Итак, рассказ о Царстве рождал приглашение, прием и требование. Все слушатели Иисуса были призваны стать персонажами драмы, жить как люди Царства. Однако у раскрытия Рассказа перед людьми был еще один аспект. По крайней мере, некоторых из своих слушателей Иисус не просто звал хранить верность ему и его движению, — он звал их оставить дом и в самом буквальном смысле следовать за ним. У него была программа. У него был замысел. Для исполнения замысла ему нужны были спутники и даже помощники.
В Евангелиях можно различить несколько различных уровней требования и призыва. Эти уровни невозможно четко разграничить, но очевидно: вполне удовлетворяясь тем, что одни люди (вроде Марии и Марфы) будут хранить ему верность на расстоянии, Иисус звал некоторых других все продать и идти за ним[1081]. Похоже, что кто–то присоединялся к Иисусу время от времени. Кто–то из своей частной собственности обеспечивал средствами его самого и его учеников, — надо полагать, оставаясь с частью имущества для получения дальнейшего дохода. Кто–то мог приютить этих скитальцев дома, — стало быть, самому живя именно дома, а не путешествуя с Иисусом. Нам неизвестно, сколько месяцев в году Иисус с близкими учениками странствовал. Нам также неизвестно, был ли местом, где они оставались на зиму, — они вполне могли оставаться на зиму в одном месте, — непременно Капернаум, откуда происходили несколько учеников.
Нам известно: к некоторым слушателям Иисус обращался с очень конкретным призывом оставить все и следовать за ним. Начнем с призвания учеников[1082]. Иисус властно велел им оставить прежние занятия и идти за ним, воспринять его образ жизни, помогать ему в программе и миссии. Рассказы о призвании учеников несколько отличаются:
• Марк говорит об этом коротко и просто;
• Лука помещает данное событие в контекст эпизода с ловлей рыбы;
• Согласно Иоанну, призвание произошло после крещения у Иоанна.
За этими рассказами, бесспорно, стоит реальное историческое событие: Иисус призвал Петра, Андрея, Иакова и Иоанна, а они послушались. Вспомним и совершенно бесподобную (и, видимо, достоверную) историю с призванием Матфея (Левия): тот сидит у капернаумской таможни и собирает пошлины с людей, переходящих с территории Филиппа на территорию Антипы; Иисус подходит и велит следовать за собой[1083]. Еще один вариант: кого–то Иисус мог отобрать из общего числа последователей для особых задач[1084].
Окружающие могли быть в шоке: призыв Иисуса посягал на такие семейные обязательства, которые обычно считались священными. «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов»! Такое может сказать только тот, кто считает свою задачу первостепенной. Такому подчинится только тот, кто и вправду поверит[1085]. Между тем призыв не сулит ничего, кроме бродячей жизни: у лис есть норы, у птиц есть гнезда, а сыну человеческому негде ствующий призыв сплотиться имели куда больше общего с основанием революционной партии, чем с современными нам понятиями «благовестия» и «этического учения».
Вполне вероятно, что ученики, по крайней мере, отчасти, не поняли деятельность и миссию Иисуса, истолковав их, подобно большинству галилейских слушателей Иисуса, в категориях традиционных еврейских национальных мессианских чаяний[1086].
Подведем итог: Иисус призывал некоторых слушателей к ученичеству особого рода, предполагавшему необходимость все оставить, — что не требовалось от прочих слушателей. Одному такому случаю уделяют существенное внимание все три синоптических Евангелия. Рассмотрим его подробнее.
У синоптиков призыв Иисуса к новому пониманию израильтянами своей национальной идентичности достигает кульминации в истории о молодом богаче.
Богач подходит с вопросом: «Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?». Это вопрос о Царстве: как войти в будущий век, как быть среди тех, кого оправдает ГОСПОДЬ при Своем воцарении? (В средневековье и в Новое время спросили бы иначе: что мне делать, чтобы попасть на небеса после смерти?) Ответ Иисуса поначалу обычен для еврея: нормой для богоизбранного народа является Тора, соблюдающие ее получат жизнь будущего века. Молодой человек неудовлетворен, и, возможно, не просто потому, что Иисус процитировал лишь вторую половину Декалога. Тогда Иисус резко говорит: продай все, раздай беднякам, а потом иди за мною. Это напоминает призыв первых учеников, только больше подчеркивается цена ученичества.
Что происходит? Неужели Иисус вместо Торы предлагает новую «этику» как «образ жизни», вечный стандарт поведения? Или, может быть, перед нами лишь «промежуточная этика», своего рода закон военного времени, данный на краткий и нетипичный период, пока не настал конец света? Что это?
Ни то, ни другое. Повеление отказаться от богатства и следовать за Иисусом, видимо, было дано сугубо этому юноше. Ни из чего не видно, что Иисус говорил такие вещи регулярно или хотя бы часто (другое дело — предупреждения против богатства и упования на него: их действительно много[1088]). Далее. Из десяти заповедей Иисус процитировал семь. Логично предположить, что его вызов юноше занял место тех двух, которые он не процитировал (за скобками остается заповедь о субботе, по причинам, которые мы объясним позднее). Молодой человек должен продать все свое имущество, т. е. избавиться от идолов, привязывающих его к маммоне вместо ГОСПОДА. Он должен затем следовать за Иисусом, т. е. полностью взять на себя тот образ жизни, который (подобно первой заповеди!) был неотложным призывом ГОСПОДА к Израилю[1089]. Опять–таки Тора релятивируется исполнением ее подлинной интенции. Молодого человека зовут поставить над собой уже не Тору, а Иисуса[1090]. Его зовут войти в Израиль, который определяется уже не Торой (и не будет оправдан на основе верности Торе), но верностью Иисусу — верностью, включающей отказ от всех идолов.
Одна из важных тем Мк 10:17–22 (пар.) красной нитью проходит через все служение Иисуса. Вспомним: многие евреи видели в богатстве знак Божьей милости (этому могло способствовать поверхностное прочтение Второзакония и некоторых псалмов). Богатство, казалось, показывало: человек получил благословения, предусмотренные Заветом. Неудивительна реакция учеников, когда они услышали, что богачам трудно войти в Царство: «Они чрезвычайно изумлялись» (Мк 10:26). Ведь как они рассуждали? В Царство, думали они, несомненно, войдут богачи; вопрос в том, кто еще войдет? И вдруг Иисус говорит: мало того, что богач не обязательно находится внутри Завета, — он, наверняка, вне Завета! Так рушилось целое мировоззрение. Между тем мы знаем, что для Иисусовой проповеди такая мысль — не новость: были и другие предупреждения богачам. Когда наступит «будущий век», имущество не будет иметь ни малейшего отношения к богоизбранности.
Разговор Иисуса с этим юношей содержит несколько центральных аспектов рассказа о Царстве. Видимо, потому–то все синоптики уделяют ему такое большое внимание. В центре его — один конкретный человек и три характерных момента:
• имплицитная эсхатология (будущий век/«жизнь вечная»);
• место Торы (исполняемой — парадоксальным образом — через следование за Иисусом);
• предупреждение против идолопоклонства.
Разговор ставит перед юношей призыв, — ставит с такой остротой, какую тот вынести не смог. Между тем евангелисты явно видят здесь квинтэссенцию удара Иисуса по стереотипам (об этом мы еще будем говорить в последней из основных частей главы 7).
Нам нужно остановиться еще на одном аспекте призыва Иисуса. Некоторые (не все!) из откликнувшихся на зов сформировали группки, дело которых — идти и помогать Иисусу в провозвестии[1091]. Они должны были мобилизовать для этой задачи больше людей: жатва велика, а работников мало. Когда они рассказывают Рассказ Иисуса и осуществляют деятельность Иисуса, они, подобно ему, становятся орудиями Царства. При исполнении этой миссии они должны путешествовать налегке (и в буквальном, и в метафорическом смысле). Все требовалось делать спешно. Не успеют они обойти все израильские города, как будет оправдан «сын человеческий»[1092].
Не приходится сомневаться, что в первом поколении христиан подобные «миссионерские поручения» были очень важны и что они во многом разрабатывались христианами[1093]. Однако это не повод отрицать, что Иисус доверил кому–то из учеников, — например, тем же Двенадцати, хотя Лука называет и большую цифру, — помогать ему нести весть о Царстве. Снова подчеркнем: современники не считали деятельность этих скитальцев тем, что в наши дни европейцы назвали бы «религиозным» движением. Кого же напоминали посланники? Тех, кем они во многом и были: горячих приверженцев нового революционного движения. Потому–то они и сталкивались с враждой (Мф 10:16–22).
В синоптической традиции призыв следовать за Иисусом часто описывается как призыв следовать за ним к политической опасности и, соответственно, смерти. Это — один из важнейших элементов «речи о миссии» («mission discourse») в Мф 10, с частичными параллелями у Луки[1094]. Марк представляет его как кульминационный и переходный момент, а Матфей и Лука следуют за Марком[1095]. Опять–таки слова Иисуса могли звучать как призыв к революции: «Мы идем в Иерусалим. Сын человеческий пострадает, но будет оправдан. Возьмите же свой крест и следуйте за мной!». Откликнувшиеся на зов готовились в случае ареста поплатиться жизнью. Можно представить, как подобные вещи говорили своим ученикам Иуда Галилеянин или Бар–Кохба. Нечто похожее, наверное, говорили и фарисеи, подбивая горячих молодых людей сорвать орла с Иродова Храма[1096]. В контексте еврейских рассказов о мучениках такие призывы содержали намек: все погибшие во имя дела будут оправданы ГОСПОДОМ[1097]. Однако мысль о том, что Иисус хочет, чтобы они умерли, едва ли приходила ученикам в голову больше, чем толкование его речей о кресте как намерения быть распятым.
Можно сказать с уверенностью: призывы к риску в отрывках, повествующих о следовании за Иисусом, органично смотрятся в контексте социальных и политических революционных движений I века. В той мере, в какой призывы выражают «богословский» смысл (речь о нем впереди), они находятся в истории.
Значительная часть требования и призыва сосредоточена в краткой беседе о том, какая заповедь главнее всех (вопрос вполне знакомый и современным Иисусу раввинам, и последующим поколениям[1100]). Ответ Иисуса не был спорным. Иисус процитировал самую знаменитую еврейскую молитву: «Слушай, Израиль! ГОСПОДЬ Бог наш есть ГОСПОДЬ единый». «Шема», молитва, начинавшаяся этими словами, занимала тогда в иудаизме столь же центральное место, как и теперь. Было известно и объединение ее с заповедью любить ближнего как самого себя[1101]. Новым был вывод Иисуса:
• категория «ближнего» шире, чем допускали большинство евреев;
• любовь к Богу всем сердцем означает серьезную релятивацию культа и жертвоприношений.
Книжник, пришедший к этому последнему, далеко не тривиальному, выводу, удостоился редкой похвалы: «Недалеко ты от Царства Божия»[1102].
Та же тема безграничной любви к ближнему с последующей релятивацией культа и жертвоприношений играет большую роль в притче о милосердном самарянине[1103]. Это очень богатая по содержанию притча. Она столько говорит о смысле Иисусова служения, о новом определении Царства, в ней столько разнообразнейших аллюзий, что ее практически невозможно свести к какой–то одной теме или стереотипной литературной категории. Здесь я в силах предложить лишь наметки относительно того, как рассматривать ее при избранном мною историческом подходе.
Некоторые экзегеты считают, что Лука помещает притчу о милосердном самарянине в неправильный контекст. Я с ними не согласен. По–моему, такой скепсис обязан, главным образом, их боязни взглянуть в лицо подлинному историческому контексту и подлинному характеру Иисусова служения. Контекст у Луки очень показателен. Законник спрашивает Иисуса, как получить «жизнь вечную» (по–видимому, все тот же стандартный еврейский вопрос о наследовании «будущего века», ha 'olam haba'). Он мог быть в курсе взглядов Иисуса на «Шема», так что на последовавший затем контрвопрос у него был заготовлен ответ, рассчитанный на одобрение Иисуса. Затем идет вопрос реальный. Если еврей обязан «любить ближнего», — если это входит в обязанности народа, наследующего жизнь будущего века при наступлении Царства Бога Израилева, — то кого считать «ближним»? Если начать с видимой цели Торы (обозначить границы Израиля), получится естественное и довольно узкое определение «ближнего». Если же понятие «ближнего» расширить, включив в него людей вне Завета, не будет ли тогда попрана сама идея Торы, — границы вокруг богоизбранного народа? В этом контексте особую важность обретает ремарка евангелиста: «Он, желая оправдать себя..,». К пелагианскому «самооправданию», мишенью для критики многих деятелей Реформации, это не имеет отношения. Неверно и такое понимание: «Он, не желая выглядеть глупо, задав столь легкий вопрос…». Это — оправдание еврея, пытающегося должным образом очертить границы Завета, — где он (разумеется!) был бы внутри, а некоторые другие категории людей — снаружи[1104].
Иисус в ответ рассказывает замечательную маленькую историю. Ее часто неверно толкуют — в моралистическом или экзистенциалистском ключе или просто поспешно. Дело ведь не в том, что самарянин считал еврея, лежавшего у дороги, ближним (он, конечно, считал его ближним, но пафос истории не здесь). Перед нами и не просто нравственный урок, как если бы Иисус говорил: выручайте людей, попавших в беду; или: признайте человеческое достоинство в тех, кого обычно презираете[1105]. Притча тоньше, и она прямее связана с подтекстом заданного Иисусу вопроса. Ведь что интересовало законника? Его интересовало, где проходит граница Завета. Теперь обратим внимание на вопрос Иисуса в конце притчи. Он не спрашивает: как же вам следует вести себя по отношению к презираемым? Его вопрос звучит острее: кто из троих оказался ближним пострадавшему еврею? Иными словами, какой персонаж притчи оказался тем самым ближним, которого резюме Торы предписывает любить как самого себя?
Напрашивается революционный ответ: пострадавший еврей обнаружил, что ближним ему был самарянип. Более того, он обнаружил, что два остальных путешественника ближними ему не были, — возможно, именно из боязни нарушить ритуальную чистоту, важную в сложном культе жертвоприношений.
Итак, что же такое — притча о милосердном самарянине?
• Это не отвлеченная нравственная история, где еврей и самарянин фигурируют просто как хороший пример долгой культурной вражды.
• Это не отвлеченный и абстрактный пример разрушения традиционных категорий.
• Это не отвлеченный и абстрактный пример ломки «миров смысла».
Эти уровни смысла очевидны и по–своему важны. Однако они представляют собой лишь частность в рамках целого. Суть притчи — кардинальное переосмысление границ Завета, Торы и даже (имплицитно) - храмового культа. Красной линией здесь проходит вопрос: кто унаследует будущий век? Иными словами, кому будет хорошо, когда придет Царство ГОСПОДА? Притча отвечает на данный вопрос с предельной ясностью. В Царство входят те, кто ранее находился вне; те, кто был внутри (имплицитно) оказываются вовне. Что же получается? Есть способ быть Израилем, который предполагает полную и подлинную верность самому средоточию Торы, как оно сформулировано в «Шема». Однако выбор этого пути связан с переосмыслением границ Израиля: включаются люди, ранее обычно считавшиеся внешними. Это ставит под сомнение всю систему Храма и жертвоприношений.
Результат — вызов законнику, похожий на вызов богатому юноше. «Что мне делать, чтобы наследовать ha 'olam haba'?». Ответ: послушать Иисуса и взыскать нового и радикального подхода к соблюдению Торы. Любить Бога Израилева значит любить Его как Создателя всех и видеть ближних в тех, кто пребывал вне богоизбранного народа. Последовавшие за Иисусом на этом пути будут «оправданы», когда Бог Израилев осуществит кульминационное вмешательство в историю. «Иди, и ты поступай также».
Здесь мы подходим к еще одной важной теме Рассказа о Царстве. Иисус учил законника видеть ближнего в самарянине. Естественно предположить, что он на этом не остановился, и его Рассказ не обрывается на Израиле. Иисус возвещает приход Царства! Еврейские чаяния же считают приход Царства всемирным событием.
Говорил ли Иисус что–нибудь о неевреях? И если говорил, то что?
Ранее я писал:
Судьба народов была неразрывно связана с судьбой Израиля… Не поняв этого, невозможно понять ни иудаизм I века, ни возникновение христианства. Судьба язычников зависит от судьбы Израиля, обусловлена ею… Основная цель избрания Израиля — спасение и восстановление всего творения. Не увидев этой связи, невозможно понять фундаментальные доктрины Израиля — монотеизм и избрание[1106].
Эту мысль можно развить.
1) Во многих слоях еврейских чаяний I века судьба языческих народов зависит от судьбы Израиля. То, что ГОСПОДЬ собирался сделать язычникам (или для язычников), Он, так или иначе, сделает через Израиль.
2) Когда ГОСПОДЬ сделает для Израиля то, что Ему угодно, — оставим пока в стороне вопрос о точном содержании эсхатологических чаяний, — результат затронет язычников.
3) В одних слоях мысли это означает суд над язычниками (и евреями–отступниками), в других — участие народов в благословении Израилю. Порой один и тот же текст (например, Зах) может содержать обе эти идеи[1107].
4) Любой человек, возвещающий воцарение Бога Израилева, по меньшей мере, подразумевал, что Царство распространится до всех концов земли. «ГОСПОДЬ будет Царем над всею землею», — писал Захария в одном из самых ярких утверждений грядущего Царства и покорения язычников[1108]. В той мере, в какой разговоры о Царстве считались революционными, они не могли не подразумевать владычества ГОСПОДА (а значит, и Израиля) над всеми народами земли, — в этом–то была вся суть! Речь шла не просто о Царстве в значении нового религиозного опыта или нового чувства религиозной общины.
5) Как мы видели, Иисус требовал от Израиля быть Израилем, т. е. светом миру и солью земли. Таким образом, он обличал современников за желание скорее победить язычников, чем принести им ГОСПОДНЕ исцеление и спасение.
Это подводит нас к предварительному выводу. С исторической точки зрения, можно ожидать: любой вестник Царства, обличавший современников, ждал, что одним из результатов его деятельности будет то собирание народов, о котором говорили пророки. Когда ГОСПОДЬ, наконец, пошлет благословение Израилю, будут благословлены и язычники.
Что же мы находим? На первый взгляд, свидетельства озадачивают. В одном известном евангельском материале Иисус объявляет, что язычники получат долю в благословениях Царства[1109]. В некоторых других материалах он сравнивает современников с теми или иными язычниками из библейских историй, всегда к выгоде последних[1110]. Вместе с тем он настаивает: его собственная миссия, как и миссия его учеников при его жизни, должна быть ограничена этническим Израилем[1111]. В ранней Церкви даже Лука, явно сторонник миссии к язычникам, подчеркивает, что поначалу Церковь относилась к язычникам настороженно, и некоторые даже пытались настаивать на совершении новообращенными язычниками обрезания (как известно, послания Павла отражают ту же проблему[1112]).
Объяснение ситуации лучше всего искать в направлении, предложенном Иеремиасом (его развивали также Бен Мейер, Джордж Кейрд и Л. Херст[1113]). Как показывает ход наших рассуждений, в рамках Рассказа о Царстве Иисус намекал, что призвание Израиля, наконец, исполняется: Израиль будет светом миру, и народы, видящие этот свет, придут восславить Бога Израилева[1114]. Опять–таки, скандал здесь не в религиозному а в эсхатологическом (а потому политическом!) смысле. Не столько в том, что Иисус обличает современников за недоброжелательность к язычникам, — предвосхищая нынешнюю западную политкорректность, — сколько в том, что он дает понять: через его деятельность приходит Царство, неся надежду язычникам и суровое предупреждение людям, не исполнившим свое предназначение, не ставшим светом миру.
С учетом еврейских корней Иисусова Рассказа о Царстве, эта открытость миру не удивительна. Иисус считал, что повествование о Промысле Божьем в отношении Израиля предназначено влиться в еще большее повествование — о Промысле Божьем в отношении всего космоса. Иисусову версию повествования об отношениях ГОСПОДА с Израилем можно представить так[1115]:
Соответственно, большее повествование:
На мой взгляд, из этого предельно ясно видно: имплицитное и эксплицитное обетование Иисуса народам вне границ Израиля было частью не отрицания, а утверждения богоизбранности Израиля. В то же время Иисус был очень требователен: богоизбранность израильтян и их роль в замыслах Творца не ставит еврейских современников Иисуса вне критики, — даже напротив!
Иисус предлагал последователям не просто старые воззрения с небольшими модификациями, но основательное разрушение стереотипов.