Тайную вечерю, как и акцию в Храме, следует рассматривать в двух контекстах — служения Иисуса (см. часть II) и иудаизма I века. Ранее мы видели, что многие высказывания Иисуса, соседствующие с рассказом об акции в Храме, — своего рода загадки, объясняющие символ. При рассмотрении Тайной вечери мы также находим несколько речений, которые, будучи таинственными сами по себе, в совокупности указывают в одном направлении. И снова символическое действие, вместе с разъясняющими его загадками, образует исторический контекст, в котором могут обосноваться и, благодаря когерентности с общей картиной, обрести смысл другие материалы.
Как это происходит?
В части II мы подробно доказывали: Иисус возвещал Царство ГОСПОДА как нечто, что уже начинается. Нынешняя реальность Царства — не отвлеченная идея, к конкретной исторической ситуации не привязанная, и не просто новый способ восприятия своего личного или социального существования. Она возникает в особый исторический момент. Пророческая и символическая деятельность Иисуса (главы 5 и 9) постоянно указывала в этом направлении. Иисусов рассказ о Царстве (главы 6–8) предстает как движение к кульминации израильской истории. Однако возникает вопрос: что, на взгляд Иисуса, должно случиться после?
От этого вопроса не уйти любому историку жизни Иисуса. Исследователи, видящие в Иисусе учителя вечных истин (политических, религиозных или экзистенциальных), рано или поздно должны спросить: считал ли Иисус, что его Весть встречает широкое одобрение? Если нет, как, видимо, и обстояло дело, то что он собирался делать дальше[2008]? Насколько же более остро стоит этот вопрос перед нами, коль скоро мы отвергли образ Иисуса как учителя вечных истин и предпочли ему эсхатологическую картину, в которой Иисус возвещает наступление великого момента! Как выглядит этот момент? Как должно прийти Царство?
Ключик дает анализ имплицитных ответов Иисуса на мировоззренческие вопросы (глава 10) и предлагаемого им рассказа (глава 7). Судя по его ответам, он ждал битвы. Битва была частью мессианской программы, частью того, что должно предшествовать приходу Царства. Подлинный враг в битве — не языческие орды, а сила, стоящая за ними, — обвинитель, сатана, сбивший народ ГОСПОДЕНЬ на языческий путь, попытку принести Царство ГОСПОДА силой оружия и вооруженного восстания. По–видимому, Иисус воспринимал свой конфликт с правителями Израиля, со стражами традиции, реальными и самозваными, именно как часть такой битвы (глава 9). Непосредственную же встречу с этими властителями он должен был рассматривать как кульминационную конфронтацию его и их программ, его призвания положить начало Царству и их желания удержать Израиль на отвергнутом им пути. Рассказы и символы Иисуса — не абстрактные и статические поучения о религии или политике. Их предназначение — вести к великому Событию, подлинной битве с подлинным врагом.
Как выглядит эта битва? Вспомним рассказ о Царстве, описанный нами в главе 7. Иисус звал учеников к необычной революции. Я бы даже сказал — к двойной революции, через которую Израиль должен стать светом миру, посланным свыше ответом язычеству. Эта революция — не вооруженный бунт наподобие бунта Иуды Маккавея. Напротив, такой «восставший» подставляет другую щеку, проходит лишнее поприще, любит врагов и молится за гонителей. Это революционный способ вести революцию! Конечно, способ не контрреволюционный: он не поддерживает статус–кво, и он основан на учении Исайи о Царстве, — учении, в котором ГОСПОДЬ открывает Себя как истинный Царь, истинный Бог, противостоящий языческим богам и поддерживаемым им режимам. Иисус предлагал людям подлинную революционную премудрость, идущую вразрез с ложными, но общепринятыми представлениями. Средоточие его премудрости — призыв взять крест и следовать за ним, стать его спутниками в его рассказе о Царстве.
Я думаю, Иисус относился к своему рассказу очень серьезно. Столь серьезно, что, призвав израильтян к существованию ради других, он сделал этот путь тематическим для самого себя, для своей веры в приход Царства через свое служение[2009]. Он подставит другую щеку, пройдет лишнее поприще и возьмет крест. Он будет светом миру и солью земли. Он будет Израилем, служащим всем людям. Через него придет Царство — и в том смысле, что он воплотит в себе обновленный Израиль, и в том смысле, что он раз и навсегда победит зло. Характер его победы будет созвучен глубоко революционной природе его Вести о Царстве. Он победит зло, позволив ему сделать с собой худшее. Как мы вскоре увидим, иудаизм предоставлял контекст, в котором подобные мысли и действия имели смысл, причем смысл поразительный.
Смысл этот вырастает из каждого аспекта Иисусовой Вести о Царстве. Мы уже показали в конце главы 9, что действия Иисуса на Тайной вечере — кульминация перестройки им универсума израильских символов. Теперь мы видим, что этот символический акт черпает смысл во всем пафосе его служения, его рассказа о Царстве, его пророческой деятельности. Разумеется, если контекст убрать, то представление о том, что Иисус считал себя призванным победить зло через свои страдания и смерть, нетрудно поднять на смех. Однако уже Швейцер понимал: рассматривая Иисуса в естественном контексте еврейской апокалиптической эсхатологии, мы видим здравость такой гипотезы, которая смотрится тем убедительнее, что предоставляет целостное объяснение самым разным аспектам служения Иисуса. С моей точки зрения, эта гипотеза основана на фактах, она экономная и простая.
Придя к ней, мы можем разрешить многие проблемы, связанные с тем, как Иисус представлял себе будущее. Поговорим об этом подробнее.
Обратимся еще раз к ключевой притче, раскрывающей богословскую глубину акции в Храме[2010]. Как мы уже показали, Иисус считал себя (мессианским) сыном, приходящим к Израилю от Бога как последний в череде пророков. В этой притче виноградари отвергают сына (а значит, и слово отца), убивают его и выбрасывают из виноградника[2011]. За это хозяин виноградника покарает нечестивых виноградарей.
Опять–таки многие могут усомниться в аутентичности притчи: дескать, Иисус просто не мог рассказать о себе рассказ с таким концом, пусть даже и загадочный. Мои контраргументы таковы:
1) Это подмена доказательства исходной посылкой;
2) Притча о злых виноградарях хорошо согласуется со многими аспектами служения и самопонимания Иисуса. Поэтому нет ничего неправдоподобного в предположении, что он ее рассказал;
3) Смерть сына — не позднее добавление к рассказу, а его естественная кульминация;
4) В марковской версии притчи (видимо, более ранней) сына сначала убивают, а потом выбрасывают из виноградника. Это едва ли христианская проекция. Напротив, у Матфея сына сначала вытаскивают из виноградника, а уже затем убивают. Здесь можно видеть христианское воспоминание о том, как Иисуса вывели из города и распяли[2012];
5) В притче отсутствует позднее христианское богословие искупления. Скорее, ее средоточие — тесная связь между смертью сына и разрушением виноградника.
Мой вывод: пророческая повествовательная символика этой притчи связана с осознанием Иисусом того факта, что вызов Храму приведет его к гибели, ибо стражи израильских преданий не вняли Вести, которую он считал Вестью ГОСПОДНЕЙ.
Иной ракурс на те же символы открывает диалог о том, какая заповедь величайшая[2013]. Матфей, возможно, видел в этом диалоге обсуждение относительной ценности различных галахических установлений[2014]. У Марка дело обстоит несколько иначе. Он сообщает, что Иисус сделал акцент на любви к ГОСПОДУ и ближнему, а затем упоминает и о реакции книжника: да, соглашается книжник, эти заповеди важнее всех всесожжении и жертвоприношений. Иисус, услышав толковый ответ, говорит: «Недалеко ты от Царства Божия»[2015].
Едва ли ранняя Церковь выдумала эту необычную похвалу книжнику. И похвала указывает в том же направлении, что и другие уже рассмотренные нами намеки. Иисусова программа Царства, средоточием которой была любовь к Богу и ближнему, предполагала умаление роли жертвоприношений. Это подтверждает смысл акции в Храме (суд) и намекает на смысл действий во время Тайной вечери (альтернатива Храму).
Все четыре евангелиста рассказывают о том, как некая женщина помазала Иисуса[2016]. Согласно Матфею, Марку и Иоанну, это произошло в последние несколько дней жизни Иисуса. Лука относит эпизод к гораздо более раннему периоду. У Матфея и Марка женщина помазывает голову Иисуса, а у Луки и Иоанна — ноги. Ее действия вызывают недовольство учеников (Матфей), некоторых присутствующих (Марк), фарисея, у которого гостил Иисус (Лука), Иуды Искариота (Иоанн). Согласно Матфею, Марку и Иоанну, Иисус отвечает на критику словами, что женщина заранее умастила его тело для погребения[2017]. (Вспомним, что многие высказывания Иисуса — ответ на критику в адрес лично его или его учеников. Иными словами, они стоят в одном ряду с символическими действиями.) Могут присутствовать и другие намеки, — например, на мессианское помазание[2018] или на то, что Иисус, которого казнят как преступника, не получит должного помазания впоследствии[2019].
Высказывание Иисуса, хоть и поразительное в данном контексте, не передает полностью пафоса данного рассказа (кстати, это можно рассматривать как аргумент в пользу его аутентичности). Однако оно придает действиям женщины столь высокий символический смысл, что Иисус (у Матфея и Марка) добавляет: во всем мире, всюду, где бы ни возвещалось Евангелие, вспомнят и о ней, и об ее поступке. Сам по себе этот рассказ и слова Иисуса в нем — не многим более, чем странный намек. Однако в контексте символической акции в Храме и Тайной вечери их можно рассматривать как еще одну загадку, отражающую понимание Иисусом того, что ему предстоит. Его смерть положит начало возвещению «Благой вести» по всему миру.
Одна из самых странных и в то же время показательных загадок содержится у Луки:
И шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о нем. Иисус же, обратившись к ним, сказал: дщери Иерусалимские! не плачьте обо мне, но плачьте о себе и о детях ваших, ибо приходят дни, в которые скажут: «блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!». Тогда начнут говорить горам: «падите на нас!» и холмам: «покройте нас!». Ибо, если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?[2020]
Страшное блаженство! Оно переворачивает все представления того времени о бесплодии как о величайшем проклятии женщины. Что побудило Иисуса произнести такие слова? Ответ следует искать в свете сказанного нами в главе 8. Иисус в последний раз предупреждает о последствиях отвержения Иерусалимом «пути к миру»[2021]. Иерусалим избрал революцию, конфронтацию с Римом. Мальчики, играющие на улицах во дни Иисуса, когда вырастут, разожгут смуту, и последствия будут ужасными. Поэтому их матерям лучше поберечь слезы до того момента, когда они действительно понадобятся.
Как сюда вписывается цитата из Ос 10:8 («начнут говорить горам: «падите на нас!» и т. д.)[2022]? На контекст Осии толкователи часто не обращают внимания, а напрасно.
Израиль — ветвистый виноград,
умножает для себя плод.
Чем более у него плодов,
тем более умножает жертвенники;
чем лучше земля у него,
тем более украшают они кумиры.
Лживо сердце их,
за то они и будут наказаны:
ГОСПОДЬ разрушит жертвенники их,
сокрушит кумиры их.
Теперь они говорят:
«Нет у нас царя,
ибо мы не боимся ГОСПОДА!
А царь — что он сделает для нас?».
И истреблены будут
высоты Авена — грех Израиля.
Терние и волчцы вырастут
на жертвенниках их.
И скажут они горам: «Покройте нас»,
и холмам: «Падите на нас!».
…Я выступлю против непокорных, чтобы наказать их;
и соберутся против них народы,
и они будут наказаны за свое двойное нечестие.
…Вы возделывали нечестие —
пожинаете беззаконие,
едите плод лжи.
Потому что ты надеялся на силу твою,
на множество ратников твоих.
И произойдет смятение войны против народа твоего,
и все твердыни будут разрушены,
как Салман разрушил Бет–Арбел в день брани:
мать была изрублена в куски вместе с детьми.
Вот, что сделают тебе, Вефиль,
за крайнее нечестие твое.
На заре царь Израилев
погибнет…[2023]
Здесь есть все: возгордившаяся и обреченная на погибель виноградная лоза, суд на святилище, отвержение ГОСПОДА и царя, страшное возмездие за упование на военную мощь, зловещее предупреждение матерям и их детям и, наконец, смерть царя. Полная аналогия с тем, о чем предупреждает современников Иисус. Он говорит иерусалимлянкам, что отвержение его как истинного царя и его Вести как истинного пути к миру приведет город к гибели. Его собственная смерть от рук римлян — ясный знак участи отринувшего его народа.
Это проливает свет и на последнее загадочное высказывание. Иисус возвестил суд на Иерусалим за нераскаянность и упорство в воинствующем национализме. Нельзя сказать, что еврейские вожди обрекли Иисуса на казнь и тем самым навлекли на свою голову кару еще более тяжелую[2024]. На самом деле, римляне обвинили Иисуса в том, в чем он был невиновен, а его соотечественники — виновны. Он был зеленым деревом, а они — сухим[2025].
Это высказывание не содержит богословия искупления, с помощью которого Церковь осмысляла смерть Иисуса уже на очень раннем этапе своего существования. Оно не предлагает никакой надежды на избавление и лишь предупреждает: то, что происходит с Иисусом, — предзнаменование участи многих молодых евреев в недалеком будущем. Место этого речения — не среди даже самых ранних послепасхальных размышлений о распятии Иисуса. Оно именно там, куда его помещает Лука. Поэтому ценность его для нашей нынешней задачи трудно переоценить. Эта мрачная загадка намекает, что свою смерть Иисус считал органически связанной с судьбами нации. Он умирал как отвергнутый царь, предложенный которым путь мира был отринут. Страдание Израиля он взял на себя, но, увы, самому Израилю все равно было не избежать горькой участи… Эта загадка стоит в одном ряду с мессианскими загадками, которые мы рассматривали в главе 11. И она идет даже дальше, рассказывая об участи истинного Мессии. Возвестив суд Божий на Храм и нацию, — суд в форме жуткого опустошения от рук языческих войск, — Иисус предваряет свой народ. Он претерпевает наказание, которое особенно ярко символизировало суд Рима над своими восставшими субъектами. Если Рим сделал это с одним революционером, который даже не поддерживал антиримское восстание, то что он сделает с настоящими бунтовщиками и их сторонниками?
Похожая загадка, которую можно полностью понять, только соотнеся ее с центральными символическими действиями Иисуса, содержится в разных контекстах у Матфея и Луки.
Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз хотел я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст. Ибо сказываю вам: не увидите меня отныне, доколе не воскликнете: «Благословен Грядущий во имя Господне!»[2026].
Здесь можно выделить три элемента. Первый — того же плана, что и предыдущая загадка. Второй и третий интегрируют высказывание в общую картину, открывающуюся нашему взору. В частности, они связывают его с некоторыми аспектами мессианских загадок, которые мы рассматривали в главе 11.
Первый элемент. Образ птицы с выводком наводит на мысль о пожаре во дворе фермы, когда птица старается укрыть птенцов под крыльями. Сама она может погибнуть, но птенцы останутся живы. Эта картина встречается в Ветхом Завете, где часто описывается, как дети Израилевы ищут убежище под крыльями ГОСПОДА[2027]. Она еще раз указывает: Иисус ждал для себя именно участи, нависшей над Иерусалимом. Он даже желал принять ее, чтобы Иерусалим мог ее избежать. По сравнению с образом дерева зеленого и дерева сухого здесь дается некий дополнительный намек: был шанс, что Иисусу, подобно Илии у Бен–Сиры, удастся отвратить от Израиля гнев Божий…[2028] Однако загадка показывает: шанса больше нет; судьбы Иисуса и Иерусалима неразрывно переплелись.
Второй элемент. Отчаяние Иисуса от того, что Израиль не ищет и не обретает предлагаемое убежище, связано с темой суда на Храм. Дом покинут. ГОСПОДЬ оставил Храм незащищенным, открытым для вражеского опустошения. Опять–таки этот образ хорошо знаком по Ветхому Завету[2029].
Третий элемент. Цитата из Пс 117:26 — это приветствие, которым встречали идущих в Иерусалим паломников. Как известно, в Пс 117 ему предшествует упоминание о камне, который отвергли строители и который сделался главою угла[2030] (в притче о злых виноградарях упоминание о камне из Пс 117 входило в объяснение действий Иисуса, приходящего в конце череды отвергнутых пророков). Эти отрывки тесно взаимосвязаны и помогают понять друг друга.
Если попробовать собрать элементы воедино, получается следующее:
1) Иисус считал себя не обычным паломником, а истинным строителем Храма;
2) Нынешний Храм отвергнул Весть Иисуса о мире и его путь избавления. Поэтому Храм оставлен ГОСПОДОМ и стоит перед угрозой гибели;
3) Была только одна надежда — признать Иисуса истинным паломником и с радостью приветствовать его, чтобы камень, отвергнутый строителями, действительно сделался главою угла[2031].
Эта загадка стоит в одном ряду с мессианскими загадками, рассмотренными в главе 11. Она содержит и дополнительную информацию: Мессия считал, что его призвание — спасти Иерусалим от гибели, приняв ее на себя. Иерусалим упорствовал в отказе, но предложение оставалось открытым. Толпа в Иерусалиме действительно приветствовала Иисуса словами из Пс 117:26 (этого и следовало ожидать), но к тому моменту, видимо, было уже поздно[2032].
Если мы в своем анализе синоптических загадок, объясняющих символические действия Иисуса, вернемся немного назад, то найдем странное высказывание о судьбе, ожидающей Иисуса, которую он считал своим призванием.
Огонь пришел я низвесть на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! Крещением должен я креститься; и как я томлюсь, пока сие свершится![2033]
Можете ли пить чашу, которую я пью, и креститься крещением, которым я крещусь?.. Чашу, которую я пью, будете пить, и крещением, которым я крещусь, будете креститься; а дать сесть у меня по правую сторону и по левую — не от меня зависит, но кому уготовано[2034].
Сами по себе эти высказывания звучат загадочно, но в обрисованном нами контексте указывают в одном направлении. Иисус считал частью своего мессианского призвания привести битву за Царство к кульминации в событии, которое адекватно можно описать лишь метафорой. Судя по первой метафоре (крещение), общественное служение Иисуса закончится тем же, с чего оно началось, — но, конечно, не принятием в обновленный народ Израилев, а чем–то другим, для чего это принятие может быть лишь знаком и символом. Если крещение Иоанново содержало аллюзию на исход, а центральный и последний символический акт Иисуса, указывающий на его судьбу, тоже содержал аллюзию на исход, то в таинственном упоминании о предстоящем «крещении» можно усмотреть намек на предстоящую судьбу и осмысление этой судьбы в категориях исхода[2035]. Другие случаи использования слова «крещение» и однокоренных ему в смысле прохождения через страдание позволяют быть уверенным в наличии этой аллюзии[2036].
С соответствующими поправками, это можно сказать и о «чаше», которая появляется также в рассказе о гефсиманском борении[2037]. Образ чаши вообще более распространен, а выражение «испить ту же чашу» означает «разделить ту же участь»[2038]. Чаша может обозначать страдание и даже мученичество[2039], но иногда это чаша благословения[2040]. Здесь контекст содержит предупреждение для учеников Иисуса и странное призвание для самого Иисуса — взять на себя страдание, предсказанное для его народа.
…По мере того, как мы осторожно позволяем загадкам объяснять друг друга, становятся все понятнее центральные действия Иисуса на Тайной вечере. Каким–то образом Иисус знал, что ему предстоят страдания и смерть. Для интерпретации этих событий он прибегнул к ряду образов. С их помощью он давал понять: это не просто его жизненный жребий, но часть его призвания, в котором его служение тесно переплетено с судьбой Израиля. Об этом мы сейчас поговорим подробнее.
Когда мы рассматривали мессианские загадки, рассказанные Иисусом после акции в Храме, я попытался показать: сама их форма указывает на их аутентичность. Ранняя Церковь мессианство Иисуса не скрывала, не говорила о нем в форме загадок. Загадками мог о нем говорить только сам Иисус. То же самое можно сказать и о загадках, указывающих на смысл смерти Иисуса.
Ранняя Церковь не молчала о смерти Иисуса и разработала богатую и многогранную ее интерпретацию. Первым христианам не было нужды говорить о ней в загадках. О кресте знали все. Да, он мог казаться соблазном. Однако при этом он не был каким–то странным фактом, о котором можно упоминать лишь намеками и загадками. О нем свободно говорили.
Обращает на себя внимание тот факт, что эти загадки не содержат даже зачатков того раннего богословия искупления, которое мы встречаем в выраженной форме у Павла. Некоторые из них просто говорят о приближающейся трагической смерти, никак не упоминая об искуплении. Они совсем не похожи на позднюю историю, превращенную в пророчество: предсказание для Иакова и Иоанна той же участи, что и для Иисуса, насколько нам известно, верно лишь отчасти[2041]. Если рассказ о двух братьях выдуман как отражение ситуаций в ранней Церкви, то очень странно, что не упомянут Петр[2042]… И все же, хотя эти высказывания не отражают ничего из того, что нам известно о раннехристианском богословии искупления, легко видеть: богословие искупления могло впоследствии вырасти именно из подобного рода высказываний, окружающих центральные символические действия Иисуса. Таким образом, перед нами и сходство, и несходство с жизнью ранней Церкви.
То же самое верно в отношении еврейского контекста Иисусова служения (см. ниже). Рассмотренные нами загадки содержат многочисленные отсылки к миру классического пророчества. Но их конкретная форма и направленность уникальны; у нас нет свидетельств, что кто–либо еще из пророков применял к себе подобную комбинацию мотивов. Поэтому место этим загадкам именно там, где мы их и находим, — среди высказываний Иисуса. Таинственно, но красноречиво они намекают на событие, основным указателем для которого является Тайная вечеря. Смерть Иисуса — странного немессианского Мессии — связана с судьбой всего народа и наступлением нового исхода, когда ГОСПОДЬ установит свое Царство.
Рассматривая события, предшествовавшие Тайной вечере и небольшим загадкам–намекам, проливающим свет на действия Иисуса на ней, мы обнаруживаем у синоптиков и более значительные высказывания по данному вопросу — так называемые «предсказания о Страстях». Экзегеты обычно сбрасывают их со счетов как vaticinia ex eventu («пророчества после события»), считая их отражением раннехристианской апологетики и богословия искупления, а не взглядов Иисуса. Однако избранный нами подход предлагает новое понимания мышления Иисуса и того, как, по его мнению, Царство придет через его смерть.
Релевантные тексты хорошо известны.
И начал учить их, что Сыну Человеческому много должно пострадать, быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть убиту, и в третий день воскреснуть[2043].
И Сыну Человеческому, как написано о Нем, надлежит много пострадать и быть уничижену[2044].
Ибо учил своих учеников и говорил им, что Сын Человеческий предан будет в руки человеческие, и убьют Его, и, по убиении, в третий день воскреснет[2045].
Подозвав Двенадцать, он начал им говорить о том, что будет с ним: вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам; и осудят его на смерть, и предадут его язычникам; и поругаются над ним, и будут бить его, и оплюют его, и убьют его; и в третий день воскреснет[2046].
Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих[2047].
Все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: «Поражу пастыря, и рассеются овцы»[2048].
Ибо сказываю вам, что должно исполниться на Мне и сему написанному: «И к злодеям причтен». Ибо то, что о Мне, приходит к концу[2049].
Пришел час; вот, предается Сын Человеческий в руки грешников[2050].
Сие же все [арест Иисуса] было, да сбудутся писания…[2051]
Есть и другие намеки: не бывает, чтобы пророк погиб вне Иерусалима (но предполагается, что, попав туда, он погибнет); жених отнимется; ученикам придется заботиться о себе в отсутствие Иисуса…[2052] В общем и целом, список внушительный!
Разумеется, многое зависит от наших предпосылок. Иисус вполне мог использовать эти образы, а рассмотренные высказывания совершенно не похожи на то, что мы находим в тогдашнем иудаизме и в раннехристианском богословии искупления. Реальная проблема возникает, когда мы пытаемся решить: могли ли у Иисуса в принципе быть подобные идеи? Могло ли это быть присуще его складу ума?
Как я уже показал, Иисус считал себя средоточием долгого и извилистого израильского рассказа. (Для иудаизма I века это само по себе не из ряда вон выходящее воззрение: в сходном ключе о себе думали и некоторые другие евреи.) Я также показал, что Иисус своими символическими актами и пересказом израильского рассказа намекал: по его мнению, рассказ должен обрести кульминацию в великой битве, где зло будет побеждено, а народ ГОСПОДЕНЬ — раз и навсегда избавлен. В свете этого рассмотренные сейчас нами загадки указывают на определенное призвание, в которое предсказания о Страстях превосходно вписываются. Против «Сына Человеческого» — представителя народа святых Всевышнего — ополчатся звери, однако он будет оправдан.
Чтобы лучше разобраться в этих высказываниях, необходимо сначала задаться вопросом: какие источники были доступны Иисусу при осмыслении того, как может прийти Царство через страдания и смерть представителя Израиля.