то, что я оставил позади.
Нечто вроде горькой ярости, которой сменилось любопытство, овладело всем моим существом.
Три идентичных домика, и опять три идентичных домика.
Хотя открыв первую дверь, я уже взломал межпространственную тайну.
Мрачная решимость овладела мной. Теперь я двигался по переулку, и мое разочарование росло с ужасающей скоростью.
Поворот, три желтых дверцы, куст калины, новый поворот и появление трех дверец в белой стене и тень от кустов. Это повторялось, как в последовательности цифр, вот уже полчаса, став каким-то наваждением во время моего яростного и шумного движения.
И вдруг, после нового поворота, эта ужасная симметрия исчезла.
Были те же три дверцы и калина, но появился и большой портал из серого дерева, словно покрытый патиной. И эта дверь испугала меня.
Теперь шум налетал ревущими порывами. Я отступил к Молденштрассе. Музыкальные периоды стали похожи на жалобные катрены — три дверцы и калина, три дверцы и калина…
Наконец замигали первые фонари реального мира. Но шум преследовал меня до самого выхода на Молденштрассе. Он разом оборвался, перейдя в веселые шумы вечерней заполненной народом улицы. Таинственная и ужасная череда звуков обернулась звонкими детскими голосами, поющими какую-то песню.
* * *
Невероятный ужас обрушился на город.
Я не стал бы упоминать о нем в этих кратких мемуарах, интересных только для меня, если бы не нашел таинственной связи между сумрачным переулком и кровавыми преступлениями, которые еженощно происходят в городе.
Более ста человек внезапно исчезли. Сотня других была убита с чудовищной жестокостью.
Когда я начертал на плане города извилистую линию Берегонгассе, непонятный тупик, врезающийся в наш земной мир, то с невероятным удивлением обнаружил, что все эти преступления были совершены вдоль этой линии.
Несчастный Клингбом исчез одним из первых. По словам его приказчика, он растаял, как дым, когда входил в помещение перегонных кубов. Жена торговца зерном последовала за ним, унесенная из своего печального садика. Ее мужа нашли с пробитой головой в сушильне.
В одном доме на улице Старой Биржи исчезли все обитатели. На улице Церкви нашли два, три, четыре, а потом шесть трупов. На улице Почты было пять исчезновений и четыре убийства. И это продолжается, ограничиваясь Дойчештрассе, где снова есть убитые и похищенные.
Теперь я отдаю себе отчет, что говорить об этом равнозначно тому, что я сам распахну двери Кирхауза, мрачного приюта для сумасшедших, могилы, где не будет Лазаря. Либо я стану жертвой толпы религиозных фанатиков, которые в раздражении разорвут меня на куски, словно колдуна.
Однако после моих монотонных, ежедневных краж во мне растет гнев, заставляя разрабатывать смутные планы мести.
— Гоккель, — сказал я себе, — знает больше, чем я. Надо поставить его в известность, тогда он выложит тайну.
Но в тот вечер, когда антиквар сыпал содержимое тяжелого кошелька в мои руки, я ничего не сказал, и Гоккель ушел, как обычно, с вежливыми словами, лишенными какого-либо намека на странное дело, которое сковало нас одной цепью.
Мне кажется, события ускорятся, ураганом ворвутся в мою слишком размеренную жизнь.
Я все больше уверен в том, что Берегонгассе с ее домишками всего лишь прикрытие, за которым прячется неизвестно какая страшная реальность.
До сих пор, и, несомненно, ради моего непомерного счастья, я отправлялся туда в разгар дня, ибо, если правду сказать, не зная почему, я опасался вечера и мрака.
Но однажды я слишком долго возился, обшаривая мебель, опрокидывая ящики, отчаянно надеясь отыскать что-то новенькое. И «снова» послышался глухой рев, похожий на треск тяжелых плит, катящихся по гальке. Я поднял голову и увидел, что опаловый свет потускнел, превратившись в пепельный полумрак. Витражи лестничной площадки побледнели, дворики наполнились тенями.
У меня сжалось сердце, но поскольку шум продолжался, усиленный эхом, мое любопытство оказалось сильнее, и я поднялся по лестнице, чтобы посмотреть, откуда доносится шум.
Становилось все темнее, но перед тем как, словно безумец, броситься к нижним ступеням лестницы и убежать, я смог увидеть…
Стены больше не было!
Лестница исчезала в бездне, проделанной в ночи, откуда поднимались неясные чудовища.
Я добежал до двери. Позади меня что-то опрокинулось.
Молденштрассе сверкала передо мной спасительным убежищем. Я бросился бежать. Вдруг меня с невероятной яростью схватил какой-то коготь.
— Вы с луны свалились?
Я сидел на мостовой Молденштрассе перед моряком, который с гримасой боли почесывал свою голову и смотрел на меня с пораженным видом.
Мое пальто было разорвано в клочья, рана на шее кровоточила. Я не стал терять времени на извинения, а поспешно убежал к крайнему возмущению моряка, кричавшему мне вслед, что после такого болезненного столкновения хотел бы мне предложить выпить.
* * *
Анита уехала, Анита исчезла!
Сердце мое разбито, я опустошен и безутешно рыдаю в подушку.
Хотя набережная Голландцев далека от опасной зоны. Боже! Сколько я упустил, излишне осторожничая и нежничая!
Зачем показал Аните, не упоминая о переулке, пресловутую линию, сказав ей, что опасность сосредоточена вдоль этой извилистой кривой?
Глаза девушки в этот момент опасно сверкнули.
Я должен бы предполагать, что невероятный дух авантюры, двигавший ее предками, не умер в ее душе.
Быть может, в то же мгновение, своей женской интуицией, она сопоставила мое внезапное обогащение и эту криминальную топографию… Моя жизнь обрушилась!
Новые убийства, новые исчезновения…
Мою Аниту унес кровавый и необъяснимый вихрь!
Случай Ганса Менделла навел меня на безумную мысль: туманные существа, как он их описал, может быть, и не такие неуязвимые?
Ганс Менделл не относился к людям с приличной репутацией, но его слову можно верить. Опасный человек, одновременно бурлак и бандит.
Когда его нашли, в его кармане лежали кошельки и часы двух несчастных — их окровавленные тела лежали неподалеку от него.
Можно было счесть его полностью виновным, если бы не то, что, когда на умирающего хрипящего Менделла наткнулись, обе его руки были оторваны.
Мужчина могучего сложения, он смог протянуть достаточно долго, чтобы ответить на лихорадочные вопросы судебных чиновников и священников.
Он признал, что уже несколько дней следовал за одной тенью, похожей на черный туман, которая убивала людей, а Менделл затем обчищал их.
В день своего несчастья он увидел в лунном свете, как черный туман выжидал, неподвижно застыв посреди улицы Почты. Менделл спрятался в будке отсутствующего полицейского и принялся наблюдать. Он заметил и другие туманные формы, мрачные и неловкие, которые прыгали, словно детские мячи, а потом исчезли.
Вскоре он услышал голоса и увидел двух молодых людей, идущих по улице. Черный туман исчез, но два человека внезапно опрокинулись на спину и стали корчиться, а потом затихли.
Менделл сказал, что уже наблюдал по крайней мере раз семь один и тот же порядок в совершении преступления.
Каждый раз он выжидал ухода тени, чтобы обчистить трупы.
У этого человека было чудовищное хладнокровие, достойное лучшего применения.
Пока он проверял карманы двух жертв, он с ужасом увидел, что туман не удалился, а только взлетел в воздух, оказавшись между ним и луной.
Он различил некую человеческую фигуру довольно грубых очертаний.
Он хотел укрыться в будке, но не успел. Туман обрушился на него.
Однако Менделл был невероятно силен; он нанес, как он сказал, сильнейший удар и почувствовал легкое сопротивление, словно ударил по сильному потоку воздуха.
Больше он ничего не смог добавить. Ужасная рана позволила ему протянуть целый час после окончания рассказа.
Моим мозгом овладела мысль отомстить за Аниту. Я сказал Гоккелю:
— Больше не приходите. Я должен отомстить, а ваше золото мне не поможет, я слишком сильно их ненавижу.
Он внимательно посмотрел на меня, мне знаком этот взгляд.
— Гоккель, — повторил я, — я буду мстить.
Вдруг его лицо осветилось, словно он испытал огромную радость.
— И… вы считаете… Герр доктор, что «они» исчезнут?
Тогда я велел ему подготовить тележку, нагрузить ее связками хвороста и бутылками с маслом и чистым спиртом, уложить бочонок пороха и оставить утром все это на Молденштрассе. Он низко поклонился, как услужливый официант, и, уходя, дважды повторил:
— Да поможет вам Бог! Да придет Господь вам на помощь!
* * *
Я знаю, что пишу последние строки в этом дневнике.
Хворост, пропитанный маслом и спиртом, свален перед большим порталом, ручейки пороха соединяют соседние дверцы с другими промасленными вязанками. Порох заложен в расщелины стен.
Таинственный шум волнами прокатывается вокруг меня: сегодня я различаю ужасающие жалобы, отдаленные человеческие стоны, эхо ужасных мучений плоти. Но мое существо дрожит от радости, поскольку я ощущаю безумное волнение, идущее от них.
Они видят мою подготовку, но не могут мне помешать, поскольку я понял, что только ночь наделяет их могуществом.
Я неторопливо достаю зажигалку.
Проносится стон, а кусты калины трепещут, словно их сотрясает мощный ветер.
Голубое пламя вздымается… хворост начинает трещать, порох взрывается…
Я бегу по извилистому переулку от поворота к повороту, чувствуя головокружение, и слишком быстро несусь по спиральной лестнице, которая уходит глубоко под землю.
* * *
Дойчештрассе и весь квартал охвачены пламенем.
Из окна мансарды я вижу, как белеет небо.
Погода стоит сухая. Воды, похоже, нет. По улице бежит красная полоса огня, и взлетают горящие угли.
Вот уже целый день и целую ночь все вокруг пылает. Но огонь еще не добрался до Молденштрассе!
Там тупик. В нем царит спокойствие, только дрожат кусты калины. Вдалеке грохочут взрывы.
Новая тележка, снаряженная Гоккелем, ждет.
Ни одной живой души — все собрались на грандиозный спектакль огня. Здесь его не ждут.
Я иду вперед, сгибаясь под тяжестью вязанок, пропитанных маслом и спиртом и присыпанных порохом.
И вдруг за впервые преодоленным поворотом я застываю. Три домика, вечные три домика спокойно горят желтым пламенем в спокойном воздухе. Словно сам огонь уважает их безмятежность, поскольку исполняет свой долг без шума и ярости. Я понимаю, что нахожусь на красной поляне пожара, уничтожающего город.
Я отступаю с тревогой в душе перед тайной, которая вот-вот умрет.
Молденштрассе рядом. Я замираю перед одной из дверец, которая с дрожью открыл несколько недель назад. Здесь я разожгу новый огонь.
Я в последний раз пробегаю по кухне, суровым кельям, по лестнице, которая вновь уходит в стену, и чувствуя, что все это стало мне привычным, почти родным.
— Что это?
На большом блюде, которое я неизменно находил каждый следующий поход, лежат исписанные листки.
Элегантный женский почерк.
Я хватаю свиток. Это будет мое последнее преступление в этом сумрачном переулке.
Демоны! Демоны! Демоны!
* * *
— На этом кончается французский манускрипт.
Последние слова, где упоминаются нечистые духи ночи, написаны поверх текста через все страницы — почерк угловатый, поспешный, свидетельствующий об отчаянии и ужасе.
Так должны писать те, кто на тонущем судне передает последнее прощай семье, которая, как они надеются, их переживет.
* * *
Это произошло в прошлом году в Гамбурге.
Санкт-Паули, Зиллертхал, ошеломительная Петерштрассе, Альтона и питейные заведения доставили мне мало удовольствия во время вчерашней и позавчерашней прогулки. Я бродил по старому городу, где носился запах свежего пива, приятный моему сердцу, ибо напоминал мне города, любимые еще с юношества. Там, на звучной, пустой улице я увидел имя антиквара «Локкманн Гоккель».
Я купил древнюю баварскую трубку с яркими миниатюрами. Торговец выглядел приветливым, и я спросил, известно ли ему имя Архипетр. У антиквара был серый землистый цвет лица, но в этот вечерний час оно побелело, выступив из полумрака, словно его осветило внутреннее пламя.
— Ар-хи-петр, — пробормотал он. — Господин, что вы сказали? Что вам известно?
У меня не было никаких причин скрывать тайну этой истории, найденной в грязном, ветреном месте.
Я рассказал ему все.
Мужчина зажег газовый рожок древней модели, его пламя засвистело и запрыгало.
Я разглядел усталые глаза продавца.
— Это был мой дед, — сказал он, когда я упомянул об антикваре Гоккеле.
Я закончил рассказ, и из темного угла донесся горестный вздох.
— Это — моя сестра, — сказал он.
Я поприветствовал еще юную девушку, красивую, но чрезвычайно бледную, которая, застыв в густой тени, слушала меня.
— Почти все вечера, — продолжил он тревожным голосом, — дед пересказывал эту историю моему отцу, а тот поведал нам этот фатальный рассказ. Теперь, когда он умер, мы вспоминаем ее.
— Но, — нервно сказал я, — благодаря вам мы сможем провести поиски, касающиеся таинственного переулка. Я прав?
Антиквар медленно поднял руку.
— Альфонс Архипетр преподавал французский язык в гимназии до 1842 года.
— Ого! Это было очень давно!
— В год великого пожара, который едва не спалил Гамбург. Молденштрассе и огромный квартал между ней и Дойчештрассе превратились в единый пылающий костер.
— А Архипетр?
— Он жил неподалеку отсюда, в стороне Блейхена. Огонь не добрался до его улицы, но в середине второй ночи, шестого мая, ужасная ночь, сухая и безводная, его дом, и только он, запылал. Остальные окружающие дома чудом уцелели. Он погиб в огне. Во всяком случае, его так и не нашли.
— История… — спросил я.
Локкманн Гоккель не дал мне договорить. Он был так счастлив найти возможность продолжить рассказ, что тут же завладел инициативой, подхватив едва затронутую тему. К счастью, он рассказал почти все, что я хотел узнать.
— Дело в том, что в этой истории сжалось время, как пространство сжалось вокруг рокового тупика Берегонгассе. В архивах Гамбурга говорится об ужасных преступлениях, которые совершила во время пожара банда таинственных злоумышленников. Неслыханные преступления, грабежи, бунты, кровавые галлюцинации толпы — все это действительно случилось. Но эти ужасы творились и за несколько дней до пожара. Вы понимаете выражение, которое я употребил по поводу сжатия времени и пространства?
Его лицо немного разгладилось.
— Современная наука уже не сосредоточена только на эвклидовом видении мира, благодаря теории потрясающего Эйнштейна, которому сейчас завидует весь мир. Не стоит ли с ужасом и отчаянием признать этот фантастический закон сжатия Фитцджеральда-Лоренца? Сжатие это слово, которое скрывает многое!
Разговор, похоже, изменил тематику.
Девушка бесшумно принесла высокие бокалы, наполненные золотистым вином. Антиквар поднял свой бокал к пламени. Вино вспыхнуло чудесными переливами, словно в его хрупкой руке замер драгоценный камень.
Он забыл о научных рассуждениях и вернулся к рассказу о пожаре.
— Мой дед и люди того времени рассказывали, что невероятные зеленые всполохи поднимались до самых небес. Фанатики видели в них лица женщин неописуемой свирепости.
…У вина есть своя душа. Я опустошил бокал и улыбнулся, слыша ужасающую речь антиквара.
— Эти же зеленые всполохи взлетали из дома Архипетра и ревели так ужасно, что, как говорят, люди на улице умирали от страха.
— Господин Гоккель, — спросил я, — не говорил ли ваш дед о таинственных приобретениях? Ведь он ежевечерне покупал одни и те же блюда и подсвечники?
За него ответил усталый голос. Я услышал почти те же слова, какими заканчивался немецкий манускрипт:
— Громадная старуха, невероятная старуха с глазами осьминога на неописуемом лице. Она платила мешками золота, столь тяжелого, что нашему деду приходилось делить их на четыре части, чтобы перенести в сундуки.
Девушка продолжила:
— Когда профессор Архипетр пришел к нам, дом Локкманн-Гоккель был близок к разорению. Вдруг он разбогател. Мы богаты до сих пор, очень богаты из-за золота… этих ночных существ!
— Их больше нет, — пробормотал ее брат, наполняя бокалы.
— Не говори так! Они не могли нас забыть. Помнишь о ночах, об ужасных ночах? Все, на что я могу сейчас надеяться так это на присутствие среди них человека, которого они боготворят и который вступается за нас.
Ее прекрасные глаза широко раскрылись, как бы заглянув в черную бездну ее мыслей.
— Кати! Кати! — воскликнул антиквар. — Ты снова видела…
— Все ночи они здесь, эти сущности. Ты это прекрасно знаешь, — тихим голосом, похожим на болезненный стон, произнесла она. — Они осаждают наши мысли, как только мы засыпаем. Я почти не могу спать!..
— Мы почти не спим, — эхом отозвался ее брат.
— Они появляются из своего золота, а мы, несмотря на это, любим его. Они выходят из всего, что мы приобретаем с помощью этого адского достояния… Они всегда будут возвращаться, пока будет живы мы и эта несчастная земля!