В советские времена Бассурманов Артур Шаймуратович был личностью заметной. Вроде бы простой тренер… Ну, положим, далеко не простой, а награждённый званием «Заслуженный тренер РСФСР», ибо его борцовский клуб, культивировавший самбо и дзюдо, подготовил немало чемпионов, защищавших честь Родины на самом высоком уровне. Клуб входил в число лучших в спортобществе «Трудовые резервы», а сам Артур Шаймуратович, не прекращая тренерскую деятельность, занимал важные посты и в спортобществе, и в федерации дзюдо, совмещая всё это с общественной нагрузкой — в научно-методических и тренерских советах, в различных комиссиях. Что тут скажешь, всесторонне незаурядная личность.

Лишь немногие знали, что приближённые зовут его Боссом, что активно поощрялось самим носителем прозвища. Как бы от фамилии, но в том и суть, что содержание соответствует! Он был Боссом, но ещё больше — настоящим боссом, который с маленькой буквы.

Здесь надо сказать, что труд спортсменов в Советском Союзе был тяжелейший, здоровье расшатывалось на раз. И за всё это, как правило, кукиш с горчицей. Родина требовала подвигов, давая в награду уровень жизни чуть выше, чем у основной массы народа, да и то не всем и не всегда. Система дышала несправедливостью, и особенно это касалось тех, чьи спортивные результаты не дотягивали до заграничных соревнований.

С другой стороны, специфические навыки спортсменов, их воля и сила значительно превосходили возможности обычных людей, и понимание этого факта многим добавляло горечи несправедливости. Годами атлетов выдерживали в таком состоянии. Со взрослением приходило понимание полной бесперспективности и отсутствия будущего, сменяясь в итоге озлобленностью и жаждой уделать их всех…

Так из людей спорта получались преступники, которые, как капли ртути, соединялись друг с другом в банды.

Разумеется, ломались не все, ломались единицы, но количество в конце концов всегда превращается в качество, а качество — в явление…

И вот девушки-борцы (дзюдоистки, вольницы) заманивают своими аппетитными попками богатую дичь, покидающую рестораны и кафе, а потом и раздевают их во всех смыслах. Борцы-мужчины и боксёры грабят примитивно, без изысков. Представители командных видов спорта (футбол, хоккей, гандбол) грабят не хуже единоборцев — благодаря отличной слаженности и высокой скорости бега. Стрелки и биатлонисты оставляют за собой идеальные убийства. Радисты («Охота на лис») и радиомоделисты отключают в универмагах сигнализацию. Автораллисты угоняют машины и в мгновение ока разбирают их на запчасти. Скалолазы совершают кражи с последних этажей многоэтажек. А что делают гимнастки, синхронистки, баскетболисты! Список легко продолжить, но пора остановиться[2].

Вершились все эти подвиги непременно под присмотром мудрых тренерских глаз и под прикрытием их авторитетов. Никакой самодеятельности! Отлично смазанный механизм.

И Босс в этом механизме был одной из самых крупных шестерёнок. Он не просто организовал спортсменов, не то что мафию вокруг себя собрал, а сколотил невидимую криминальную армию. Надо признать, талантливый человек — талантлив во всём.

Жил он второй жизнью, приносящей огромный доход (ставший впоследствии начальным капиталом для Босса-младшего) отнюдь не из-за алчности или врождённых преступных склонностей, а потому, что у него была семья. Ради них и старался, бизнесмен-прагматик.

Жена в этой истории не играет никакой роли, но был сын Артур, точнее — Артур Артурович, отцовскую любовь к которому можно назвать безумной. Его Бассурманов-старший готовил преемником по всем линиям, по спортивной, по криминальной. Сын отвечал отцу глубочайшим почитанием, само слово «отец» было для него священным, и, если называть вещи своими именами, будущий Босс в буквальном смысле обожествлял Босса-прежнего.

Всё в этой идеальной семье было зашибись, как вдруг…

Артура Шаймуратовича Бассурманова убивают.

Да как! Глупее сюжета не придумаешь, рассказать кому — стыдно.

Была у Босса-старшего безобидная слабость, на которую мудрая жена смотрела сквозь пальцы. Девочек любил. Девушек тоже. Не потаскух каких-нибудь, а чистеньких, приличных. Культурная столица же! Подбирал обычно из юных спортсменок, привозил на базу в Сертолово (не домой же), и, если юная леди вела себя правильно, помогал ей потом по жизни, ну а если кочевряжилась — брал своё силой и выбрасывал на шоссе (живой, естественно).

Никто не знал, где он подцепил ту деваху, не знали ни имени её, ни кто такая и откуда. С другой стороны, чего беспокоиться? Во-первых, Босс всё решает без сопливых, во-вторых, он известный в прошлом дзюдоист, мастер спорта международного класса, и с возрастом силушку не растерял — учеников своих (таких же мастеров) кидает в спаррингах на татами только так. Что ему какая-то привозная цыпа?

Девиц он обычно приводит (чаще — притаскивает) в главный корпус, там сзади, за спортзалом, приспособлены для таких целей помещения. Но сначала надо миновать сам огромный спортзал, который вот уже с полгода как ремонтируют. Всё оборудование вынесено, голый параллелепипед — с лесами, брошенными инструментами, с цементным полом, покрытым полиэтиленом.

Притаскивает и эту, которая сопротивляется пуще обычного. А это ему даже нравится. От хорошего настроения приглашает поучаствовать своего зама, бывшего штангиста. Если б Босс один был, может, обошлось бы, но два мужика — это непременная бутылка и стопочки. И вот, пока они символически прикладываются да опрокидывают, гостья натыкается на коробку с бильярдными шарами (бильярдный стол, накрытый брезентом, стоит на консервации в соседней подсобке).

Первым шар получает зам-штангист — точно в нос. Бросок такой силы, что ошмётки кровавые летят, а шар на секунду застревает в носовой впадине, только потом падает на пол. Второй шар — через миг — летит в Босса, однако он всё-таки борец, реакция великолепная. Снаряд попал бы ему в лоб, если б он не присел, а так — по темечку чиркает. Хотя и это болезненно.

Босс кидается на девчонку с запозданием, он ревёт, как разъярённый медведь; жаль, делу это слабо помогает. Она уже выскочила из комнаты и несётся прочь отсюда. Длинноногая, жилистая, поджарая, в какой спортшколе таких юниоров лепят? Знал бы насильник, что попалась ему будущая звезда гандбола, будущий нападающий «Луча» и сборной России! Бегает она не хуже, чем кидает бильярдные шары. Но и Босс не пальцем деланный, ноги короткие, шаг мелкий, зато частота движений фантастическая. На короткой дистанции спортивного зала он стремительно нагоняет жертву. Под ногами, под полиэтиленом, угрожающе хрустит бетонная крошка. Но жертва почему-то не желает быть жертвой, сука такая. Возле лесов расставлены банки с красками, разные, на любой вкус. Здесь работают маляры, а также — художник, покрывающий стены росписью (циклопические фигуры спортсменов как раз укладываются в сюжет: бегунья, штангист, борец в трико). Называется эта настенная живопись — альфрейные работы. Впрочем, ни художников-маляров, ни прочих работяг по вечерам здесь нет. Девушка хватает килограммовую банку масляной алкидной краски (МА-115) и — в преследователя. Банка тяжёлая, как ядро, не очень удобная, её не кидать, а толкать надо, однако есть попадание! Босс закрывается руками, спотыкается и падает с отчаянными матюками. Похоже, что-то там разбил в себе при падении, потому что подымается с великим трудом, сначала на четвереньки, оскальзываясь, потом хватается за козлы…

В зал выносит оклемавшегося зама. Зверский оскал на окровавленном лице не предвещает строптивой сучке ничего доброго. Но будущая звезда уже разобралась с наследием, оставленным художником. Лучше всего подходят банки с пигментами, которые добавляют в белую алкидную краску. Их вес — двести пятьдесят граммов, а форма — почти как мяч. Кстати, их очень трудно достать в советской торговой сети, любой оформитель это знает, но не для Босса же! Для Босса все склады открыты.

Банки с пигментом очередью летят в зама-штангиста. Скорость снарядов — под сто. Попадания — стопроцентная точность. Мужик заваливается — и… Как в стишке, их осталось двое.

Гостья выскакивает за дверь и летит по территории базы. Куда — пока не разобралась, всюду одинаковые домики, где ворота, не ясно. Снаружи тоже что-то строят и ремонтируют, бежать по прямой не удаётся, зато много предметов, годных для метания. В любом случае, думает она, куда ни беги — упрёшься в ограду. Перескочить её, а там — ищи ветра в поле.

— Ловите её! — слышен сзади рык. — Живой не брать!

Это Босс, нетвёрдо ступая, выбирается на воздух.

Девушка останавливается, чтобы подобрать пару обломков кирпичей. Сосредотачивается. Это как пробить штрафные девятиметровые — движения поставлены, организм всё делает сам. Замах на одной ноге — с одновременным махом вперед согнутой в колене ногой. Раз! Ещё раз! Снаряды пущены в цель один за другим…

Первый обломок острым концом попадает Бассурманову в глаз и застревает там. Несчастный случай, специально такой точности не добьёшься. Или добьёшься, если жизнь на кону? Неважно. Второй кусок кирпича (опять в голову) не просто сбивает тренера с ног, а валит его с лестницы, ведущей к главному входу. Лестница стоит без перил (ремонт, ремонт…), так что ничто не задерживает попавшее в штопор божество. Остатки перил как раз внизу, на них-то Босс и падает, на тупые стальные колья. Были бы острые, возможно, умер бы красиво и сразу, а так — безобразно мучился, пока окончательно не двинул кони.

Этих подробностей беглянка уже не видит, спасаясь от зрелых мужиков и горячего молодняка, повыскакивавших кто откуда. На приказ старшего товарища (вернее, господина) откликнулось человек восемь, целая ватага. Все до единого спортсмены, бывшие или действующие. Они знают местность, беглянка — нет. У кого-то нож, у одного даже пистолет. Они рассыпаются по дорожкам, организованно окружая жертву и отсекая ей пути отхода.

Но под ногами у неё валяется оружие — в любом количестве. Хватай и сражайся! Что там лёгкое стрелковое, смешно. Бутовый камень, которым здесь собирались выкладывать многочисленные дорожки, это ж как гранатомёт в хороших руках. Выбрав самые мелкие и лёгкие, первым снарядом она выводит из строя чудака с ножом, резонно посчитав его опасным. Вторым — напарника, крутившегося рядом. Добавляет каждому по дополнительной порции, чтоб наверняка. Счёт открыт: один, два (это если не считать Босса и его зама в спортзале). В ночной летней тиши слышно, как раскалывается у кого-то из них череп, очень характерный звук.

Каждый бросок беглянки — убийственно точен. Не зря она столько лет тренировалась, не жалея ни себя, ни своего детства, которое могла потратить на что-то более приятное…

Кольцо вроде бы прорвано. Она бежит на этих двоих, перемахивает через них, валяющихся в коме, сообразив, что открыла себе путь туда, куда ей надо. А может, ничего не сообразила — где и когда ей соображать, — просто срабатывает чутьё загнанного зверя. Кто-то за ней гонится с воплем: «Уходит!», тогда она приостанавливается и ждёт. На беговую дорожку, посыпанную кирпичной крошкой, выскакивает троица молодых людей, чуть старше её. Что ж, они сами выбрали эту тропинку. А ведь могли в других обстоятельствах в киношку её пригласить или в мороженицу… Она выстреливает оставшиеся куски строительного материала. Метать бутовый камень неудобно, края неровные, но если уж попадёт, то зови маму. На таком расстоянии трудно промахнуться, и вот уже счёт продолжен: три, четыре, пять!

Бутовый камень кончился, а возвращаться глупо. Едва подумав об этом, беглянка налетает на большие деревянные ящики с декоративной галькой, привезённой, очевидно, для оформления территории. Камни крупные, гладкие, точно по руке — почти как мячи. Она в спешке набирает небольшой запас. Услышав скрип кирпичной крошки под чьими-то мягкими тапочками, ныряет за кусты калины, отделяющие туалет от волейбольной площадки. Освещение на базе крайне неравномерное: где-то яркие пространства, где-то темные закутки. Здесь — вариант закутка.

Двое. Крадутся молча, переговариваясь специальными знаками. Служили в армии, что ли? Разведка, десантура или пустые понты?

— Может, в сортире спряталась? — шепчет один.

Второй прижимает палец ко рту.

Гостья пропускает их мимо себя, потом тихо выскальзывает на тропинку. Атаковать со спины подло, но лишь в том случае, если и с тобой поступают честно. Она размахивается и совершает классический, мощный бросок хлестом. Попадает заднему в затылок. Вскрикнув, тот хватается за голову и садится на корточки, открывая своего товарища. Огонь! Ещё бросок хлестом! Теперь и передний глубоко задумался о себе — вместо того, чтобы ловить и карать беззащитных девчонок.

Она, не жалея гальку, добивает подонков.

«Шесть, семь».

Пополняет запас гальки из ящика и бежит — поперёк открытой волейбольной площадки, сквозь кусты, мимо баскетбольной, закрытой сеткой, оставляя сбоку корт для бадминтона, — туда, где уже видна ограда и открытые ворота… Неужели вырвалась?

Выход караулят восьмой и… девятый. Просчиталась, их девять, отлично знающих, чем Босс развлекается тёмными вечерами, и готовых пятки ему лизать. Восьмой — со спортивным пистолетом. Ухмыляясь, поднимает оружие. Наверное, специалист по пулевой стрельбе; здесь все они в чём-то специалисты. Пистолет у него малокалиберный, но от этого не легче, если бьёт без промаха. Она — тоже без промаха, но пистолет бьёт дальше.

И тогда она набирает скорость, мчась прямо на ворота. Для двух подонков это большая неожиданность. Она бежит зигзагами, сжимая в руке тяжёлый мяч и уворачиваясь от воображаемых соперниц, которые так и норовят её скосить на травяное поле. Слышен выстрел: пулька свистит где-то рядом. Стрелок с напряжённым лицом, не торопясь, выцеливает мишень. Не торопясь, потому что иначе промажет. Но и медлить ему нельзя, каждая секунда на счету. Потому он нервничает. Потому и второй раз мажет…

До третьего раза не доходит. Метров с десяти будущая звезда гандбола, оттолкнувшись, летит вбок и вперёд, занося руку для удара. Бросок в падении — чрезвычайно эффектно и практически не берётся. Большой гладкий камень (мяч!) поражает стрелка в шею, чуть ниже кадыка. Травма гортани обеспечена. Может, и обойдётся, если вовремя по «скорой» в травматологию. Но где ж её взять, «скорую», в этой дыре и в это время?

Сюда бы вообще побольше «скорых», слишком многим здесь нужна помощь.

Плюс труповозка для главного начальника…

Пистолет из руки стрелка улетает невесть куда. Девятый, оставшийся невредимым подонок, с криком: «Не надо, я случайно!» сбрызгивает вдоль ограды, драпает так, что впору рекорд засекать.

На шоссе ловить попутку она не рискует, идёт до города пешком вдоль дороги, прячась на всякий случай от проезжающих мимо автомобилей. А уже на следующий день, бросив всё, уезжает в Москву. Где и знакомится с перспективным молодым человеком со звучной адмиральской фамилией Ушаков.

Так это убийство и осталось нераскрытым. Никто, кроме Босса-старшего, не знал, что за ураган он имел глупость притащить на свою драгоценную базу, но, поскольку его прикончили, любые данные на девчонку были потеряны навсегда.

Хотя почему убийство? Чистая самозащита…

От этого слова, «самозащита», Артур-младший буквально зверел, если слышал от кого применительно к данному делу. Да что зверел? Убивал. Двух адвокатов, бравшихся ему помочь, и одного частного сыщика. Их тоже не нашли, как и девчонку.

Целый год после смерти отца Артур-младший, он же Артур Артурович, страдал настоящим помешательством. По настоянию матери его держали далеко от города и под неусыпным наблюдением. Никак не мог он смириться с потерей своего бога и кумира. Подумаешь, девчонок насиловал! Для чего они ещё нужны, как не для развлечения настоящих мужчин? А эти втюхивают, мол, защищалась, мол, прошляпили тигрицу в шкуре овцы…

Потом дела наладились. Сын принял на себя кличку отца и занял его место, подхватив выпавшее знамя. Боссом отныне стал он. Но всю дальнейшую жизнь, всю криминальную карьеру он помнил о травме, нанесённой ему в юности. Помнил и мечтал найти эту дрянь, чтобы разорвать её на куски. Ни на минуту не забывал. Разорвать на куски — только такой финал его устраивал, только такая месть.

Поиски не прекращались долгие годы.

И всё-таки он даже предположить не мог, что столько лет эта баба находилась буквально рядом, достаточно руку протянуть! Оставалось лишь мигнуть, чтобы она оказалась в сетке его сачка!

Да будь благословен тот человек, который открыл Боссу истину и ткнул пальцем в нужном направлении…

* * *

— Сказал «А», говори и «Б». Кто слил Боссу, что моя жена и есть та дерзкая девчонка?

Ответ на этот вопрос был не просто важен, а принципиален, ведь даже я не знал, какая жуткая история случилась с Ленкой до знакомства со мной. Мне она ничего не рассказывала. Тогда кто был в курсе? Кто её сдал?

Уже одетый, я сидел на краю подиума. Подушки и матрас были сложены. Дарина, вытерев лицо полотенцем и крепко подпоясавшись, отошла к дальней стене, где полулегла на сафьяновый диванчик. Подниматься к себе не стала: осталась из любопытства. Арбуз её не гнал.

Абсурд быстро растворялся в кондиционированном воздухе, подробности унизительного спектакля блёкли в моей многострадальной памяти…

Помнилось, как Арбуз на своей коляске гонял вокруг подиума, оглашая холл восторженными и бессвязными криками. Как застонал вместе со мной, куда громче и темпераментнее меня, когда я пачкал лицо его супруге. Похоже, придурок испытал истинный катарсис, в отличие от меня. Но сейчас это всё было в прошлом: Арбуз сделался благодушным, сдержанным и в какой-то степени меланхоличным.

Ещё мне запомнилось, как в самый разгар процесса кто-то тихонько спустился по лестнице со второго этажа. Я попытался разглядеть нового зрителя, и не смог из-за полутьмы в зале.

Сейчас этот индивид стоял позади Арбуза, держась руками за рукояти коляски и фактически прячась от меня. И правильно делал: в рабочей руке я сжимал «макаров» с досланным патроном, и стрелять был готов в любую секунду. Потому что новым действующим лицом был… Лёня Вошь.

Получается, всё это время он хоронился на втором этаже, а теперь невесть зачем спустился. И так же получило объяснение странное спокойствие хозяина квартиры. Помимо невразумительного «васька» — охранника у него был истинный телохранитель, который наверняка отслеживал нашу встречу по какой-нибудь местной телеметрии.

Итак, этот карлик, недомерок, полурослик, этот кровавый хоббит занимал позицию, при которой застрелить его, не рискуя прикончить Арбуза, я не мог. Только голова его частично (в весьма малой степени) торчала из-за сидящего в кресле инвалида.

Вошь молчал, не мешая нам общаться.

Таким вот образом Арбуз и рассказал мне о событиях далёкого прошлого — как обещал…

— Спалить гниду, которая стукнула на твою жену? — задумчиво произнёс он. — А что, годится. Дашь на дашь.

— Дашь на дашь? — удивился я. — Я тебе мало заплатил?

— Душевно, мент, душевно… Леонид, не дыши мне в затылок, — поморщился Арбуз. — И хорош играть в молчанку. Ты здесь зачем?

— Звонили, интересовались, — сказал Вошь. — Про твоего мусора.

Голос у него был аномально низкий, глубокий, абсолютно не соответствующий внешности. Ему бы диктором на радио работать, не людей убивать.

— Там что, против?

— Не против. Зарядили спуститься и побазарить с ним.

— Ну так базарь. А я пока помозгую…

— Эй, пёс! — позвал меня Вошь. — Интересуются, когда ты найдёшь контейнер с ключом.

— Как интересунутся, так пусть интеревысунутся. Я с шакалами не снюхиваюсь.

— Сказали, дадут наводку, где искать.

— Ну и где искать?

— Сказали, для тебя есть видео. Ты всё поймёшь. Приглашают в гости. Интересуются, пойдёшь или нет?

— Чтоб ты меня там грохнул?

— Тебя запретили трогать. Я обжимал — нет, пока нельзя. Зато всех твоих — разрешено. Начали с неё. — Он неожиданно бросил мне что-то плоское, яркое. Я поймал, спасибо рефлексам. Это был здоровенный смартфон с выведенной на экран фотографией.

Связанная Вика, помещённая в старинное кресло с длиннющим подголовником.

Дочь Франковского похитили… Чёрт!!! «Начали с неё». Это значит, будет продолжение?

Я вытащил свой телефон и позвонил Вике: какая-никакая, но проверка. Вне зоны. Большая вероятность, что Вошь не наврал. Я встал, чтоб лучше видеть эту гниду за коляской, и заметил пистолет в его непропорционально большой руке.

— Спокойно, Ушаков, выдохни, — сказал встревоженный Арбуз. Не нравилось ему находиться на линии огня, неуютно вдруг стало. — Леонид у нас немногословный, я тебе расшифрую расклад. Хозяин позвал тебя на разговор, у него есть какая-то важная доказуха. Если ты поведёшь себя правильно, никто не пострадает. Но если ты сейчас, к примеру, замочишь Лёню, это будет ответ «нет, не приду» со всеми вытекающими. С другой стороны, твоё «да» будет донесено только через Лёню, живого, ясен день. А если он замочит тебя… ну, это будет дико смешно.

— Разговор, когда твоего друга берут в заложники, — не разговор, а гнилой базар, — возразил я. — И ещё грозят взять других, уж не знаю кого.

— А что больше некого? — искренне полюбопытствовал Арбуз.

— Сына моего запаритесь искать. Я и сам не могу его найти, скользкий, как угорь. Остальную мою семью ты с корешами вырезал. А друзей у меня нет. Даже эта женщина на фото…

— Что, совсем не дорога тебе? Дочь убитого друга?

— Мать его внучки, — дополнил Вошь.

— А-а, ну да, ну да. Слыхали. Красиво, как в кино.

Чёрт, они даже это знали… Хотя чему удивляться? Викторина, конечно, всё со страху выболтала, и осуждать её — язык не шевельнётся. Но самое плохое — Вика подставила собственную дочь, потому намёк насчёт следующей мишени более чем прозрачен — Марина. Внучка несговорчивого «мусора».

Впрочем, если Марик позволит её найти, в чём есть большие сомнения.

— Мой ответ — да, — сказал я. — Назначайте место и время встречи.

Арбуз с явным облегчением выдохнул. Всё-таки он меня боялся, даже несмотря на присутствие Воши под боком. Это хорошо.

— Я тут покумекал и решил, — сказал Арбуз с хитрым видом. — Ты ж мне ценную инфу про Винтика дал, а я твоего паренька не выручил. Хочу с тобой рассчитаться. Да и любопытно очень поглазеть на твою будку, когда ты узнаешь, кто тебя предал. Итак… Васёк, изобрази барабанную дробь…

Охранник, привычный ко всему, застучал руками по спинке одного из дубовых стульев.

— Гнида, выдавшая Боссу твою жену — это…

— Франковский, — сказал я.

В результате будка вытянулась не у меня, а у Арбуза. Жестоко обломал я его своей догадкой. Он-то предвкушал, как я буду переживать из-за предательства лучшего друга, как я на глазах почтенной публики потеряю веру в человечество, а то даже жить расхочу, и тогда им с Вошью придётся уговаривать меня вытащить ствол «макарова» изо рта.

— Всё на нём сходилось, — пояснил я. — Долго объяснять.

— А ты знаешь, что твой Франкенштейн с самого начала работал на Босса, — несколько истерично выдал Арбуз, желая хоть чем-то меня поразить. — Они даже раньше скорешились, чем я к ним прибился. Поэтому все ваши «мероприятия» по Боссу и срывались.

— Не знал. Мы предполагали, что есть «крот», но так и не успели найти. Тебе, кстати, не попадёт за разглашение стратегической информации?

— Так он же подох, твой Франкенштейн! Кому теперь какая разница? И было это сто лет назад!

— Да, но после Босса он перешёл под руку Рефери, ведь так? И до последнего дня Франкенштейн был верным холуём вашего нынешнего хозяина, почти как вы с Вошью. Вот я за тебя и волнуюсь.

Арбуз насупился. До признаний такого уровня, разумеется, он доводить не собирался.

— Догадливый ты, сука. Дурака из меня делаешь?

Глаза его внезапно загорелись лихорадочным огнём, пальцы забарабанили по подлокотникам.

— Я никого не боюсь, понял, мент? Смерти не боюсь, — в очередной раз соврал он. — О чём хочу, о том и базарю! Хочешь, солью тебе, кто Рефери на самом деле?

Я онемел на секунду. Вспугнуть такую удачу было бы чудовищно обидно.

— Что, это какая-то страшная тайна? — подпустив иронии, спросил я его. — Встречусь с ним и узнаю. Если приглашение — не разводка.

— Ничего ты не узнаешь, не надейся.

— Арбуз, Арбуз, — встревоженно позвал Вошь. — В тундру не лезь.

— Отстань! Послушай лучше, что я ему предложу. Ау, ментяра! Дашь на дашь! Ты отрежешь своего дурака, а я тебе за это скажу, кто такой Рефери.

«Дурак» — значит, половой член. Я должен его отрезать, чтобы получить решающую информацию? До чего ж этот уродец подвинут на гениталиях, просто жалко его становится.

— На сегодня глупостей хватит, — сказал я, делая вид, что собираюсь уходить. — Был рад повидаться, а также познакомиться с твоей супругой, — Я помахал Дарине (она в ответ послала мне воздушный поцелуй).

— Погодь! Ну, давай что-нибудь другое! Что ты можешь у себя отрезать? Чем пожертвуешь ради выполнения приказа?

О! Какой высокий штиль прорезался у этого приблатнённого ничтожества, ни разу, кстати, не сидевшего. Арбуз буквально вибрировал, изнемогал от предвкушения, так ему приспичило насладиться очередным цирковым представлением.

— Могу пожертвовать мизинцем, как в фильмах про якудзу.

Серьёзно ли я это сказал?

Оказалось — да. Положить кусок пальца в лёд и — стрелой в хорошую хирургию (позвонить Мише, пусть поможет с больницей), там пришьют обратно; получить убойную наводку на Рефери и тем самым исполнить задание генерала, который вернёт мне имя, — за долю секунды эти мысли промелькнули и переплелись у меня в голове.

— Мизинец годится, — чуть не подпрыгивая, просипел Арбуз. — Давай, давай, иди к столику. Что тебе принести?

— Тормози, ты, хуиндрын! — ударил Вошь по басам. Хоббит крайне нервничал. А ведь репутация у него была — лёд, а не человек.

Я присел на одно колено возле низкого журнального столика для гостей.

— Всё, что нужно, с собой, — сказал я, доставая из карманов жилета складной нож, жгут, чистую тряпочку. — Может, ты заодно поделишься, что вы возите в этих ваших чемоданах?

— Что возят — я не в курсах. Баки не забивай, давай режь!

Резать я собирался только верхнюю фалангу, не весь же палец. Обмотал нижнюю часть мизинца тряпкой; поверх тряпки, на всякий случай, затянул жгут потуже (не уверен, что это нужно, и всё-таки), положил обречённую плоть на стеклянную столешницу. Нож установил между верхним и средним суставами — и, чтоб не успеть передумать…

Резко опустил нож!..

Нет. Лезвие не сдвинулось с места, разве что кожу надрезало.

Вторая попытка. Я закрыл глаза и представил, что перерубаю карандаш. ХОП!!! Открыл глаза — ничего не поменялось, всё осталось при своих. Я весь вспотел. Руки вдруг задрожали, и та, что с выставленным напоказ мизинцем, и та, в которой нож.

Арбуз хохотал, как умалишённый, если б мог — ногами бы, наверное, задрыгал.

Не обращаем внимания на дебила, пробуем ещё раз… Я глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух. Повторил упражнение, успокаивая организм. Снова приложил лезвие к месту ампутации, выверяя микроны. Теперь — нажать. Что сложного? Как падает гильотина — бесстрастно, непреклонно, сокрушительно…

Нож отказывался починяться. Рука задубела от напряжения. Не смогу, чёрт. Надо же, не смогу, подумал я. Инстинкт оказался сильнее воли. Возможно, страх бы помог, или другая сильная эмоция, аффект, временное помешательство… Здесь был голый расчёт и не больше.

Я с остервенением разрезал жгут, сорвал тряпку, швырнул всю эту срамоту к потолку. Нож воткнул в паркет. И сказал:

— В жопу тебя, Арбуз!

Тот захлопал в ладоши, счастливый, как дитя:

— Душевно, мент… Ой, душевно… Ну, бля, до слёз… Лучший день в моей жизни! Я тебе скажу, кто такой Рефери, ты обалдеешь! Это…

Реплика закончилась хрипом. Арбуз схватился за шею, за горло, пытаясь хоть что-то исправить, однако Лёня поймал его руки и крепко сжал, не давая корешу ни шанса. Глаза бандита полезли из глазниц, он задыхался, нет, уже умирал от удушья, и сделать с этим ничего было нельзя.

Лучший день в жизни Арбуза оказался последним.

Лёня Вошь воткнул в него сразу два своих фирменных шила с непомерно длинными концами, заткнув болтуну рот — максимально надёжно. Наверное, имел санкцию начальства на такой вот случай.

Вырвавшись из захвата, Арбуз, содрогаясь, упал боком на подлокотник…

Не знаю, на что он там у себя нажал. Скорее всего, в кресле специальный рычажок был, расположенный под рукой, чтоб в случае чего выстрелить первым. Но нажал, я думаю, случайно. Трупы не способны мстить, по крайней мере наука не приветствует такие версии.

Я услышал отчётливый металлический лязг и рефлекторно упал на пол — за тот самый столик, на котором чуть было не остался кусочек моего пальца. Крайне удачно, что я так и стоял возле столика на одном колене. Чтобы упасть из этого положения, нужно меньше, чем мгновение, что, собственно (помимо рефлексов), и спасло мне жизнь. Если б я поторопился встать во весь рост, не уверен, что успел бы.

С оглушительным хлопком сработали пружины, и невинная с виду инвалидская коляска изрыгнула из себя тучу дротиков, разлетевшихся веером по «гостевухе». Ну, может, не тучу, но достаточно, чтобы покрыть большой сектор. Арбуз, получается, не врал, когда хвастался, мол, моя коляска меня защитит. А я думал — тупая бандюганская шутка.

И насчёт того, что дротики отравлены, тоже, как видно, не шутил.

Маленькие снаряды попали в Дарину и в «васька» — охранника, они даже понять ничего не успели. Охранник просто упал, а женщина сползла с дивана на пол. Яд был нервно-паралитического действия, почти сразу приведший к остановке дыхания (через несколько минут жертвы были уже синюшными). Возможно, нечто курареподобное, а может, настоящий кураре растительного происхождения, с Арбуза сталось бы.

Вошь! — вспомнил я.

Вошь, удачно воспользовавшись заминкой, уже бежал к выходу из квартиры. Не теряя ни секунды, я позвонил Искандеру внизу:

— Закупорь выход из дома! У тебя может объявиться мужчина, похожий на подростка. Это киллер, он крайне опасен.

— У здешней охраны в сейфе был пистолет, — быстро ответил он. — Я вооружён.

— Только не лезь на рожон.

(Вот мы и стихами заговорили, мелькнула в мыслях несвоевременная перчинка. «Я вооружён — не лезь на рожон…»)

— Убивать его нельзя, у них Вика в заложниках, — продолжал я. — Если получится, надо задержать и допросить.

— Ранить можно?

— Легко — да. В бедро, в руку.

— Пока никого нет… — сказал Искандер.

Я отключился и побежал следом за Вошью.

И сразу выяснилось, что рванул он не вниз, а наверх. Фора у него была ого-го, а я был уже не тот для забегов по лестницам, тем более за порхающими воробышками. Когда я выбрался на крышу, Воши и след простыл. Крыша здесь удачно продолжала традиции комфорта, заложенные при создании этого дома. Садик, прудик, шезлонги, клумбы, мангалы, подзорные трубы, в общем, площадка для отдыха, общая для всех жильцов… Обнаружив стрелку «Аварийный выход», указывающую на край крыши, я подбежал к помеченному месту и обнаружил пожарную лестницу, спускавшуюся до земли. Вот, значит, каким путём Вошь ускользнул от нас…

Я снова позвонил Искандеру.

— Отбой тревоги. Клиент сбежал через крышу.

— Какие будут распоряжения? — спросил он без тени иронии.

— Бросай свой пост и поднимайся в квартиру. Там, правда, несколько холодных…

— У меня крепкий желудок.

— В общем, ничему не удивляйся. Если придёшь раньше меня, не жди, сразу ищи помещение, где там велась видеозапись. Обязательно надо изъять сегодняшний фильм. Не уничтожить, а изъять.

Переправлю бандитам, дополнил я мысленно. Найду способ, да хоть в интернет выложу, Ортис по моей просьбе выложит. Станет хитом, однозначно. А бандосы убедятся, что Арбуза пришил этот недорослик Лёня, а то ещё вздумают «спрашивать» с меня по своим поганым понятиям.

— Понял, есть, — по-военному откликнулся Искандер.

Когда я спускался, неожиданно позвонил Бодало, стоявший со своим УАЗом на стрёме. Я думал, просто заскучал или беспокоится, — оказалось, по делу.

— Митрич! Тьфу, Михалыч! Какой-то хрен перемахнул через забор…

— К нам?

— Нет, наоборот, от вас! Мужик метр с кепкой. Заскочил в «девятку» и рванул в сторону центра. Я его преследую, ну, в смысле слежу издалека.

— Так ты уехал отсюда?

— Михалыч, не знаю, может, я и сглупил, а только чую я — нельзя его упускать.

Ну, капитан! Хоть и участковый ты нынче, а инстинкты бывшего опера никуда не делись. Быть опером — это как ездить на велосипеде, один раз научился и на всю жизнь.

— Всё правильно, Пётр, отследи урода. Имей в виду, никаких контактов, этот карлик чрезвычайно опасен и вооружён. Отзвонишься потом, скажешь, где он залёг.

— Договорились.

Когда я вошёл в квартиру, первым, кого встретил, был личный врач Арбуза. Очухался, пилюлькин. Он потерянно посмотрел на меня, обвёл рукой пространство холла и хотел что-то спросить, но застонал и схватился за челюсть, согнувшись в поясе.

Выбита челюсть, понятно. Вывих то бишь. То, что доктор в моём лице прописал этому жлобу.

— Хочешь знать, что тут случилось? (Он покивал.) Лёня Вошь заколол своего приятеля Арбуза — видишь, шила торчат? Арбуз, подыхая, активировал гвардейский дротикомёт в коляске. Дротики прикончили его жену и охранника. Мне повезло. Тебе тоже повезло, мужик, иначе точно бы лежал сейчас вместе со всеми. Я тебя не держу, иди на все четыре, но выход внизу пока закрыт. Садись где-нибудь и жди, уйдёшь с нами.

Больше я не обращал на него внимания. Я мог бы вправить ему вывих нижней челюсти, дело знакомое, но, честно говоря, не было желания.

Позвонил Искандер.

— Вы где?

— Внизу в квартире.

— Записывающий центр нашёл. На втором этаже, вход в него из спальни Арбуза. Рядом с санузлом. Диск изымаю, аппаратуру залью водой.

— Необязательно, — сказал я. — Квартиру мы сожжём.

— Ух ты! — не сдержался бравый молодой человек.

— Спускайся, время не ждёт.

— Я всё-таки залью водой. Здесь, кстати, куча записей, как пялят какую роскошную тёлку, — сообщил он с интересом. — И так, и этак, и с наручниками, и с плёткой. Настоящая коллекция. Во всех случаях у кавалеров голова Арбуза, хотя ясно, что мужики разные. Фэйк, конечно, но сделано мастерски.

Вот и коллекция выползла… Работа Винтика, понимаю я. И правда, ценный был кадр, старался для покровителя…

…Бензином мы разжились у Искандера. В мотоцикле был огромный бензобак, а нам много и не надо, тем паче в самой квартире, в подсобных помещениях, обнаружилась куча ёмкостей с легковоспламеняющимися жидкостями.

— Зачем такую хату сжигать? — удивился Искандер.

— Слишком много моих следов, включая биологические. Не нужно, чтобы мои товарищи знали, что я здесь куролесил.

— А бандюки?

— Они и так знают. Для них — запись убийства.

— Доктор вас хорошо запомнил.

— Этому доктору самому бы тихонько в сторону отползти, не то что меня закладывать.

— Соседей бы не спалить, — выразил Искандер озабоченность.

— Обработаем только холл. И сразу, как запалим, вызовем пожарных.

…Отъезжая от расколдованного замка, лишившегося монстра-хозяина, мы увидели, как из окон третьего этажа с треском вырвались языки пламени, а через минуту услышали отчаянные вопли приближающихся сирен.

* * *

С Бодало мы созванивались, пока ехали. Как и он, мы тоже двигались в центр — без особой цели, просто ожидая результатов слежки.

Когда он назвал Тверскую-Ямскую, я смутно стал что-то подозревать, когда он вслед за Вошью свернул на Дегтярный, а потом на Малую Дмитровку, подозрения оформились в почти-уверенность, а когда Бодало доложил, где Вошь припарковался, и назвал адрес, куда наш киллер направил свои маленькие стопы, я распорядился:

— Всё время будь на связи, капитан, не отключайся.

Это был тот самый подъезд — напротив кафе, где мы утром всей группой тусовались (кажется, так сейчас говорят?), и где я впервые увидел Вошь. Вот и сейчас он явно направлялся к той же двери, гадёныш, и я догадывался — с какой целью.

— Что происходит, не молчи, — потребовал я.

— Объект вошёл в подъезд, — доложил Бодало. — По-моему, поднимается, по лестнице.

— Сиди в машине, мы скоро подъедем.

— Аккуратненько проверю… — сказал Бодало, упрямый дурень. — Узнаем, на какой этаж пошёл…

— Стой, не ходи!!! — заорал я. — Он заметил слежку! Это ловушка!

Капитан не услышал, уже отключился.

Ну что за дурень…

Мы опоздали. Как и те, кто по приказу Брежнева наблюдал за подъездом в свои веб-тьфу-камеры. Они увидели убийство в прямом эфире, офигели, тут же отзвонились своему шефу; так мы вдвоём с Михаилом Брежневым на место и прибыли — одновременно.

Искандера с его двухколёсным зверем я оставил подальше, чтоб не светился.

Картина преступления была проста, что и подтверждалось видеозаписью. Вошь просочился в подъезд, однако подниматься по лестнице, как предположил Бодало, не стал, — сел на корточки под входной дверью и принялся ждать.

Дождался Бодало.

Ударил снизу ножом в живот. Сильный, безупречный удар, брюхо капитану вспорол до пупка. Уже после такого мой друг был бы не жилец, но Вошь добил его милосердным ударом в сердце, под лопатку.

Я объяснил Мише, кто это, опустив то, что ему знать было не обязательно. Участковый из Нового Озерца, сказал я. Дружили мы с ним. Приехал в Москву сегодня — по велению души, желая мне помочь. Я его не звал, но коли уж приехал… Как здесь, в подъезде оказался? Я попросил его последить за этим местом. На ваши камеры с вашими следильщиками нет никакой надежды, что и подтвердилось. Капитан Бодало засёк киллера, пошёл за ним и нарвался на засаду.

— Если б здесь не участковый дежурил, — с горечью сказал я Михаилу, — а профессионал, будь то из «семёрки», да хоть любой твой нормальный опер с Петровки, ничего бы этого не случилось. Зато с большой вероятностью Вошь был бы сейчас в кандалах. Я же предупреждал, что он сюда вернётся! Предупреждал?

— У тебя чуйка, — уныло подтвердил Брежнев.

— А ты на камеры понадеялся. Сквозь интернет браслеты не наденешь.

— Зря я тебе не поверил…

Я внаглую, при Мише, вытащил из кармана покойного документы на его УАЗ. Готов был собачиться, даже рад был бы скандалу, но майор только по плечу меня хлопнул: типа, без вопросов, подполковник, тебе нужнее, чем следствию, пользуйся. Только спросил:

— Когда вернёшь?

— Завтра, — обещал я. — Как дело раскроем, так и верну.

— Мы завтра раскроем дело? — изумился он.

Я не ответил. Неохота было попусту языком шевелить.

Пока они разбирались с трупом, я взбежал вверх по лестнице и обнаружил занимательную дверь. В косяк на уровне пояса был вбит гвоздик, предназначенный для сумок и пакетов, которые вешаешь, когда открываешь замок. На гвоздике этом висела кепка.

Очень характерная кепка.

Дверь я выбил ногой — тут и снизу коллеги набежали. Я первым ворвался в квартиру. В нос шибанул запах вываренного белья. Вглубь уходил длинный коридор, освещённый двумя лампочками Ильича на всём протяжении. Стены с облупившейся краской, трёхстворчатый шкаф с потемневшим зеркалом и грудой пыльных коробок наверху. Под ногами линолеум с отсутствующим квадратами.

По коридору шёл высохший мужичок в несвежей майке, с немодной щетиной, в трениках с пузырящимися коленями. В руке — сковорода с пережжённой картошкой.

— Где Лёня? — спросил я.

Мужичок махнул рукой: дальше, дальше. И я побежал, распахивая двери, с пистолетом наголо. Непостижимо, чтобы в центре Москвы до сих пор было такое. Не просто Москвы, а Москвы Будущего, — города, который мне определённо нравился. В старой-то столице такими клоповниками удивить меня было трудно, но сейчас…

Одна из дверей открылась сама. Шаркая, в коридор выбралась бабуля в вязаной шапке (летом!), шерстяных носках и безрукавке мышиного цвета, сделанной из старого пальто. Через руку зачем-то перекинута грязная половая тряпка.

— Где Лёня?

Бабуля молча покосилась на меня и ничего не сказала. Я продолжал движение, торопясь и одновременно сдерживая себя, чтобы не попасть в новую ловушку. Коридор загибался и расширялся, там был общий туалет, возле которого на полу играла девочка лет шести-семи — тоненькая, бледная, с растрёпанными волосами. В платье, из которого давно выросла. Босая. Играла она топорно сделанной деревянной куклой.

Ну а дальше — тупик…

Должен был быть тупик. На самом же деле там обнаружился пролом в стене, заделанный оргалитом. На куске прессованного картона нарисован был котелок на костре, кипевший под каменными сводами. Вероятно, бывшая декорация. Оргалит был сорван, висел на одном гвозде, а по ту сторону пролома вырисовывалась другая квартира, похожая на эту, но — в соседнем доме. Здесь был тайный проход, мечта убегающих преступников.

Я вложил пистолет в кобуру. Воши здесь не было, давно свалил.

Подошёл Миша Брежнев.

— Удобно, — сказал я ему, показывая на пролом и на нарисованный очаг. — И ведь не подумаешь, что такое возможно.

— Почему он сюда вернулся? — спросил меня Миша.

— Он же психотик, со своими ритуалами и тараканами. Наверное, знакомые места для него очень много значат. Схематизм мышления в полный рост.

А ещё, к сожалению, капитан Бодало то ли был не очень аккуратен, когда ехал за киллером, то ли машина у него слишком приметная, подумал я. Вошь его раскрыл — и поступил, как привык.

— Кроме прочего, я подозреваю, он захотел посмеяться над всеми нами, включая меня и тебя, — сказал я Мише. — У этого урода своеобразное чувство юмора.

Миша только криво усмехнулся. Нечего было ответить.

Почему же всё-таки они так совпали: утренние посиделки и эта хаза? Я спросил:

— То кафе напротив… Вы собирались в нём раньше, или сегодня, вернее уже вчера, это было впервые?

— Собирались, Сергей, и не раз. Я тоже думал о этом совпадении. Наша скромная неофициальная группа привлекла чьё-то внимание.

— Известно, чьё, — произнёс я в ярости. — Предупреждаю тебя заранее, майор. Плевать мне и на твоего генерала, и на бывшего олигарха. При первой возможности, как увижу Рефери, я уничтожу его. Прерву его жизненный цикл. Следом за Вошью, у которого я в крепком долгу. Будет оружие — отлично. Не будет оружия, значит, голыми руками.

— Не горячись, Сергей. С Вошью делай, что хочешь, его как бы вообще не существует, он же в психушке, так? А Рефери лучше всё-таки отдать генералу, это пострашнее смерти, уверяю тебя.

Я выдохнул. И правда, ярость — плохой советчик.

— Ладно, Миша, поехал я домой, спать. Устал.

— Новости расскажешь? — спросил он. — Целый день где-то болтаешься.

— Обязательно. Рапорт с утра напишу.

— С утра — это когда дело раскроем?

— Как пойдёт. В любом случае будет и рапорт, и сухое вино, и рассказы о подвигах. Причём скоро.

— Смотри, ты обещал…

Искандер ждал меня внутри УАЗа. Полулежал на заднем сиденье.

— Ты почему здесь? — рассердился я. — Сфотографируют, зафиксируют. На Марика наведёшь!

— Здесь меня не видно. Хотел узнать результат.

И я придержал свой гнев. Человек имел право знать, заслужил это право — без вопросов. Я коротко рассказал ему, что там и как.

— А теперь разъезжаемся, — сказал в заключение. — Ты в своё гнездо, я — в своё. Отъедем квартал, там я тебя выпущу.

— На старую квартиру вам нельзя, — тревожно напомнил он.

— За дурака держишь? Конечно, я не туда. И тебя я не спрашиваю, куда ты. Лучше нам этого друг о друге не знать.

— Вы чего улыбаетесь?

(Увидел моё лицо в зеркальце заднего вида.)

Я улыбался? Не может быть. Хотя со стороны… Нервы, наверное…

— Была у меня проблема, где разместить на ночь Бодало, — объяснил я ему. — Теперь проблемы нет, решилась сама собой. Его разместят без меня — в холодильнике со всеми удобствами.

Искандер странно на меня посмотрел. Действительно, та ещё шуточка получилась. Сил держаться больше не было.

И тогда я заплакал…

Какой же я стал чувствительный!

* * *

Оказалось, ей сорок три года. Сама призналась. Я-то подумал — ещё в Бюро, — тридцать пять, не больше, а оно вон как. Всё-таки некоторые женщины — определённо ведьмы! Чтобы ТАК сохраниться, фитнеса да СПА мало, нужно, небось, и душу кому-нибудь заложить…

Впрочем, с душой у Юлии Адамовны Беленькой тоже был порядок. У Юлечки, у Юленьки. На редкость культурная, воспитанная женщина, как в старину говорили — интеллигентная, что совсем нехарактерно для врачей при морге, тем более для заведующих. А главное — добрая, это качество ведь не сыграешь, тут не кокетство нужно, а и впрямь — душа.

Встретила она меня со слезами. Пока я утрясал наши разногласия с Арбузом и с Вошью, труп студента успели вернуть её родственнице. Привезли, положили возле подъезда, позвонили в домофон и убрались.

— Это всё, что я мог сделать, — сказал я Юле, ощущая себя виноватым. — Шансов не было. Когда вы мне ночью звонили, мальчика уже… — договорить не смог.

— Всё равно спасибо вам, — сказала она. — Зойку жалко. Не знаю, выдержит ли. Зойка — мать Захара. А у мужа её вообще порок сердца.

— Чем у вас пахнет? — спросил я невпопад.

Не мог не спросить: дух этот шибанул мне по мозгам, едва я вошёл в квартиру. Честно говоря, поначалу чуть глаза на лоб не вылезли от изумления. Отчётливо пахло марихуаной: сладенького запаха этого, будучи опером, я нанюхался на несколько жизней вперёд.

— Ах да, — спохватилась она, — вы ж, наверное, чёрт знает что подумали. Это китайский полынник. Специальную палочку поджигаешь, она тлеет. Абсолютно безвредно, скорее наоборот. Я часто их использую, чтобы успокоиться…

— Конечно, у вас же пунктик! — вспомнил я. — Ароматерапия.

— Не одобряете?

— Почему? Очаровательная фишка. Просто вы, как сложная головоломка, не складываетесь у меня в голове. Урождённое дитя цветов становится матёрым трупорезом — не иначе как соизволеньем тёмных сил.

— Вы суеверны?

— Опер, лишённый суеверий, опасен и себе, и своим товарищам. Это я серьёзно.

— Проходите, Серёженька, я вас покормлю. А то, когда голодный, вы несёте чудовищную чушь.

Покормить меня? Я не стал кочевряжиться. Сто лет никакая женщина меня не кормила, даже деревенская Валентина. Сам, только сам. И вот, за столом в её уютной кухне, что-то на меня нашло, накатило…

Что ел — не запомнил. Запомнил, о чём говорил. О себе, о Ленке, о Марике, о Максимке, убитом, когда ему едва одиннадцать стукнуло. И снова о Ленке с Франковским, об этой непонятной уродливой связи. О том, что Франковский оказался конченым подонком — тысячу раз Юлия была права! Что ему приносила деятельность «крота» — понятно, регулярные пополнения в коллекцию, но зачем он сдал Ленку? Неужели из-за какого-нибудь редкого ритуального ножа?

Когда Юля подсела рядом и обняла меня, этого я тоже не заметил. Просто вдруг обнаружилось, что мы вместе, и что запах её волос перебивает все ароматы Китая. И тогда я рассказал всё-всё, без утайки, выгреб из закромов памяти остатки смердящих тайн. Про то, как замочил банду и лично Босса, как лишил Арбуза его срамных частей, как подставил Шпунтика, которого, скорее всего, уже нет в живых, как остался непойманным, настолько ловко всё провернул… Думал, она ужаснётся. Нет, реакцией стал азарт. По-другому с ними нельзя, выпалила она, сверкая глазами. Мой герой, сказала она и прижалась ко мне крепче.

Герой? От этого слова я чуть снова не расклеился. Тоска всё время маячила рядом, пользуясь моментами моей слабости. Чтоб избавить женщину от красивых иллюзий, я стал объяснять ей, как Система натаскивает своих сотрудников — в школах, в академиях, на курсах. Главное, в чём натаскивают, — в преданности самой Системе, и это понятно. Но, кроме исключительно кастового патриотизма, подспудно вбивают и некие красные линии, пересекать которые будущему сотруднику даже в голову не должно приходить. Не все поддаются воспитательному воздействию. Иногда из недр Системы выходят первостатейные взяточники, иногда — беспредельщики, но и те, и другие на самом деле никакие не сотрудники Системы, а только притворяются ими и пользуются возможностями, который даёт статус. Так вот, и с преданностью, и осознанием ограничений у меня до некоторого времени всё было в порядке. Я был исключительно правильным, за рамки никогда не выходил, хотя действовал жёстко, часто на грани. А красные линии — это очень просто. Например, можно как угодно безжалостно допрашивать злодея (или даже свидетеля), можно пытать его и калечить, но нельзя убивать. Вот тебе и черта. Убил — всё, ты вне Системы, по другую её сторону. Таким образом, застрелив своих врагов, отдавшись личной мести, я сломал внутри себя многолетние барьеры. В один миг я перестал быть ментом. Теперь я волк-одиночка. Даже если вы, истинные сотрудники, примете меня обратно, я-то знаю, кто я такой на самом деле. Так что спасибо за ужин, но волку пора…

— Оставайся, — предложила Юля мне с медицинской простотой.

И я остался…

* * *

Сижу на полу, покрытом ковролином. Пол тёплый, широкий, удобный, все мои бумаги отлично поместились. И дело Франковского, и файлы Льдовой занимают практически всю комнату. Если приспичит куда-то пойти, придётся шлепать прямо по документам и распечаткам.

Наконец работаю.

Сижу босиком, тапочек нет. Мужских тапок у Юли в доме вообще не оказалось. Даже не знаю, хорошо этого говорит о ней или не очень.

Сама она спит в соседней комнате, там у неё спальня. А может, не спит. Слышно, как ворочается и вздыхает. Постельное бельё на её разложенном диване располагает скорее к философским размышлениям, чем ко сну. Оно у Юли со слонами. Такой вот рисунок — на простыне, на пододеяльнике, на обеих подушках. Весь комплект такой. Говорит, другие постельные комплекты ещё экзотичнее. Ничего, живы будем — увижу.

К слонам, как и к ароматерапии, у неё явно нездоровая страсть (хотя какие претензии по части здоровья могут быть к врачу-патологоанатому?). Слоники здесь кругом, расставлены в самых неожиданных местах: фарфоровые, деревянные, стеклянные, чугунные, тряпочные. Есть обязательная копилка-слон. Не коллекция, слава богу, не дотягивает до коллекции хотя бы по количеству (ещё одной мне сегодня не хватало!), но что-то от филиала Индии определённо есть. Во всяком случае, африканских слонов Юля не собирает.

А ещё в комнате стоит резной индийский столик. Очень специфичная вещь, и дорогая. Сослуживцы скинулись и подарили на сорокалетний юбилей три года назад. Низкий, шестигранный, с резным орнаментом на столешнице (цветочки, листочки). Вместо ножек — резные пластинки, то есть ноги под него засунуть нельзя. Похоже на пустую внутри тумбу. Неудобный, гад. Сидеть за ним нельзя, только возле, скрестивши ноги.

Я кладу на этот столик отсмотренные фотографии…

Квартира у Юлечки — привычная двухкомнатка. Девятнадцатый этаж в обычной высотке. После двухэтажных хором, после одноэтажных гигантских, после невероятных лофтов — небогатое жилище, мягко говоря. Я уж думал, в Москве таких, нормальных квартир, и не осталось вовсе.

Жила она одна, так что и мебели — всего по одному. Одно кресло, где она читает по вечерам. Рабочий стол с ноутбуком. Настольная лампа. Телевизор — панелька на стене, но, по-моему, здесь им совсем не пользовались.

А в спальне, от стены до стены, тянулась цветочная гирлянда.

(— Живые? — спросил я, попав в это помещение.

— Нет, конечно. Трупы, — пошутил медициник.)

Цветы были мёртвые, сухие, и, если открыть форточку, они шелестели; хозяйке это нравилось.

Шторы на окнах пропускали дневной свет, как будто не было их, настолько невесомые. Впрочем, сейчас стояла ночь, и с улицы, с этакой верхотуры, приходил разве что свет луны.

Романтика…

После ужина Юлия Адамовна отправила меня в ванную и только потом потянула в спальню, и я не стал упираться, пошёл как привязанный. Однако вынужден был, сгорая от стыда, рассказать о сегодняшнем казусе. И опять — без утайки, оставляя за спиной пустые закрома. О том, как по требованию бандита ублажал на его глазах патентованную шлюху, вскоре погибшую. Да, я получил взамен ценную информацию, почему моя жена погибла семнадцать лет назад, но… С тех пор прошло всего лишь часа полтора, не больше, так что я выжат, как апельсин во фреш-автомате. Мякоть-то осталась, смеялась она, сбрасывая на пол покрывало (тоже индийское, из тонкой ткани с печатным рисунком). Мне пятьдесят пять лет, пытался я малодушно отвертеться. На что я могу быть годен — после такого? Раз в сутки — максимум! А то и раз в неделю, давно я не проверял свои возможности!

Ничего, попробуем, настаивала она, веря в меня до конца.

Попробовали. Измучились оба. Нет, не задалось, не вытанцевалось…

— Завтра получится, — констатировала она, как врач. — Назначаю отдых и сон.

— Доктор, если я сойду с дистанции, я рехнусь. Это не я держу темп, это взятый темп держит меня.

— Серёжа, не драматизируй, иначе тоже рехнёшься. Не хочешь отдыхать сейчас? Потом отдохнёшь, когда сделаешь дело. Только давай спокойно, без эмоций. Ты же супермент! Не знал?

— Кулаком вперёд летать? Это могу. Единственное, по-моему, что я теперь и могу — кулаком вперёд, прошибая деревянные двери…

В общем, после такого фиаско и позора ничего не оставалось, кроме как пойти работать, оставив шикарную женщину скучать в её шелестящей, цветочно-слоновой спальне. Давно было пора. Сколько можно игнорировать документы, которые таскаю за собой чуть не сутки?!

Рудаков, кстати, почему-то больше не звонил. То ли смирился, то ли гадость готовил. Или и то, и другое в одном флаконе…

Я отпустил мысли на волю, пусть побродят, где хотят.

Похороны завтра, 25-го, вспомнилось мне. Вернее, уже сегодня. И опять — на том же Кузьминском кладбище, где и Лена похоронена, и Босс со своими клевретами. Кремировать себя Франкенштейн запретил, как и Лену в своё время. «Убийство трупа», причуда дипломированного мясника… Каким-то образом это скорбное место притягивает фигурантов совершенно разных, на первый взгляд, дел. Может, только на первый взгляд разных? Может, мы столкнулись с огромным по объёму, но одним делом?

Ещё на кухне я спросил наконец у Юли про раскопанную могилу Лены. Она там была первой, если не считать, злодея, и фактически единственным профессионалом. Юля уверенно подтвердила версию эксгумации. Кто-то изъял из костяка пяточную кость. Для чего? Вероятный ответ: для анализа ДНК. Не для того же, чтобы поделку из косточки отшлифовать и на полку поставить? И что может показать анализ ДНК по этой косточке? Да всё, что хочешь, вариантов много: чья она дочь или сестра, чья мать, есть ли генетические дефекты… Дефектов у Лены, естественно, не было, спортсменка международного уровня, их в сборной под микроскопом проверяли. Чья мать — тоже ясно. А вот чья она… бабушка?! Этот вопрос мог кого-то сильно заинтересовать! Кого? Рефери? Или боевую девчонку Марину? Второй вариант представляется даже более вероятным.

Рефери, кстати, спортсменов использует постольку-поскольку, в отличие от Босса. Баян, ещё парочка… всё. Из тех, кто известен.

Что же у него за зуб на меня?

А может, это любовь (хи-хи)?

Слежку за мной устроил по дороге из Озерца в Тверь! Наверное, и до Москвы бы они меня доследили, если б я позволил. Столько лет никому не был нужен! Мёртвым был! И нате вам — понадобился…

Как вообще меня нашли — с этим вроде бы кое-как определились. Вика рассказала Марине про её настоящего отца. Марина сумела найти Марика. Каким образом? Зная моего сына, предположу самое естественное. Марик мог сам с дочерью познакомиться, не открываясь ей. А та не открылась, что знает правду. Второй совершенно естественный способ: Марик не знакомился с дочерью, но, снедаемый интересом, наблюдал за ней, и она это просекла. Её действия в обоих вариантах понятны: проследила за ничего не подозревающим папочкой. А Марик, как мы знаем, изредка навещал меня в моей деревне. В августе — аж три раза. Так и вышла моя ушлая внучка на Новый Озерец, устроилась помощницей почтальонши, изучая издали своего якобы покойного деда-отшельника. Не зная, что уже за ней самой наблюдает целая стая волков. Так мне это видится…

Кстати, нельзя забывать и о том, что Вика у него в заложницах. Вошь я отпустил, приглашение принял. Когда и в какой форме будет мне донесено место и время встречи? Разумеется, я этого не знаю, и потому — нельзя расслабляться ни на миг, нужно быть готовым ко всему, уж извини, милая моя Юлечка. Какие бы желания мы друг к другу ни испытывали — не время…

Дальше.

Кроме интереса к моей персоне, Рефери испытывал особые чувства и к Аллочке Льдовой. Он — заказчик её ликвидации. Зачем? Что она накопала?

Её заначка — на полу, прямо передо мной. Дело Пьеро, переснятое в архиве, плюс фотографии, которые она успела вытащить из рабочего компьютера Франкенштейна. С Пьеро в двухтысячном получилось так. Заявил о себе этот серийник ещё в далёкие советские времена, где-то с середины 80-х начали находить обескровленные трупы. И ареалом его охоты было широчайшее пространство между Новгородом (тогда ещё без приставки «Великий») и Москвой. Первой жертвой, возможно, была Светлана Шевченко, пропавшая и не найденная, к этому склонялись тогдашние следаки. Поначалу действовал он грубо, оставленные им трупы (в первые годы только женщин) ничего необычного для судмедэкспертов не представляли, — ну, выпускал из жертв кровь, вероятно, наблюдая за процессом и получая сексуальную разрядку. Но со временем в его «работе» появился изыск и шарм. Модус операнди остался прежним: Пьеро пускает кровь, человек медленно умирает. Прибавилось истинное смакование процессом: он научился делать это так медленно, как только возможно. Во-первых, теперь он в обязательном порядке вкалывал жертвам гепарин, чтобы кровь не сворачивалась. И во-вторых, для пущего замедления прокалывал несколько дырочек по венам, используя иголки от капельниц. Кровь и текла через эти иголки, мучительно долго лишая испытуемых жизни…

Следы от этих действий обнаруживали на всех его телах — как клеймо автора.

Искали долго, а нашли случайно, как оно с маньяками чаще всего и бывает. В двухтысячном, в одном из посёлков под Вышним Волочком, местный житель заметил, что его сосед слишком уж долго не показывается на людях. Пошёл к нему на участок, почуял запах — и бегом в милицию. Хозяина дома обнаружили мёртвым, причём, погиб он банально: отравился алкоголем. А при обследовании дома обнаружили чудовищный «алтарь», задрапированный алым знаменем, с приклеенными фотографиями жертв (наверху чёрно-белые, ниже — полароидные, а потом уже и цифровые). На столике под знаменем были выложены подарочные коробочки с крупными ампулами, наполненными кровью и тщательно запаянными. Все ампулы любовно проложены ватой и на каждой фломастером написано имя. Мало того, на огороде у него откопали дюжину обескровленных трупов: то есть не все он выбрасывал, часть тайно привозил домой.

Упившегося до смерти хозяина сочли искомым маньяком-убийцей и дело закрыли, хотя, многое указывало на то, что это подстава, а истинный монстр ушёл, благополучно переведя стрелки. Часть следователей, среди которых оказалась и Льдова, возбухли, начали катать рапорта, однако начальству было удобнее похерить эту историю, что более послушные следаки-жополизы и сделали. Тем более маньяк, проявив незаурядный ум, с того дня не давал никаких поводов усомниться в следственной ошибке.

Хотя люди, естественно, пропадать не перестали.

Под сто тысяч каждый год, если в масштабах России. Тысяча в месяц. Каждый день мы кого-то недосчитываемся. Это сейчас.

В девяностых было раза в два больше.

Каждый час…

Вся эта громкая история с обнаружением Пьеро случилась, когда я уже послал Систему подальше и готовил своё возмездие. Но сейчас я склонен был согласиться со Льдовой. Маньяк активно действует — до сих пор.

Да что там «склонен согласиться», что за слюнтяйские обороты! Абсолютная правда — тварь жива. Он всех обставил и обул, этот ценитель красненького.

Ужас вот в чём. Среди фотографий, найденных Аллой на компе Франкенштейна, нашлась одна (всего одна!), но такая, что перевернула всё вверх дном — и в мире следствия, и в моей душе. Думаю, примерно то же испытала и Льдова, когда её увидела.

Спросить бы у владельца компа, что сие означает… Ау, Франкенштейн, явись и ответь…

Картинка проста. Снова «алтарь», снова алый стяг над столом. Только красный этот уголок теперь устроен в каком-то другом доме (виден кусок интерьера). И знамя немного другое, и фотографии жертв посвежее, и кровь не в ампулах, а в бутылочках.

Откуда у Радика это фото? Кто его снял, он сам? Или ему прислали? А главное — где расположена натура? Наверное, об этом Аллочка и собиралась со мной поговорить, назначив встречу на бульваре.

В любом случае сомнений нет: у монстра новое логово, и он продолжает охоту. Только трупы теперь не дарит публике, а искусно прячет, внеся семнадцать лет назад изменения в устоявшийся ритуал. В результате каким-то образом, пока неясно каким, похеренное дело маньяка Пьеро оказывается непосредственно связано с нынешними делами.

Через личность Радия Франковского…

С другой стороны, не слишком ли много на него навешано, подумал я скептически. И пропавшая коллекция, и убийство Винтика, и цифровой ключ от навороченного суперчемодана, и работа «кротом» на крупную ОПГ, и даже похищение моей жены сто лет назад. Теперь вот контакт с маньяком, то ли дружеский, то ли по бизнесу… Не тянет мой бывший друг на суперзлодея. Не погибают суперзлодеи настолько глупо и жалко.

Кроме одной этой фотографии, стоившей всех прочих, на компе Франковского было множество других, не столь остреньких, но столь же непонятных. Радик зачем-то снимал в больших количествах частные дома. Где, в каких местах и населённых пунктах? Неизвестно, никаких подписей. Причём строения, интересовавшие его, были в совершенно разных стилях, снятые с разных ракурсов, в разное время года. Но при том — не сказать, чтоб обычные, каждый с изюминкой, и уж точно не из дешёвых. Обязательно двух-, а то и трёхэтажные. Какие-то — в русском стиле, рубленые, из калиброванного бруса. С балкончиками и террасами, с резными наличниками вокруг окон, практически усадьбы. (У одного, привлёкшего моё внимание, было резное крыльцо с заказанными у художника витыми колоннами.) Плюс пристройки. В общем, дорого и эффектно. Другие — каменные, в шведском духе. Из бетонных блоков, обшитые декоративным камнем. Крыша под черепицу. Хорошенькие домики, и обязательно с трубой, — показать всем, что внутри установлен настоящий камин. Третьи — кирпичные, четвёртые — суперсовременные, обшитые всевозможным сайдингом. Были и просто дачные домики, каких много в старых дачных массивах, — с фронтончиками на втором этаже, а то можно и с мансардой. Вообще, дома на фотках пестрели необязательными архитектурными элементами, я бы назвал их излишествами: различные башенки, мансарды всех форм, фронтоны, балконы, внешние лесенки, даже перголы (модные штуки, но абсолютно не функциональные). То крыльцо попадётся, как в восточной сказке, то самопальная обсерватория на крыше. Пристроенные веранды, бани, гаражи. Земельные участки фотографа не очень интересовали. В кадр попадали разве что стоянки для машин (чаще — особенные, из мелких брусков или из мелкого декоративного камня), или пешеходные дорожки (тут и деревянные мостки, и выложенные крупной галькой тропы), или, скажем, въездные ворота с несколькими степенями защиты.

Что означали эти снимки?

Версия была — она возникала автоматически, стоило только вспомнить последние слова Аллы Льдовой.

«У него новый дом, надо найти, дом где-то на фотках…»

А также если вспомнить название папки на флэшке, куда Льдова собрала все эти изображения, включая фото с кровавым «алтарём». По словам Ортиса, папка была озаглавлена «Дома на проверку».

«У него новый дом». У кого? У Пьеро, конечно. По всему выходило, что воплощение нынешнего «алтаря» следует искать именно в одном из сфотканных особняков. Ну и трупы — там же, где-нибудь рядом.

Так, а при чём здесь Франковский?

Зачем, чёрт побери, его уголовное дело сожгли — с таким риском и таким скандалом?!! Зачем сожгли квартиру Льдовой, а её саму закололи? Зачем обнулили рабочий комп Франкенштейна?

Дело я просмотрел уже дважды. Что-то в нём, кажется, было про частные дома… какие-то бумажки, показавшиеся незначительными…

Меня залихорадило от близости ответа. Я схватил папку Рудакова, куда запихал копии обратно, снова вывалил все на пол. Принялся рыться в них, как свинья в отрубях. Нашёл генеральные доверенности в количестве пяти штук. Каждая — на жилой дом и прилегающие к нему сооружения и земельный участок. Адреса разные, но все — в границах Большой Москвы. Зачем-то Франкенштейн договаривался с владельцами, очевидно, платил им большие деньги… за что? Ну, наверное, за то, чтоб пользоваться их домами, оставаясь при этом в тени. Скрытая покупка, как это очень часто проделывают с автомобилями. Ты пользуешься чужой собственностью, как своей, но настоящий хозяин, случись что непредвиденное, вовсе не ты.

Пять адресов.

И куча фотографий от Льдовой.

Два пересекающихся множества. Как найти это пересечение? «Дом где-то на фотках…»

А ведь есть и второй маньяк, подумал я. Тот, который разделался с Франкенштейном столь экстравагантным способом. Хотя, право, маньяк ли он, этот второй?

Мысль моя перескочила на убийство Радика…

Многое говорило за непонятный пока ритуал. Но тогда — где коллекция? Зачем маньяку ценности, которые, между прочим, вот так просто реализовать не удастся? И ещё: человек, проникший в лофт через «чёрный ход», не мог быть одиночкой. Либо злодеев в лофте было двое, либо кто-то наводил исполнителя, отслеживая окружающую обстановку. Спрашивается, маньяки что, работают парами? Бывает, конечно, но чаще — в кино, чем в жизни. Если же это было разбойное нападение, зачем столько безумия?

Это мы пока оставляем за кадром то обстоятельство, что преступных групп было по меньшей мере две; вторая вошла в лофт вместе с жертвой. И там тоже было двое уродов.

Все маньяки?

Смешно…

С другой стороны, вскрытие при помощи сеппуку — это, во-первых, красиво. Кто его произвёл, первая компания злодеев или вторая? Функциональность и прагматичность этого действия очевидна: искали проглоченный ключ (нашли ли, другой вопрос). А императорский меч, вероятно, просто под руку попался. Что касается финального удара трезубцем в горло жертвы, то его можно оценивать по-разному, и как месть за неудачу (ничего не узнали плюс в желудке ничего не нашли), и, наоборот, как жест милосердия.

Чувства подсказывают мне за месть, как говорят в Одессе.

Мои чувства к Франкенштейну вообще сильно поменялись за прошедшие сутки, буквально развернулись — на сто восемьдесят градусов. Будь моя воля, сам бы прирезал подонка, если б меня не опередили.

Так вот, рассмотрим месть. Всё-таки Радик был судебным медиком, заведующим моргом при экспертном управлении. Мало ли кого, к своему невезению, он умудрился обидеть, пройдясь ножом по сотням трупов — в буквальном смысле. В эту версию отлично ложится Винтик, с которым он обошёлся настолько жёстко, причём буквально за пару часов до собственной смерти… Но, опять же, месть в настолько вычурной, больной форме?

Вычурной только на первый взгляд, как мы теперь понимаем. И вряд ли форма больная. Преступление, скорее, идеально продумано: тут и манипуляция Викториной, и незаурядный способ проникновения в квартиру. И мотив напрашивается личный, не связанный с проблемами по службе…

Марик, малыш мой, мысленно воззвал я. А не узнал ли ты, часом, кто отдал твою маму на съедение Боссу?

Позвонить сыну, что ли?

Страшно.

Дурной театр какой-то…

Услышав сзади шелест, я обернулся. Из спальни вышла Юлечка, благоухая тёплой постелью и чем-то ещё, неуловимо восточным. Она была в ночнушке, я — в одних трусах. Женщина в ночнушке — это естественно и прелестно, тогда как мужик в трусах… не знаю, не знаю… как бы это быстренько одеться, чтоб она не заметила?

Она, впрочем, не собиралась ничего замечать. Тактичная ты моя. Уселась рядом со мной — прямо на ковролин.

— Разбудил? — спросил я. — Или не заснуть?

— Не заснуть.

— Ты не бойся, завтра так или иначе всё решится. На службу я тебя отвезу, а там безопасно.

— Пока ты со мной, я ничего не боюсь.

— Что значит «пока»? Отметаем это слово, как неорганизованное.

— Кого-нибудь прищучил? — показала она на разложенные бумаги.

— Да вот, пытаюсь разыскать один скворечник с птичками внутри.

Юля взяла распечатки с индийского столика.

— Забавные домики, — прокомментировала она. — Вроде бы разные, но подобрано под один вкус. Как будто кто-то кому-то показывает весь ассортимент товара.

— Вот и я думаю: кому Франкенштейн это предлагал? Или, наоборот, ему кто-то? За кем был выбор?

Юля задумчиво перебирала фотографии.

— На службе я и сама за себя могу постоять, — сообщила она между прочим. — Видал, какие в секционной инструменты?

— Устрашает.

— Причём каждый из них — оружие, если надо. Даже черпаки.

— Так и представляю себе фильм ужасов, где происходит финальный бой в секционной. Выглядело бы — жуть. Как вы держитесь, в такой атмосфере запросто можно с катушек слететь. С другой стороны, у вас и так полно трупов, режь не хочу, потому, наверное, среди патологоанатомов не бывает маньяков.

— А может, всё наоборот? — предположила Юля. — В патологоанатомы идут именно маньяки, чтобы резать людей легально?

— Нет, вы всё-таки режете не людей, а трупы. Людей легально режут хирурги, и как раз среди маньяков большой процент уродов с хирургической подготовкой…

Пока мы этак весело болтали, Юля зацепилась за какой-то снимок, разглядывала его так и сяк.

— Вообще, я обожаю врачей, они привносят в нашу размеренную жизнь хоть какие-то приключения, — сказал я ей. — Не говоря уже про патологоанатомов… На что ты там смотришь?

— А вот эту виллу я видела, — потыкала она ноготком. — Совершенно определённо.

Я взял распечатку. Особнячок был, как и все прочие, хорош! Словно из нескольких домов сложенный, состоял он из разных уровней, со всякими переходами, с фронтончиками, башенками, выходами с балконов наружу, где можно спуститься по внешней лестнице вниз…

— Где видела?

— Неподалёку от Кузьминского кладбища. Когда я раскопанную могилу твоей жены изучала… ты извини, что напоминаю…

— Ничего, давай.

— Меня такая тоска взяла. Так жалко вас всех стало… Я ж о тебе много слышала до того, как вчера познакомились. Ну и пошла потом прогуляться по Кузьминкам. Места там красивые, есть где развеяться. Вот там этот дом и видела. Очень приметный.

— На карте можешь показать?

— Подожди, возьму смартфон.

— Зачем смартфон? — не понял я. — Не надо никому звонить. У тебя есть карта Москвы?

Она засмеялась. Всё-таки влюбиться в неё можно было за один этот смех.

— У меня есть роутер, — сказала Юля. — А также мобильный интернет. Подожди, сейчас всё узнаем…

Через полминуты она показывала на экранчике нужное место. Строение, если Юля не ошиблась, располагалось прямо на территории природно-исторического парка за Волгоградским проспектом. Адрес был указан по Кленовой аллее. Она сказала, там шлагбаумы и охрана. Я схватил генеральные доверенности, сравнил. Так и есть, один из адресов — по Кленовой аллее, а владелец — какая-то научная фирма, занимающаяся лабораторными исследовании лесопарковой зоны Москвы. Невероятно! Как такие диковинки могли сохраниться на территории мегаполиса? Фирма, конечно, липовая (не в смысле флоры). Кто-то богатый в своё время отхватил участок с домом, изобразив государственную деятельность, а на самом деле — просто для себя. И вот теперь отдал сокровище в руки Франкенштейна. Полагаю, владельцу дома с его «лабораторией» сделали предложение, от которого он не смог отказаться…

Расположение особняка характеризует близость к кладбищу. Я уже отметил, что многое крутится вокруг этого района, где удивительным образом сошлись мёртвые и живые. Так что этот объект, получается, первый у меня на очереди с утра.

И я буду страшно, бешено разочарован, если не найду там Рефери.

— Подожди, не одевайся, — поймала она моё движение. (Я и правда хотел потихоньку привести себя в приличный вид). — Кажется, ты успел отдохнуть, — сказал Юлечка, откровенно глядя мне в глаза. — Твой отдых — работа, а ты, как я поняла, многое нарыл. Пойдём. Хочу ещё раз проверить твои рефлексы, исключительно в медицинских целях.

Я неожиданно осознал, что она права. Я отдохнул.

Мои рефлексы, сникшие какой-то час назад, нынче среагировали даже на её простые слова, не говоря уже о взгляде… и о коснувшейся меня руке…

Она была права, чёрт возьми! Убойная реакция!

— Ну если исключительно в медицинских…

Через несколько секунд нарисованные слоны приняли нас в свою компанию, свободных и от комплексов, и от одежды, и от мыслей о работе.

— Ух ты, какая мощь! — восхищённо произнесла Юля, давая волю рукам и губам. Я ответил, как умел, на что она прошептала мне в самое ухо: — Ты такой нежный, Серёженька! Мне кажется, или ты всё ещё меня стесняешься? Смелее, я не стеклянная…

Она навалилась на меня жарким телом.

Она не стеклянная…

Что-то щёлкнуло в моих мозгах, словно реле сработало, пуская ток во временно заблокированную цепь. Чёрт, чёрт, чёрт!!! Как не вовремя! Да что же это за непруха… Юля мгновенно всё почувствовала:

— Что случилось?

— Ты не стеклянная, я не стеклянный. Зато стилет стеклянный. Из муранского стекла. Втыкаешь его между пластинами в доспехах, и он в теле ломается. Тяжелейшее ранение обеспечено…

Я сел. Эх, рано я посчитал себя свободным от работы!

— Ты что, одеваешься? — не поверила моя возлюбленная. — Бежишь куда-то?

— Кое-что вспомнил и кое до чего допёр. Надо срочно ехать, пока горячо.

Я провёл рукой по её груди, поцеловал маленький упругий животик. Она застонала:

— Ну хоть пять минут! Ну нельзя же так!

— Даже десять минут — оскорбление для такой женщины. У нас вся жизнь впереди, что нам эти минуты?

— Ну что за мужчина… — сказала она с непонятной интонацией и закуталась в одеяло.

Оделся я по-военному, раз-два и готово.

Одевшись — наклонился к ней и неожиданно для себя выдал:

— Юльчик, я люблю тебя.

Сколько ж лет я сушил эти слова? Оказалось, в них есть ещё жизнь.

— А я тебя, — сказала она в подушку.

Потом вскочила:

— Подожди, еду тебе соберу!

Но я только рукой махнул: не надо, лишнее. И ушёл, провожаемый лазерным взглядом влюблённой женщины.

* * *

Опять я в «Красном квартале», на сей раз ночью. Вернее, уже почти утро, ночь была насыщенной, но короткой. Анемичный свет фонарей, пустая набережная, стоячая вода в реке, — а так всё то же самое. Бывшая кондитерская фабрика, превращённая чьей-то извращённой фантазией в жилые дома, вновь затянула меня в своё кирпичное чрево. Спит ли охрана на входе или бдит, я проверять не стал, перелез через каменный забор. Корпус и подъезд искать не надо было — тот же, что и днём. Только этаж другой — на один ниже, но не под Франкенштейном, а в шахматном порядке.

Именно там обретался некто по фамилии Мозгов, как его отрекомендовала Викторина. Долго же я не мог вспомнить, кто это такой, пока в постели не осенило.

Объятия любимой женщины — самое эффективное место, чтоб разгадывать криминальные загадки. Тьфу! Ненавижу их всех…

Замок домофона я незатейливо раскурочил, так и попал внутрь. Поднялся на третий этаж, накинул на обе телекамеры по пакету и постучал ногой в стальную дверь.

Стучал настойчиво и непрерывно, чтоб до хозяина дошло.

— Вам кого? — наконец спросил он, так и не разглядев ничего на своём экране. — Я сейчас позвоню в охрану!

— Дуреквасов, открывай, это я!

Дуреквасов — была когда-то его фамилия, настоящая. Нетрудно догадаться, почему он её сменил на «Мозгов», но не только из-за неблагозвучности, мы ж понимаем.

— Что за Дуреквасов? — натурально возмутились по ту сторону двери.

— Не дури, Барабашка, — сказал я, старательно подделываясь под чужой голос. — Это Рудаков. Давай открывай, а то прикажу вынести твою броню вместе с тобой!

— Игорь Денисович? Так бы сразу и сказали.

Дверь приоткрылась…

Дуреквасов, ныне Мозгов, подвизался много лет назад дилером средней руки, торговал наркотой, был взят Рудаковым за задницу и стал ему стучать (куда деваться). Рудаков, разумеется, не вносил этот источник в списки своих агентов, иначе не дожил бы тот до Мозгова и до лофтовской хазы. Ну, таким макаром все нормальные опера поступали, берегли работающий на улице контингент даже от своих (тем более — от своих!). Кличку ему Игорь дал Барабашка — от слова «барабан», что на нашем сленге как раз и означало стукача. Я сам, как начальник Игоря, знал о его существовании, обязан был знать, источник-то ценный, однако видел этого человечка всего раз, абсолютно случайно (по недосмотру Рудакова) и то мельком. Потому и не смог вчера сразу его вспомнить. Да и годы Барабашку сильно изменили.

— Вы кто? — мгновенно струсил Дуреквасов-Мозгов, обнаружив меня вместо уважаемого Игоря Денисовича.

Я втолкнул его в квартиру и закрыл дверь.

— Я Ушаков, бывший командир Рудакова, и не ври, что не слышал обо мне.

— С-с-слышал.

— Семнадцать лет назад я умер, как ты тоже наверняка слышал, так что терять мне нечего, всё уже потеряно. — Я достал «макаров» и приставил к его голове. — Где семья?

— З-зачем?

— Свидетелей не люблю, нервируют.

— Н-на даче.

— Повезло, — удивился я. — Не мне, а им.

— Что вы хотите? — истерично спросил он, мучительно скашивая глаза на пистолет. — Квартира записана не на меня. Есть немного золота, камней и полсотни тысяч евро. Ну и по мелочи…

— Грабить мне тебя противно, — сказал я ему. — Даже не надейся откупиться. Мне нужна коллекция, которую вы с Игорем Денисовичем умыкнули у моего школьного друга выше этажом. Припоминаешь?

И тут он онемел…

Почти как я, когда Юля своей стеклянной метафорой нечаянно напомнила мне некое очевидное обстоятельство. Столько часов подряд, то забываясь, то снова всплывая, не давала мне покоя какая-то странность со списком украденной коллекции. Что за странность, поймать я не мог, чувствовал только, что она есть. И вот — барабанная дробь — озарение! Ещё по дороге в Тверь, описывая произошедшее, Рудаков назвал несколько пропавших экспонатов — просто для примера. Я их, конечно, специально не запоминал, но такие вещи в памяти фиксируются автоматически. Среди прочего Рудаков упомянул стилет из муранского стекла, которого в списке нет. Хотя артефакт редкий. Может, Игорь что-то перепутал, ляпнул от балды, и такого предмета не существует, по крайней мере в рамках собранных Франкенштейном ценностей?

По дороге я позвонил Мише. Он не спал (жаль, разбудить его было бы приятно). Я спросил, был ли у Франковского личный искусствовед, которому он полностью доверял. Оказалось, был. Тогда я попросил Мишу вызвонить, несмотря на поздний час, этого специалиста и задать единственный вопрос: показывал ли ему Франковский этот самый стилет? Миша слегка возбудился — тоже, видать, вспомнил слова Рудакова, на которые поначалу не обратил внимания, — и сделал всё в лучшем виде. Перезвонил через несколько минут. Оказалось, стилет-таки был, Радик раздобыл его совсем недавно и не успел эту вещь атрибутировать, потому, очевидно, и не торопился вносить в списки. Да, но тогда вопрос: откуда Рудаков знал про стилет?

Предположим, ему рассказала Вика, с которой (тоже предположительно) он состоит в близких отношениях. Но тогда почему он своею рукой не внёс этот экспонат в список пропавшего? Забыл? Следователь по особо важным — ЗАБЫЛ важную улицу? Не смешно.

Вот и получается, что в машине Рудаков банально проговорился. Отчего потом заметно нервничал.

Как только сообразил я про стеклянный стилет, так и прозрел будто. Косяком пошли мелочи, которые почему-то проходили мимо моего внимания. Тут же вспомнил про Дуреквасова, жившего в том же подъезде, что и Франкенштейн. А ведь из стукачей уйти непросто. Сорваться с крючка — суметь надо. То есть как бы Барабашка ни менял фамилию и место жительства, каким бы деловым и состоятельным ни заделался, он всё равно у Рудакова в кулаке.

А ещё — вопрос про папку с копиями дел. Он точно знал, что папка не утрачена, несмотря на все мои увёртки и прямое враньё. Сказал, что напавшая на нас с Ортисом шпана якобы дала показания, что папку эту в глаза не видела. Я уточнил у Миши (когда он отзвонился насчёт искусствоведа), присутствовал ли он на допросах тех бандюков, и, если присутствовал, о чём их спрашивал Рудаков. Миша присутствовал. Слышал каждое слово. Рудаков со шпаной не разговаривал, ему было не до того. Отлично, сказал я, тогда кому эти бандюки рассказали, что Арбуз им приказал изъять у нас папку с делом Франковского, но они не справились, и папка осталась у меня. Подобного разговора вообще не было, удивился Миша. А что, им и вправду такое приказали?

Вот и думай, откуда у Рудакова сведения про его папку с копиями.

Собственно, версия напрашивалась буквально сама собой. Поэтому я сразу, чтоб три раза не звонить, признался Михаилу в том, что меня вчера долгое время прослушивали и отслеживали. Кто-то прикрепил «клопа» мне к куртке, и сделано это было утром в кафе, где наша компания встречалась. Это не мы, мгновенно среагировал Брежнев, решив, что я кидаю ему предъяву. Да не вы, отмахнулся я. Прослушивали меня люди Рефери, это, считай, доказано. А вот кто прислюнил к моей одежде прослушку — агромадный вопрос. Поэтому я очень тебя прошу, сказал я Мише, отправь кого-нибудь ко мне на квартиру, на старую квартиру. Там в коридоре, на тумбочке, лежит это самое прослушивающее устройство, которое я в конце концов обнаружил и сбросил. Оно в полиэтиленовом пакетике. Хорошо бы проверить его на пальцевые следы, учитывая, что ни я, ни кто другой до него не дотрагивался. Тот, кто прикрепил мне эту дрянь, действовал без перчаток, иначе мы бы в кафе заметили. Надо узнать точно, кто это был.

— Сделаю, — пообещал Миша. — Но если ты прав, то это же… это просто…

— Чужой среди своих, — подсказал я. — Военизированная игра «Зарница», синие против красных.

— Лучше сине-красные против красно-белых.

Всё, зашутили скользкую тему. И хорошо, и правильно.

— Но пока ничего не доказано, давай делать всё тихо.

Опер со мной согласился…

— Так я тебя внимательно слушаю, — напомнил я господину Мозгову. — В прошлую пятницу, поздно вечером, Рудаков вызвал тебя наверх, в квартиру Франковского. Что дальше? Вы зверски добили хозяина квартиры… Кстати, кто добивал, ты или Рудаков?

— Я никого не добивал! — всхлипнул он.

— Да неужели? Докажи!

В некоторых ситуациях презумпция невиновности — пережиток счастливого прошлого, и свою невиновность вынужден доказывать обвиняемый. Сейчас как раз был тот случай.

И Мозгов, захлёбываясь слюнями, принялся доказывать и рассказывать.

* * *

Мы чуть не опоздали.

Не случайно Рудаков перестал названивать мне насчёт папки. Кто-то донёс ему мои опрометчивые слова, дескать, завтра дело будет закрыто, и он, зная, что слов на ветер я не бросаю, решил перестраховаться. Бросил кабинет на Арбате, бросил дела и на исходе ночи помчался на своём «форде» в Осоргино, на дачу покойной тёщи, которая пока что пустовала.

На даче он и прятал хапнутую коллекцию. Так и лежала она в сумках, не разобранная, мало того, даже из фургончика сумки не были вытащены. То ли поленился «важняк», то ли готов был в любой момент её перепрятать. Скорее, второе. Фургон стоял на даче в гараже: на нём, очевидно, коллекция и была вывезена с территории «Красного квартала».

Миша с операми застали его, когда он раскрывал ворота гаража, готовясь куда-то рвануть вместе с коллекцией. Куда он мог спрятать забитые экспонатами сумки — вот так, в пожарном порядке? Моя версия: Рудаков настолько струхнул, что собирался примитивно утопить всё это богатство в одном из озёр Одинцовского района.

Впрочем, это мелочь, не заслуживающая внимания. Стервец потом всё покажет на следствии — в подробностях.

А пока Рудакова по свежайшим следам допрашивал Миша Брежнев, уведя его с улицы внутрь дачи и настоятельно попросив никого не вмешиваться. Опера только усмехнулись, услышав привычную просьбу. Они, разумеется, были не прочь оказать шефу помощь (физически, а вовсе не интеллектуально), но в данном случае весовая категория фигуранта была слишком уж высока.

Я слушал странные звуки, доносящиеся сквозь окно веранды, и думал, что Миша зря рвёт цветы своей селезёнки. Он ведь не садист, майор Брежнев, вряд ли ему доставляют удовольствие такие вот форсированные допросы. Понятное дело, он Рудакова не бил, зачем так примитивно, есть куда более тонкие и мучительные средства развязывать языки, не оставляя телесных следов. Но в чём я был уверен, так это в том, что ничего нового наш неожиданный клиент рассказать не сможет при всём желании…

История с исчезновением коллекции в целом была ясна.

Поздно вечером в прошлую пятницу, почти в полночь, получив пугающее SMS от Франковского, перезвонив ему и получив ещё более пугающий отклик, Рудаков примчался в лофт. Здесь пока всё чисто. Именно так оно и было. Обнаружив кошмарную картину, Рудаков внезапно сообразил, что он первый, кто узнал о преступлении, а преступление таково, что на него в итоге всё спишут, — буквально всё. Не знаю, сколько секунд он обдумывал эту мысль, и насколько она была спонтанна, но наш друг-следователь решил сорвать джек-пот. Он ведь и сам немного коллекционер — да-да! И если мы об этом не упоминали в наших разговорах, так только потому, что это было как бы настолько несерьёзно, что и словца не стоило. Ну любитель древностей и любитель, не подначивать же коллегу. Похоже, однако, что для Рудакова это было не совсем так, не считал он себя дилетантом, и старое оружие было для него не простым хобби. Вот и взорвалась бомба в его голове — ШАНС!

Он сделал всё, как полагалось, вызвал следственно-оперативную группу, так что времени было в обрез. Позвал своего «барабана», удачно обретавшегося рядом (которому, возможно, когда-то сам и помог с этой роскошной квартирой). Мозгов притащил с собой тару, вдвоём они быстро распихали ценности по сумкам и перетащили их в его лофт ниже этажом, на временное хранение. Сутки коллекция находилась в считанных метрах от места преступления, а когда ситуация позволила, Рудаков подогнал машину и перевёз сокровищницу сюда, в Осоргино, к почившей тёще. Интересно, была ли в курсе жена? Хотя и эта мелочь из тех, которые совершенно не важны. Была в курсе, не была, что изменится в судьбе их обоих?

Факт существования этой конкретной дачи установил Миша Брежнев. Я позвонил ему, едва Мозгов начал свои признания, подключил таким образом майора к допросу (он, кстати, записал весь разговор), — чтобы, во-первых, не пересказывать ему потом показания свидетеля, и во-вторых, чтоб майор не тратил время на сомнения и на споры со мной. Когда Барабашка закончил (к этому моменту Миша уже параллельно выяснил, что Рудаков куда-то в спешке свинтил), я посоветовал срочно раздобыть адреса всех объектов недвижимости, принадлежащих как лично Рудакову, так и его родне. В результате мы и вышли на эту дачку…

Брежнев вывел подозреваемого, пока ещё подозреваемого, во двор, и с сожалением констатировал:

— Он не убивал Франковского.

Ну ещё бы! Если б я хоть на мгновение это допустил — не скучал бы сейчас, встречая рассвет, а вытрясал бы из Рудакова правду самолично, отпихнув Мишу в сторону.

Рудаков шёл, прихрамывая и охая. При том, я уверен, ни одного синяка на нём, ни одного повреждения не обнаружила бы ни одна экспертиза. Он с ужасом поглядывал на своего коллегу Михаила: очевидно, не подозревал, что ребята из ФСО способны на многое такое, что и не снилось нашим мудрецам. С другой стороны, откуда Рудакову знать, что этот человек из ФСО? Они ж все его за чекиста принимают…

— У тебя есть к нему вопросы? — позвал меня Брежнев.

Я подошёл.

— SMS, из-за которой ты сорвался к Франкенштейну, не поддельная? — спросил я.

— Настоящее! — вознегодовал он. — И звонок умирающему Франкенштейну, к вашему сведению, настоящий. Может, он к тому времени уже умер, и отвечал кто-то другой, я не знаю! Я говорил этому… ему, — показал он на Михаила, — что не притрагивался к Радию!

— Но с коллекцией-то нехорошо получилось?

— Спонтанно получилось! — выкрикнул он с какой-то даже обидой. — Затмение нашло, бывает же, с каждым бывает! («Лунное», — вставил Миша.)

Слова-то какие. «Спонтанно». Сразу видно — интеллектуал.

— Это ты прикрепил мне «клопика»? — осведомился я, больше не сдерживая ненависть.

Рудаков молчал, глядя в землю. За него ответил Миша:

— Нашего коллегу практически сразу взяли за задницу, шантажируя кражей коллекции. Откуда Рефери узнал про его грешок, неизвестно, но плясать под чужую дудку ему пришлось. Выполнять разные мелкие поручения — вроде того, чтобы назначить встречу именно в том кафе. Ну и прослушку тебе подкинуть.

— Мне кажется, он не очень-то сопротивлялся, подставляя свою задницу.

— Откуда в вас столько злости, Сергей? — прошептал Рудаков. — Мы столько вместе работали… Все ведь ошибаются…

— Не все предают, Игорь Денисович.

— Я — предатель?!!

— А кто ты? Клоун на детском утреннике? Из-за твоего «клопика» погибли два хороших человека — напрямую из-за тебя. Один — молодой парень, студент. Я тебе про него говорил, это он был свидетелем вскрытия, которое делал Франкенштейн.

Миша спросил с любопытством:

— А второй кто?

— Шпунтик из бывшей «банды чемпионов».

— Вы нашли Шпунтика? — восхитился майор. — Сколько ж вы всего успели! Если приплюсовать сгоревшею хату Арбуза…

— Ни в каких хатах не был, — отрубил я. — Арбузы и дыни не люблю. Все предъявы и наезды — через моих адвокатов.

— Ну-ну-ну, — иронично сказал Миша.

— Последний вопрос, — сказал я Рудакову. — Ты спишь с Викой?

— Зачем вам это? — вяло удивился он.

— Да просто её похитили и держат в заложниках. (При этих словах Миша вылупился на меня, как лемур на фигу. Ах да, я ж ему не всё рассказываю.) Тебе, возможно, плевать, но от того, спишь ты с ней или нет, зависит, смогу ли я на этом сыграть во время переговоров. Мне повторить вопрос?

— Пару раз было.

— И что она? Влюблена в тебя?

— Да вы что! — он коротко рассмеялся и поперхнулся от боли. — Вика в кого-то влюблена? Чушь, оксюморон. Нет, конечно. Простой перепих от скуки.

— Ладно, подумаю, можно ли это использовать.

— Понятых привели? — громко кинул Брежнев.

Понятых привели, разношёрстная команда была готова к работе.

— Начнём с гаража и с минивэна, — распорядился Миша. — Сумки с коллекцией — сюда, на площадку, фиксируем каждый предмет. Фотограф, не спать. Потом осматриваем все строения на участке и оба автомобиля, включая «форд». Задача ясна?

Командовал здесь майор Брежнев, хотя формально главным был следак из СК, подчинённый, между прочим, Рудакова. Только он жался и всё больше помалкивал, от греха подальше. Может, поэтому Рудаков обратился именно к нему:

— Постановление на обыск есть?

— Так точно. Ознакомьтесь.

— А судебное решение?

Вмешался Михаил:

— Вообще-то, поскольку мероприятие не терпит отлагательств, мы можем обойтись и без судебного решения, как ты прекрасно знаешь. Судья и прокурор уже уведомлены. Разбудили бедолаг в такую рань. Но если ты настаиваешь…

Он вытащил из кожаного планшета, который носил с собой, чистый бланк с проставленными на нём печатью и подписью судьи. Вот это связи, мысленно присвистнул я. Мне бы в своё время так работать… Миша пижонски щёлкнул пальцами, к нему подскочил один из оперов и подставил спину. Шеф положил на эту спину планшет и быстро написал разрешение на обыск.

— А вот и судебное решение.

— Ну вы там и жуки, — гадливо сказал Рудаков. — Банка насекомых.

— Хочешь об этом поговорить? Пошли снова в дом.

— Нет! — чуть не взвизгнул подозреваемый.

— Тогда заткнись. Внимание! — объявил майор Брежнев. — Сейчас пять часов двадцать девять минут. Следователь, отметьте, пожалуйста. Начинаем работу!

И работа началась — для всех, кроме Миши. А также для нас с Рудаковым. Руки Игоря были скованы наручниками сзади, да он и не стал бы пытаться бежать, не настолько уж дурак. Хотя в целом дурак, конечно. Ещё и жадный. Будет потом уверять следователя и судей, что бесы попутали. Всё точно, именно бесы, имя которым — зависть и жадность…

Миша пригласил нас двоих в беседку. Не знаю, о чём думал Рудаков в этот момент, а лично я мечтал поехать домой, к Юле. Остался только из любопытства. Всё-таки реакции Игоря, его поведение в условиях жизненной катастрофы, были мне не безразличны.

— Игорь, я давно хотел спросить, — сказал я, пока мы рассаживались. — Чей это «форд»? Казённый или твой?

— Личный, записан на его жену, — вместо Рудакова ответил Михаил. — А в чём дело? Хочешь забрать себе? Так забирай!

— Если даже приплатят — не возьму. Хотел понять, это Главк такое уродство за народные деньги покупает? Или у мужиков поголовно что-то с ориентацией случилось?

— Я заметил, тебе не нравятся современные машины.

— Да не машины у вас, а мыльницы, уродливые коробки. Пузыри, раздутые пластмассовые подушки…

— О, разошёлся! Зацепило!

— Я же помню, ещё в девяностых были красивые, реально красивые тачки. Особенно немецкие. А сейчас любой «жигуль» — классик в сто раз привлекательней этих ваших, как их, «хэтчбэков», не говоря уже о «паркетниках».

— Любишь «жигули»?

Я пожал плечами:

— Образец стиля, никаких кошмарных мутаций.

— Я тебе подарю свою «семёрку», всё равно без хозяина стоит.

— Смотри, ты обещал. Я запомню.

Миша посерьёзнел:

— Я вот чего спросить-то хотел. Сергей, ты веришь Рудакову? Ну, в его сказочную историю? Я, конечно, нажал на него, когда мы тут общались… может, чуток пережал, ты уж прости, товарищ полковник, ничего личного. Но сомнения всё равно одолевают. Вдруг он причастен не только к халявному выносу артефактов? За этим я вас сюда и позвал, вас обоих. Никаких сплетен, спрашиваю при нём. Предпочитаю напрямик.

Рудаков смотрел в дощатый пол. Похоже, «браслеты» ему натирали руки, потому что он ёрзал, не мог найти позу, однако не жаловался.

Молчал.

— Верю, не верю… — сказал я. — В Бога веруют. А мы, вернее, вы, блюстители закона, должны знать. Вот я точно знаю — Рудаков не врёт. За столько лет, пусть и давным-давно это было, я изучил его микромимику настолько, что всегда мог сказать, когда он свистит и картинки рисует. С тех пор ничего не изменилось, даже отчётливее стало.

— Ты, как ходячий детектор лжи, подполковник. Меня это ещё позавчера восхитило. Ты всех так изучаешь? И что, прокатывает?

— С большинством людей — да. Не со всеми. Чем выше положение, тем лучше фигурант владеет собой. Например, с твоим генералом или с господином Сквозняковым не прокатило.

Миша достал флягу с коньяком, поставил на круглый столик. Налил в большой колпачок и подал Игорю:

— Выпей напоследок. Когда ещё удастся.

Тот окрысился:

— Губу не раскатывай, комиссар! Убери свою клоповую настойку! Увидишь, как меня под залог выпустят. Или домой, с браслетом на ноге.

— И всё-таки выпьем, — решил Миша, опрокинул в себя стопку, тут же налил и передал мне. — Ты, Серёга, когда бахнул вчера вечером, мол, дело сегодня раскроем, я, скрывать не буду, подумал: ну и пижон! А на самом деле, мужик сказал — мужик сделал.

— Так не раскрыто ещё дело, — возразил я. — Впереди, кстати, целый день.

— А успеешь?

— Некогда мне рассусоливать, у меня теплицы горят, и грядки поливать надо.

— А также контейнер искать, — подмигнул мне майор. — Если узнаешь, что они в них возят, в этих чудо-кейсах, поделишься?

— Если генерал разрешит. Или Десница короля Салова. В зависимости от того, кому ты на самом деле служишь.

— Я служу России, — сказал Брежнев серьёзно.

И я поверил.

— Пить-то будешь? — спросил он.

— С утра не пью. Да и за рулём. Ксиву-то вы мне не выдали.

Рудаков опять сидел понурый, поникший. Больше не участвовал в разговоре. Лишь когда Михаил завинтил флягу и закрыл её колпачком, собираясь покидать беседку, он произнёс дребезжащим голосом:

— Ребята, застрелите меня.

Не знаю, может и вправду на него отчаяние накатило. А может, играл на публику. Моя чуйка на эту мелодраму не включилась, без разницы мне было.

— Нет вопросов, — ответил Миша деловито. — Ты побеги, а я тебя — при попытке к бегству.

Рудаков молчал, страдальчески наморщив лоб. Мы подождали минуту, но он так и не побежал.

Наверное, оно и к лучшему, потому что я точно видел: Миша бы его застрелил.

* * *

На обратном пути я вызвал Искандера, назначил встречу и попросил, чтобы он взял с собой ноутбук. На всякий случай уточнил, есть ли у него программы работы с видеозаписями. Всё есть, ответил он.

Встретились. Я объяснил задачу: обработать видео с квартиры Арбуза. Замазать моё лицо, а лучше голову целиком, так, чтобы человека невозможно было опознать, а запись — восстановить. «В постельной сцене?» — невозмутимо уточнил молодой человек. Везде, сказал я. Меня там не было. И тебя, кстати, тоже. Ты ведь тоже под камеры попал? Разберись.

Искандер сказал:

— Я вам ещё в той квартире, у пульта, когда увидел запись, хотел предложить отредактировать некоторые нюансы, но мы очень торопились. Тем более вы диск забрали.

Диск с квартиры Арбуза был у меня с собой. Я отдал его Искандеру и принялся ждать. Он работал, сидя рядом на пассажирском сиденье. А я почти сразу задремал, да так крепко, что Искандеру пришлось меня будить, когда заверещал мой телефон.

— Пёс? — услышал я лишённый эмоций голос.

— Вша? — откликнулся я.

Всё-таки человеку со столь говорящей фамилией непросто, даже мусора не назвать безнаказанно псом, обязательно подколет в ответ. А пришить за это — руки не дотянутся.

— Вошь, а не вша, — поправил он.

— Внимательно слушаю.

— Сказали, будь в десять у метро «Волжская». Тебя подберут.

— Утра?

— Утра. Просили передать, если позовёшь кого-то из своих, обе девчонки сдохнут.

— Обе? — растерялся я.

Он отключился.

Обе… Кто вторая? Растерянность длилась только мгновение. Я посмотрел на часы: Юля, наверное, собиралась на службу. Надеюсь, ещё не уехала. Я позвонил ей — попросить, чтоб сегодня сидела дома. Никто не ответил. Гудки проходили, реакции не было. Может, не слышит? Может, она уже на улице, а в транспорте шумно?

Почему я не звонил ей раньше, идиот?!! Думал, спит, не хотел будить…

— Сделано, — доложил Искандер. — Здесь отредактированная запись. — Он отдал мне две флэшки. — Одинаковые.

— Отлично. Теперь надо бы что-то придумать с диском…

— Чего думать? Уничтожить, — сказал Искандер… и вдруг достал из сумки переносную электродрель.

Зачем?

— Всё предусмотрено, — добавил он.

Пока мой верный помощник высверливал жёсткий диск, превращая сложное устройство в хлам, я пилил и кромсал себя сам.

Почему я не позвонил Юле? На хрена трепался с Брежневым и Рудаковым?

Почему я не поехал к ней сразу?

* * *

Я прибыл не в десять, а в девять, на час раньше назначенного. И не к метро, как требовал Вошь, а в Кузьминский лесопарк, на Кленовую аллею.

К тому особняку, который на фото узнала Юля.

Въезд на аллею и правда охранялся, шлагбаум был закрыт, поэтому я не стал ломиться на своём УАЗе, как носорог, сметая преграды и людей (хотя было такое искушение, чего уж там). Я культурно оставил внедорожник за пределами лесопарка, а сам прошёл ногами, заодно всё внимательно осматривая.

Подходы непосредственно к дому тоже охранялись, по периметру была сооружена стальная ограда, но не очень высокая, не надо было подпрыгивать, чтобы разглядеть архитектурные красоты. Мало того, с какого-то момента во мне возникла уверенность, что меня заметили (техническими средствами) и негласно сопровождают, ничего не предпринимая только потому, что я веду себя пассивно.

Дом цвета слоновой кости расположился фактически в лесочке, обнаружить его можно было, только забредя сюда в качестве праздношатающегося путника. Необычная архитектура, каменный оштукатуренный низ (весь первый этаж), деревянный верх (второй этаж плюс мансарда и башенка); всё это когда-то было дачей, потом разными казёнными учреждениями, а теперь вот — снова дача, уже в границах Москвы.

Я прошёл вдоль ограды и вышел к воротам.

Висела вывеска: «Лаборатория изучения садово-паркового хозяйства г. Москвы». Вывеска новая, краска ещё не высохла, фигурально выражаясь. Легендируются, значит. Чтоб не приставали, не трогали, не любопытствовали. Какая, к свиньям, лаборатория! Вооружённая охрана за чем здесь следит, за ящиками с рассадой и пинцетами для пикировки?

Ворота отъехали без моего звонка или какой другой просьбы впустить. Приглашают! Я вошёл. Маленький двор был захламлён шкафами, сервантами, старыми креслами. А вот и комод — очень модная в шестидесятых годах вещь. Всё выглядело, как единый комплект, в таких случаях вещи обычно дорого стоят. Неужели — на выброс? То, что обычно вывозят из домов, когда делают ремонт или переезжают… В данном случае, видимо, въехали. Причём недавно (судя по вывеске).

Выставив пыльное нутро, лежал на боку стол для бильярда. Тоже выкинули? Он-то в чем провинился? Я проследовал мимо изгнанного стола, поднялся по ступенькам. Швейцар в хаки и берцах открыл передо мной дверь…

— Не ждали вас, не ждали! — встретил меня дружелюбный голос.

Высокий импозантный мужчина моих примерно лет, в спортивном костюме и в явно неплохой спортивной форме, поднялся мне навстречу с одного из диванов, украшающих холл.

Костюм от «Найка», если верить фирменному значку. И, думается, это был настоящий «Найк», а не турецкий фальшак.

— Да бросьте, ждали вы меня. — Я улыбнулся в ответ максимально любезно. — Вы давно заметили, что я здесь.

— Ждали, что вас привезут от метро «Волжская» с плотно завязанными глазами. А вы сами изволили. Уважаю. Достойный противник. Может, попозже в шахматишки распишем, если не будете против… ну это и впрямь попозже. Прежде всего — долг гостеприимства.

Хозяин особняка сделал знак окружившим меня мордоворотам и добавил — уже им:

— Позвоните Вше, пусть возвращается.

— Один?

— Ну конечно, с группой! Чего им там высиживать? Объект — вот он, уже в логове. — Человек в спортивном костюме издал смешок, больше похожий на кашель.

Чрезвычайно странное чувство охватило меня, едва я увидел этого господина, а точнее, когда он стал словесные кружева передо мною выплетать. Я узнавал его и одновременно не узнавал; казалось, вот-вот из памяти выплывет имя, я толкался в этот барьер — и разбивался. Мучительное было чувство — с каждой секундой всё мучительнее. Я лихорадочно перебирал в памяти членов «банды чемпионов», которые хоть раз попадали в поле моего зрения… нет, никто не подходил.

Долг гостеприимства, в понятиях хозяина, заключался в том, что меня обыскали. И вручную, и с помощью датчиков. Вытащили телефоны и всё прочее из карманов. Оружия у меня не было, не видел в нём смысла, знал, что так примерно всё и будет. «Макаров» я оставил в машине. Оружием, буде оно мне понадобится, я собирался разжиться на месте, и его вокруг оказалось полным-полно! У охранников в основном были шокеры (как обычные, так и тазеры) и травматы, а у парочки, очевидно, самых доверенных, висело и боевое. Только руку протяни — оно твоё. Я машинально примеривался, прикидывал, как буду это делать… Ситуация, по мне, была патовой, так что избежать боестолкновения вряд ли удастся, а значит, пукалку придётся одалживать. Но пока всё было культурно.

Один из тех, кто учинял обыск, показал хозяину на пуговицу у меня на пиджаке.

— Видеокамера, — сказал он максимально лапидарно.

Затем с меня сняли пиджак и показали лацкан:

— Здесь вшит микрофон.

Я пришёл в пиджаке, да. Хотя надеваю что-то официальное в редчайших случаях. Последний раз это было, кажется, когда я проставлялся в ресторане по случаю подполковника. Так что сегодня я принарядился вовсе не из уважения к приглашающей стороне, тем более этот предмет одежды был не мой. Один человек дал напрокат. «Заряженный» пиджак — испытанное во многих делах средство, можно сказать, боевой товарищ. Пуговицы совершенно одинаковые с виду, лишь одна такая хитрая, с телеглазом. Даже жаль, что меня раскололи вот так сразу…

В рубашке, без «разгрузки», я чувствовал себя как будто голым. Впрочем, и «разгрузку» брать не было смысла, точно так же оставили бы голым.

Хозяин пренебрежительно махнул рукой:

— Ничего отрывать не надо, камеру только залепите. — Затем мне: — Видите ли, гражданин Ушаков, отсюда невозможна передача никакого сигнала. Глушим-с. Бережёмся от таких вот сюрпризов. Кроме того, иногда приходят гости, которых сканировать не то что неловко — опасно, обидятся. Иногда, конечно, глушилку выключаем, но только в случае надобности. Сейчас не тот случай, вы согласны?

— Важных гостей могли бы сканировать на расстоянии, тайком, — сказал я, вспомнив свою встречу с генералом Иваном Ивановичем.

— Да-да, — оживился хозяин дома, — уже заказали такую технику. Достать непросто, штучное производство, и лаборатории под контролем государства…

— У него флэшка, — сказал холуй.

— Да? И что на флэшке, господин Ушаков?

— Запись, как был убит Арбуз.

— А я знаю, как он был убит, Вошь мне отчитался обо всём. Вошь действовал по моему приказу. Но всё равно благодарю за хлопоты, посмотрю с любопытством.

Меня отпустили, вернув пиджак. Пуговицу с объективом намазали каким-то клеем, который сразу загустел. А так — как приказано, ничего не оторвали. Очаг, бля, культуры.

Едва я сделал шаг, хозяин резко подался назад и словно голосовой регистр переключил:

— Ко мне не подходить! Держать дистанцию. У моих людей приказ стрелять не задумываясь. Если кончат вас случайно, никого ругать не стану.

— Да нужны вы мне, — сказал я брезгливо. — Было бы к кому подходить — подошёл бы. Покажите, куда здесь уйти подальше. — Я зажал рот, имитируя рвотный рефлекс.

Хозяин изобразил нечто похожее на хохот, ничуть не обидевшись. Показал на секунду волчий оскал и опять превратился в сущего агнца.

Этот его смех… Чёрт, что за наваждение! Деланое, абсолютно пластмассовое веселье. Человек смеяться не умеет, но раз за разом пытается. Слышал я ведь, впитывал в себя эти звуки… когда? Где?

Холл выполнял функции и парадной гостиной. Помещение было просторное, с высоким куполообразным потолком. На второй этаж вела деревянная лестница. Влево и вправо уходил коридор, а куда-то вглубь вели закрытые двери. Была и печка — голландская, до потолка, в виде шестигранного столба, встроенного в угол, облицованная изразцами. В голландских печах еду не приготовишь, одежду не просушишь, это просто штуковина для обогрева. Вверху от неё ответвлялись воздуховоды, которые потом, на крыше, превращались в трубы…

— Будьте благоразумны, этого достаточно, — сказал хозяин. — А знаете, что? Уж простите великодушно, мы всё-таки завяжем вам руки, чтоб никого не искушать. Ваша знаменитая непредсказуемость достойна серьёзного к себе отношения… Баян! — скомандовал он.

Так вот ты какой, Баян, подумал я, разглядывая типичного с виду кавказца. По словам Шпунтика — чемпион Дагестана за какой-то лохматый год. То ли по борьбе, то ли по боксу. Ну, это мы, придёт время, проверим.

Баян вытащил пушку и наставил на меня для страховки (ох уж эта моя непредсказуемость, как её здесь боятся); двое, повинуясь команде, заломили мне назад руки и скрутили запястья шнуром миллиметров пять в диаметре.

— Бляха-муха, во всём доме нет наручников, — еле слышно прошептал Баян.

Хозяин услышал и прокомментировал, словно извиняясь:

— Недавно эту усадьбу приобрели, ещё переезжаем.

— Франкенштейн подыскал? — небрежно вбросил я.

— Да, он вариантов пять нашёл, хотел, чтоб нам с ним комфортно было. Но этот вариант — просто мечта! Рядом с кладбищем, с НАШИМ кладбищем… У нас тут башенка есть астрономическая, если с неё в хорошую оптику смотреть, можно увидеть могилы.

— Чьи могилы?

— Не все, к сожалению. Могилу вашей жены нельзя, деревья мешают… Я вижу, вы меня до сих пор не узнаёте, — констатировал он, донельзя довольный. — Это великолепно.

— Вы Рефери, — пожал я плечами.

— Да, прилепил ко мне такую погремуху один из финансовых тузов, не помню, когда. Я не возражал. Но! Вы-то меня не узнали! (Он сочно выделил это «вы».) Я всё гадал, узнаете или нет? Оказалось — нет!!! И пока это самая радостная на сегодня новость.

Он болтал просто невыносимо, слова хлестали из него, как из пробитого водопроводного крана. Считанные минуты прошли, а я уже устал от этого павлина. Возможно, он и сам это понимал. Но зачем нужно было рисоваться передо мной? Какой скрытый мотив?

— Есть и другие радостные? — спросил я.

— Конечно! — возликовал Рефери. — Я даже с них и начну. Пойдёмте, покажу.

И мы пошли — по коридору налево, свернули в комнату с пустыми стеллажами, попали в новый коридор, — и дальше, дальше, дальше… Кто ж ты такой, думал я, разглядывая подвижную спину этого ублюдка. Я должен был его узнать — и не смог. Да что ж с моим мозгом? Вроде в последнее время по нему не били, хотя в молодости всякое бывало. Состарился?

— Дом условно разделён на три блока, — попутно объяснял мне хозяин. — Когда-то, во времена лабораторий и других казённых учреждений, весь второй этаж и противоположное крыло были отданы специалистам, для работы. Сейчас это место для гостей, там спальни, много спален, а также мой кабинет, другие домашние помещения. Ну а мы направляемся в левое, хозяйственное крыло. Здесь помещения для прислуги, нынче — для охраны, есть кухня с отдельным входом, столовая, котельная. Есть и совсем неожиданные помещения, например, комната для лыж… Впрочем, путешествие закончилось.

Мы стояли в глухой части дома, в низком и тесном коридоре, перед дверью, обитой железными полосками, изрядно порченными ржой.

— Раньше там мыли кареты и повозки. А сейчас… Давайте посмотрим?

Как будто Рефери требовалось чьё-то согласие. Он вдавил дверь внутрь (она ушла со скрипом), вошёл первым, а его холуи сзади меня тупо втолкнули.

И я застыл на пороге, как электричеством пронзённый. Превратился в столб волей злого колдуна.

Было здесь отчего оторопеть. И злой колдун был — высокий, плотный, в спортивном костюме от «Найка». Он горделиво обвёл пространство рукой: дескать, полюбуйтесь на мои достижения.

Белые крашеные стены, побелённый потолок. Вместо дальней стены — ворота, через которые сюда когда-то въезжали кареты; они наглухо стянуты цепями, фактически это тоже стена. Каменный пол оборудован стоками для вывода грязной воды. Когда-то — для воды. Сейчас, понятное дело, отсюда вымывали не просто воду… К полу привинчены два стальных кресла с высокими спинками. В точно таком и сидела связанная Викторина на той фотке, которую показывал мне Вошь.

В данный момент Вика не сидела ни в каком кресле, она была свободна, деловито перемещалась по комнате, чем-то занятая. В голубом рабочем халате. Связаны были другие люди, сразу двое: Шпунтик и… Юлия.

Оба раздеты догола. По всему телу торчат иголки для внутривенных инъекций, из которых потихоньку сочится кровь. Оба пленника поразительно похожи на новогодние ёлочки, все такие радостно капающие, разукрашенные красным.

Впрочем, из Шпунтика почти не текло. Шпунтик был крайне плох, упал бы набок, если б не ремни. Его кожа, пергаментного жёлтого цвета, обтягивала череп, рёбра, таз. Если инженер ещё и не отъехал, то уже отъезжал безвозвратно, это точно.

Юля была ещё свежа, видно, что боролась с паникой. Жертвы были обездвижены не наглухо, существовали маленькие степени свободы. Видимо, специально. Разные люди, медленно угасая, себя ведут по-разному. Маньяку интересно на это смотреть.

Поскольку жертвы трепыхались, то иглы двигались вместе с ними, иногда выскакивая из вен или даже падая на пол. Вика хлопотала вокруг, поправляя, поднимая, вставляя заново.

На треноге стояла видеокамера, снимая всё это великолепие (я отметил сей факт).

— Хорошо выглядишь, — сказал я Юле. Думал, подбодрить, поддержать шуткой.

Она спросила в ужасе:

— Ты с ними?

— Не сходи с ума, — сказал я ей. — Пока нет причин сходить с ума. Я такой же пленник. Но мы скоро уберёмся отсюда, наберись терпения.

— Я подсчитала, — сказала мне Юля, стараясь выглядеть спокойной. — Если терять кровь такими темпами, то мне осталось от сорока минут до часа. Но необратимые изменения начнутся раньше.

— Грамотный врач, — одобрительно заметил Рефери, впервые подав голос за время этого эпизода. Очевидно, наблюдал за всеми нами, получая удовольствие. Но в особенности — за мной.

— Зачем раздели? — спросил я его. — Любите подглядывать? Сходите в женскую баню.

— Кровь на одежде не вдохновляет. Грязно, неряшливо, и на кровь, собственно, не похоже. Вы меня понимаете? Зато на розовой коже, да алые потёки, — высшая степень красоты и совершенства! И вообще, человек должен умирать голым.

— Вы маньяк?

— Ну, если бог маньяк, то пусть и я маньяк.

— Пьеро? — уточнил я.

— Слышал эту глупую кличку. Знаешь, кто был настоящий Пьеро? (Он не заметил, как перешёл на «ты».) Твой друг Франкенштейн! Фокус с иглами для капельниц — его ноу-хау. Теперь вахту отца приняла Викторина. (Рефери нежно провёл рукой по спине женщины в голубом, сверху вниз.)

— Вика, — позвал я её, — что с тобой? Ты соображаешь, что творишь?

— Именно творит! — возгласил маньяк. — Какое ты точное слово нашёл. Она тоже хороший медик, как и её отец. Высококлассная процедурная сестра. Отлично справляется, удачная замена.

— Вика, либо он тебя убьёт, как опасного свидетеля, либо наши тебя посадят. Тебе угрожали? Ты у него в плену? На игле сидишь? Что?

Вика молчала, ни разу на меня не посмотрев. Рефери улыбался.

— Зачем угрожать? Достаточно было показать ей одну-единственную видеозапись. Чтоб до неё дошло, КТО убил её гениального отца. Что касается привычки менять сознание с помощью химии, то это больше не требуется. Она решительно бросила пить, чем её отец обязательно бы гордился.

— Рефери сообщил тебе, что коллекцию вынес Рудаков? — спросил я. Вика остановилась и наконец посмотрела на меня. — А, таки скрыл! Хотя знал это с самого начала, со дня убийства. Ты, наследница, могла получить свои богатства давным-давно. А теперь, если выживешь и попадёшь в МУР, никаких гарантий.

— Вы врёте, — ответила она злобно. — И про Игоря тоже.

— Ещё убедишься. Чем позже, чем хуже для тебя. Рефери, зачем тебе эта дурочка? Франкенштейн на вахте стоял, это я понимаю, великий патологоанатом. Но вот ты убиваешь другого патологоанатома высочайшей квалификации. Может, разумнее использовать её как-то по-другому, поближе к ценной специальности? Ты вообще спрашивал её (показал я на Юлю), нравится ли ей безнаказанность и абсолютная власть над чужими телами?

— Можешь финтить, сколько хочешь, не поведусь. Меня это даже возбуждает. Но Франкенштейн придал моей жизни… форму, что ли? До него было как-то всё неопрятно, несовершенно, неинтеллигентно. Самому иногда противно. Да и проблему утилизации трупов он превратил в самостоятельный источник удовольствия.

— Уж с этим-то Юлия Адамовна справилась бы на раз. С утилизацией.

— Ну хорошо, обговорим этот вопрос после того, как покончим с главным.

— Вы интеллигент, Рефери?

— Разумеется, да. Сейчас это очевидно любому, кто меня знает. Но и раньше я был интеллигентным человеком, в том числе, когда возглавлял «банду чемпионов».

Вот оно!

Плотину прорвало!

— Бассурманов, — сказал я…

Очевидно, что-то случилось с моим лицом, потому что он отскочил к дальней стене, к крану со шлангом, и крикнул:

— Вытащите его!

Меня плотно подхватили под руки. Да я и не сопротивлялся. И глупостей бы делать не стал, пока Юля восседает на этом смертном троне, истекая кровью. Рефери, а вернее, Босс, между тем раздавал указания.

Вике:

— Милая, убери пяток иголок. Уменьшим интенсивность, а то, боюсь, прекрасная дама и впрямь через сорок минут откинет копыта. Нам это совсем не нужно.

Холуям:

— Дохлятину вытащите — и на пластик (имея в виду Шпунтика).

В комнате очень кстати был установлен секционный стол с пластиковой столешницей, а в стеклянном шкафу лежали инструменты. Очень скоро обескровленный труп перекочевал из кресла на стол, — бледный, жёлтый, сдувшийся…

…Снова мы передислоцировались в парадную гостиную. Двигались молча. Я переваривал новый расклад, а что творилось в желудке хозяина дома, мне было накласть. Да и шёл он теперь сзади, не решался подставлять спину. Мысль моя циклилась, и думал я о том, что Рефери, получается, это Босс. А Босс — это Рефери. И наоборот…

Уже в зале он с удовлетворением произнёс:

— Сильно я изменился, не так ли?

— Как это может быть? Ты же был жирный, как пи́нгвин в утёсах.

Бассурманов объяснил: сделал пластику лица и голосовых связок, начал соблюдать строжайшую диету. В итоге — похудел, потом постройнел. Усиленно занялся физкультурой. Согласись, смешно было (сказал он мне по-приятельски) — собрать вокруг себя не просто спортсменов, а лучших, мастеров, и самому при этом быть отвратительной размазнёй, раскормленным слизнем. Твоя силовая акция сильно на меня повлияла, закончил он. Остро захотелось жить, никогда раньше так не хотелось, да и не думал я раньше, что МОЯ жизнь может взять и кончиться…

Спрашивая Босса, как это может быть, я имел в виду совсем другое. Каким образом он остался жив? Что за чертовщина вынула его из объятий смерти? Я ж ему башку прострелил… Но тут вспомнил подробности той моей операции по уничтожению верхушки банды. Вспомнил в подробностях, что мне говорил толстяк, так потрясающе похожий на Босса, перед финальным выстрелом: «Вам нужен не я… Подождите, я всё объясню…» И ответ на вопрос «что за чертовщина» стал не нужен.

Никакой мистики.

Двойник!

Не допёр я тогда, что такое возможно, не хватило оперативной информации. Ни одного доноса насчёт двойника не было, ни самого завалящего слушка! Как тут догадаешься? Простой ведь бандит, как всем казалось. Наглый без меры, беспредельный, но обычный… Не простой, не обычный. Серийный маньяк-убийца. Кто ж знал? У них, у психопатов, особый склад ума, и совершенно особая паранойя в отношении личной безопасности. Так что создать себе двойника было для Артура Артуровича более чем естественно. В результате он — Рефери, а я — дурак.

Это не имело никакой ценности, скорее вред, и не предусматривало никакого расчёта, но я сказал Бассурманову:

— Всем ничтожествам хочется жить, это их главное и единственное желание. Все остальные причуды и бзики, скрашивающие вашу скуку и вашу чёрную бессмысленность, — бегство от страха смерти. Убивая других, извергая вонючую сперму на чужие трупы, вы спасаетесь от беспросветности всего на свете, но это предел для вас, ничтожеств. «Интеллигент!» Ха-ха. Вся ваша жизнь — животный страх подохнуть, потому что вы и есть животные.

— Как ты меня назвал?

— Ничтожество. А как ещё назвать недочеловека, этот генетический хабарик, который убивает детей?

— Каких детей, что ты мелешь, ментура!

— Моего младшего сына ты зачем убил? Из-за своей высокородной интеллигентности?

— Ах вот ты о чём. Ребёнок убит, чтобы наказать мать. Нет для матери худшего наказания. Даже то, что я потом из ней кубики нарезал — не то. Или она не заслужила кары?

— «Не то» ему… Не удовлетворился, бедняжка? Не смог? Социопатическая импотенция? Ну, не дано удовлетвориться так не дано. Это моя жена покарала тебя, насильника, тем, что ты не утешился. Иначе не гонялся бы ты за мной по пятам с идиотскими намёками и знаками внимания.

— Ты зря меня разозлил, Ушаков. Я как раз решал, что с тобой делать, жалко было тебя закапывать, что-то из моей жизни ушло бы. Ей-богу, я испытывал к тебе искреннюю симпатию.

— Искренняя симпатия психопата? Ну-ну. Цирк шапито, а не «Садово-парковая лаборатория».

Босс-Рефери выцедил:

— Ты закончишь точно так же, как твоя шлюха. Я вас рядом посажу. И буду смотреть, как вы трогательно прощаетесь.

— И при этом дрочить, — покивал я. — Ты, кстати, дрочишь с одной руки или с двух? Или второй рукой тебе дрочил Франкенштейн? Он, кстати, рядом был, когда ты пытался ублажить себя, расчленяя мою жену на части?

— Франкенштейн? Рядом? С какого перепугу!

— Ну так ведь это он притащил тебе весть, что нашёл девочку, которая забила до смерти твоего крутого папашу…

Что-то я не то ляпнул. Вообще-то я специально злил Бассурманова, провоцируя его сломать заранее обдуманный план и начать совершать необдуманные поступки. Но тут он вдруг обрадовался, аж зарумянился от предвкушения чего-то приятного.

— Ты думаешь, это твой лучший друг навёл меня на твою Лену?

— А кто ж? Он всех предал. Меня, когда закрутил роман с моей женой. Свою любовницу, когда отдал её тебе на съеденье. Систему, в которой работал, когда стал «кротом». Страну, которой присягал. Даже тебя, Артур, он предал, украв цифровой ключ от твоего контейнера.

— Про контейнер будет отдельный разговор, и очень скоро, — сказал Босс, совершенно уже успокоившись. — Но насчёт своей жены ты, оказывается, не в курсе, Полкан, не в теме. Промазал ты. Я, пожалуй, дам тебе возможность ещё поговорить с Викториной, пусть она сама расскажет тебе, как было дело.

— Какое «дело»?

— Как она расковыряла плинтус в своей комнате и пробила дырочку в отцовскую комнату, — из чистого любопытства. Ещё когда девочкой была. Дырочка оказалась у отца под диваном, не заметишь. Как подслушивала все его разговоры, как узнала, чем они занимаются с твоей женой, когда ты мотаешься в командировки на Кавказ. Вроде даже придумала способ заснять их, и показала фото твоему сыну…

— Не так было.

— Да плевать. Главное, она в том числе подслушивала их любовную болтовню. Особенно ей запомнился случай из молодости твоей жены, который парочка каждую встречу обсуждала и мусолила. Про то, как гандбол однажды спас ей жизнь. Как она укокошила какого-то «Босса». Твоя Лена всё удивлялась: надо ж случиться такому совпадению, её муж-мент ловит сына того самого борова, который хотел её в молодости изнасиловать, и которого она прикончила. Не знала простодушная Викторина, что очень скоро совпадения продолжатся! Теперь уже твой старший изнасилует Вику. Простить ему это? Ни за что! Зная про нашу с Радиком дружбу — а Вика это знала, — найти меня было несложно, достаточно было назвать себя, и её доставили с комфортом ко мне в кабинет. Где она и поведала все грязные тайны твоей жены. Умница-девочка…

Я слушал эти самодовольные излияния и немного плыл. Получается, не Франкенштейн навёл бандита на Лену? Его дочь? Его драгоценная девочка, его ягодка, которой моя жена в раннем детстве заменяла умершую мать, и которую я потом учил приёмам самообороны?

Или психопат врёт? Играет в жестокие игры с попавшим в клетку котом?

— Почему Радик скрывал от тебя такую важную вещь? — спросил я.

— Вот-вот, я тоже сначала сердился. А потом увидел, как он плачет, когда я провёл его по спортзалу с анатомическими экспонатами. Он впервые плакал, это было так смешно. Франкенштейн не плакал, даже когда его жена умерла. А тут, из-за чужой бабы… Ну я его прямо спросил: почему скрывал? Знаешь же, как сильно я хотел найти эту гадину. Он честно ответил: пока Лена расставляла перед ним ноги — ничего бы мне не рассказал. И я его понял. Люди слабы, Ушаков. Боссы сильны.

Было очевидно, что он тоже пытается вывести меня из равновесия, и потому я не вёлся. Главным было другое — то, ради чего я по доброй воле отправился в эту ловушку.

Информация.

— Тем более дочь искупила все грехи отца, — закончил он. — Ну что, будешь вытрясать из Вики правду?

— Трясу только свежие яблоки. Эта — перезрела.

— Ну и прекрасно. Кажется, ещё нет десяти? Тогда займёмся наконец делом.

— А что у нас в десять? — невинно осведомился я, внутренне сжавшись.

Босс погрозил мне пальцем:

— На десять вы с товарищами офицерами назначили штурм моей крепости. С теми офицерами, которые подарили тебе этот винтажный пиджак с устаревшим оборудованием. Знаем, знаем.

Мы и правда с Мишей наметили начало операции на десять. Выстроили план, обсудили все детали (обкашляли, как говорят урки). Я просил час на сбор данных. Сейчас понимал, что часа мало. Но в комнате для убийств мучилась и надеялась Юля, так что на информацию мне было уже решительно плевать. Вытащить женщину и самому выбраться, если получится… И вдруг выясняется, что Босс (в ипостаси Рефери) — в курсе происходящего и нисколько не беспокоится!

— Пойдём ко мне в кабинет, — предложил он. — Эй, вы, не зевать! — гаркнул он на своих бугаёв-спортсменов. — Баян, сопровождаешь. Оружие наготове, это тебе не шпана из числа фанатов «Спартака». Помнишь, как вас заломали, когда вы встречали Шпунтика? Так вот, он учитель тех шустрых ребят.

Мы поднялись на второй этаж. Вход в помещение был сразу с лестничной площадки, а окна кабинета выходили вглубь участка. Я бы понаслаждался видом, если б не стрёмная ситуация.

На широком столе стоял включённый ноутбук — и… «чемодан», перевозимый тайными фельдъегерями. Предмет высоких технологий был очень похож на свои же фотографии — невозможно не узнать.

— Один из трёх, — показал хозяин кабинета на «чемодан», снял его со стола и поставил сбоку на пол. — Последний из оставшихся. Он нам пока не нужен. Посмотрим-ка лучше кино.

Босс подсветил ноутбук и запустил какой-то файл:

— Наслаждайся.

И я стал смотреть…

Не то чтобы происходившее на экране открыло мне что-то новое или, тем паче, обернулось неким откровением. Картину произошедшего в лофте, когда был убит и ограблен Франкенкштейн, я представлял себе уже вполне отчётливо. Знал, кто и что сделал. Знал — как, и даже — зачем. Но одно дело умозрительное знание, и другое — когда вот так видишь всё своими глазами.

— Ну и как мы будем это разруливать? — осведомился Босс.

— А чего разруливать? Запись отрывочная, неполная. Непонятно главное: был ли в кишечнике Франкенштейна цифровой ключ.

— В точку, подполковник. Вот потому-то я тебя до сих пор и не трогал. Непонятна была судьба ключа. Но вчера вечером кое-что случилось, кое-что, радикально меняющее ситуацию, и теперь совершенно ясно, что ключ всё-таки был проглочен Франкенштейном. А раз так, значит, пришло время использовать тебя как наживку. Ради чего, в конце концов, я выманивал тебя из твоего Дропездронска с Мухосранском?

— Про наживку — ещё вопрос, кто кого поймает. Но это просто к слову. Я не понимаю, Артурчик, откуда запись? Вся телеметрия в лофте была либо изъята, либо уничтожена. Ортис мне рассказывал, это капитан такой по части высоких технологий, что Радик, как сущий параноик, не только сохранял записи у себя квартире, но и отправлял их куда-то в интернет, в какое-то «облако». Так вот, те ребятки, которые навестили Радика, добрались даже до его «облака»! Всё в интернете потерли, подчистую.

— Ты так странно выражаешься, как будто не узнал в моём кино исполнителей главных ролей, — подметил Босс.

— Узнал, естественно.

— Да это и неважно. Твои «ребятки» не учли, что в старых видеокамерах, которыми Франкенштейн оборудовал лофт, была внутренняя память. Не на всех, только на двух, как ты видишь по записи. Хватало примерно на сутки. Мы информацию из этих камер изъяли, а память стёрли.

— Элементарно! — возвестил я голосом Ливанова.

Босс, не обращая больше на меня внимания, позвал своих помощников:

— Давайте-ка сюда его телефоны. Все, все! О, да их у него много… (Он говорил про мои мобилы, изъятые при обыске.) Ну-ка, ну-ка, посмотрим… (Рыскал в них, как свинья.) Вот этот, наверное, — решил он.

Правильно выбрал, сволочь. Именно тот секретный мобильник, по которому я связывался с Мариком и с Искандером. «Дедушкофон». Босс полез в список контактов, очевидно, выбирая (из двух), кому звонить. Выбрал. Подсел к столу, к компьютеру, вбил туда найденный телефонный номер. Надел гарнитуру. Ага, звонить обычным порядком посчитал рискованным, не хочет давать ни шанса тем, кто его ищет, решил, что через интернет безопаснее. Вероятно, кроме Винтика у него есть и другие хорошие компьютерщики, установившие ему хитрые программы…

Пока тянулась эта пауза, в кабинете произошло примечательное событие, которое никто кроме меня не уловил. Ещё войдя сюда, я заметил дверцу, ведущую, скорее всего, в комнату отдыха. У любого крупного начальника обязательно есть в кабинете такая фишка. Босс ведь любил себя считать и начальником, и крупным. Так вот, пока он изучал мои телефоны, дверца на мгновение приоткрылась и закрылась.

В комнате отдыха кто-то был. Сделаем зарубку, авось пригодится.

— Ты Марсель? — сказал Бассурманов в микрофон. — Отлично, я попал с первой попытки. Это Рефери, если ещё не понял. Надо бы вернуть украденное. Да-да, мы тоже не без греха и готовы вернуть всё, что взяли без спроса. Вернее, всех. Обменчик. Ты ведь, надеюсь, сообразил, как я узнал этот твой номер телефона? С ним полный порядок, как и с его новой женщиной, если, конечно, женщина представляет для вас интерес. Для вашего папы — точно представляет, я лично убедился… (Некоторое время Босс слушал.) Прежде всего, прямо сейчас, вы должны вернуть фотографию. Я говорю буквально: сей час, в течение часа. Один оборот минутной стрелки. Иначе обмен лишён смысла, и всё закончится скверно. Я понимаю, что Москва большая. Ну хорошо, плюс полчаса на форс-мажор и посещение туалета. Вскрытый вами кейс, если понравился, можете оставить себе на поиграть, но лучше его тоже вернуть, чтобы с отцом гарантированно было всё в порядке. Повторяю, сначала — фото. Прекратите рассылки, большие дяди и так поняли вашу крутизну. На всякий случай предупрежу вас, Марсель, хоть и уверен, что это лишнее. Если внезапно всплывёт лицевая сторона фотографии, будет плохо всем, но хуже всего — Сергею Михайловичу. У вас воображения не хватит, Марсель, насколько ему будет плохо.

(Какому Сергею Михайловичу, заторможенно подумал я. Ах да, это ж про меня…)

Опять Босс молчал в трубку. И снова заговорил:

— Обсудим условия обмена. Возле метро «Люблино» есть скверик, в нём ещё с другой стороны церквушка кирпичная. Я вам пришлю карту с отмеченной на ней уличной урной, куда вы должны будете бросить пакет с фотографией. Вот, посылаю… Получили? О’кей. Контейнер бросьте рядом с урной. Как только мы изымем пакет, и в нём окажется то, что надо, наши гости тут же уйдут, куда захотят. Поймите, мне нет никакого смысла держать их или устранять… Что?

Босс повернулся ко мне:

— Хочет услышать вас. Сейчас сделаем… (Он пощёлкал мышкой.) Можете говорить, Ушаков, он вас слышит.

Палец при этом держал на кнопке, не доверял мне. А раньше, удивился я. Если б я раньше заорал, Марик не услышал бы? Ох уж эта хитрая техника…

Заорал я теперь, выпалил одной строкой:

— Он серийный маньяк, всё равно меня убьёт, не верь!

Босс мгновенно что-то там отключил, укоризненно качая головой («Сергей, Михайлович, Сергей Михайлович…»), и продолжил разговор через гарнитуру:

— Нуте-с, я слушаю ваш вариант обмена. Понимаю, что мой для вас неприемлем, что вы не можете полагаться на мою добрую волю и всё такое…

И вдруг снял гарнитуру, бросил её на стол. Разговор вот так внезапно закончился. Был Артур непривычно озабочен, можно сказать, пребывал в недоумении.

— Согласился на мои условия, — сообщил он непонятно кому. Сам с собой, наверное, рассуждал. — Предупредил, что, если я обману, до места больше не доедет ни одна моя инкассаторская машина, вся система накроется. Похоже на блеф. С другой стороны, один-то раз у них прокатило… Но даже если не блеф, как он может верить мне на слово? К тому же, получится ли разломать мой бизнес, не получится ли — ещё бабка надвое сказала… Что-то тут не так. А? — Он задумчиво посмотрел на меня, словно ждал совета. Не дождался. И тогда распорядился: — Баян, разворачивай Вошь. Пусть обложат ту урну, которую мы вчера присмотрели. Если кто-то бросит туда пакет или что-нибудь похожее на пакет, стреляйте в него. Брать только живым. Курьер, скорее всего, будет на мотоцикле.

Босс встал, потянулся, хрустнув косточками, и изрёк, обращаясь ко всем:

— Ждём!

— Ты пытался похитить дочь Марика и Вики, чтобы шантажировать ею?

— Зачем такие слова? — укоризненно ответил он. — «Шантажировать». Фу…

— А какие надо?

— Влиять. Но с дочерью — да, не сработало. С тобой зато сработало.

Он типа засмеялся. Не умел, а снова и снова пытался. Наверное, зачем-то ему было нужно выглядеть, как человек. Психопаты вообще не смеются, это ведь проявление чувств, которых у них нет, и если из их ртов выскакивают похожие на смех звуки — это всегда фальсификат.

— Ты присаживайся, Полкан. Поговорим, пока твоя пехота ждёт часа икс, — показал он рукой в сторону лесочка.

Меня силой усадили в кресло, надавив на плечи. Достали, уроды, я ж и так не сопротивлялся… пока. Вообще, мозг мой в постоянном режиме отслеживал момент, когда можно атаковать, и просчитывал варианты нейтрализации нескольких врагов. Этакая воображаемая драка — непосредственно перед схваткой кость в кость. Спецназ такие мысленные прикидки называет «партитурой». И происходил этот процесс в моей голове машинально, в автоматическом режиме. Однако я не лез на рожон. Во-первых, каждый из врагов был опасен, это видно, отборные ребята. Момент они мне не предоставляли, не отвлекались, располагались грамотно, страхуя друг друга. Босс их крепко накачал. Всегда четверо: Баян плюс трое. Во-вторых, я почему-то до сих пор не чувствовал реальной опасности, что было в высшей степени странно. Чуйка сбоила или что? (Впрочем, каждая капля крови, теряемая Юлей, словно по мне стекала — обжигающими кожу дорожками.) Наконец, в-третьих, — информация шла таким потоком, что только пасть подставляй и не захлебнись от жадности.

— Или в мастерскую спуститься, пока суть да дело? — вслух размышлял Босс. — Пустить тебе кровь потихонечку, очень-очень потихонечку, чтоб сутки-полторы лыжи не откидывал. Вика заодно потренируется…

— Какие лыжи летом, Артур? Ты здоров?

— Ладно, побазарить и здесь можно. — Он присел на стол, сдвинув ноутбук. — Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

— У тебя есть ребёнок, Артур. Сын. Сейчас уже взрослый.

— Ерунда, — бросил он, — у меня не может быть детей. Я проверялся на фертильность.

— Ты проверялся взрослым, так? А по молодости — кто знает, может у тебя с этим был порядок. Да, собственно, о чём разговор, если ребёнок появился на свет. Не знаю, всех ли ты своих девиц помнишь, которых по трассам да пустырям раскидал, но ту — должен помнить. Единственная, которая от тебя смогла сбежать. Татьяна Востокова. Ты успел её изнасиловать, язык ей отрезал, грудь, но тебя спугнули… Помнишь? В самом начале твоей карьеры, ещё в тысяча девятьсот восемьдесят пятом, как раз во время апрельского Пленума ЦК КПСС. Она от тебя забеременела, выносила дитя и в конце января восемьдесят шестого родила. Сама при родах умерла, не выдержала, слишком уж ты круто с ней обошёлся.

— Была такая, — неохотно согласился Босс. — Откуда информация? В «деле Пьеро» об этом ни слова, я читал.

— Информацию накопала Льдова. Факт рождения был скрыт в интересах ребёнка, самого его отправили в дом малютки, откуда и усыновили.

— Ты не врёшь, Полкан?

— И на хрена мне врать? Тем более данные на этого человека я тебе всё равно не дам.

— А то договоримся? Есть же чем поторговаться.

— В тебе что, отцовские чувства проснулись? — изумился я. — Да ни за что не поверю! Там взрослый молодой мужчина, какое вам дело друг до друга?

Как-то Бассурманов мелко засуетился, задвигался. Похоже, проняла его моя новость.

— И потом, что ты можешь мне предложить? Я ж тебе ни на копейку не доверяю. Кстати, ты минуту назад обещал выпустить из меня кровь. Можешь, конечно, пытать меня… во всяком случае, предпринять такую попытку…

— Могу и предпринять, — зло сказал он.

— Хотя… — задумался я вслух. — Есть одна вещь, которую страшно хочется понять. Кушать не могу, пока не узнаю секрет. Я ведь азартный, как и ты…

— Я не азартный, — проворчал он. — Только дураки бывают азартными. Ты спроси, вдруг я, хм, удовлетворю твоё любопытство.

— Что вы перевозите в контейнерах? Из-за чего сыр-бор?

— Опаньки! — воскликнул Босс. — Губа не дура!

— Да понимаешь, эти фантастические навороты (я показал на «чемодан» возле ножки стола), сто степеней защиты, невидимое покрытие, связь со спутниками, ДНК-идентификация, чуть ли не искусственный интеллект, все эти прелести — всего лишь в устройстве для перевозки документов! Мало того, контейнер охраняется вооружёнными людьми, отслеживается и тому подобное. Ради чего? Тот, кто пользуется такими штуковинами и покупает такие услуги, не просто не доверяет собственным сотрудникам. Что-то здесь гораздо большее, чем просто капиталы и деньги…

— Секрет яйца выеденного не стоит, — сказал Босс с каким-то даже сочувствием. — Я б тебе его раскрыл за так, в память о прошлом. Даже информацию о гипотетическом сыне не стал бы требовать взамен. Ты ведь наврал мне про сына, правда?

— Наврал, — кивнул я. — Востокова просто умерла. В психиатрической больнице.

— Наврал, мент. А я чуть было не повёлся… Практически повёлся… Да я не в обиде! Проблема в чужих ушах. — Он показал на своих молчаливых бодигардов. — При них — не могу говорить. И прогнать их не могу. Остаться с тобой один на один — самоубийство, ты и с завязанными руками — смертельное оружие.

— На самом деле нам ничего не мешает остаться наедине, — сказал я ему. — У вас в подвале моя Юля, и эти путы покрепче верёвок на руках. Ты хочешь убить ещё и Марселя. Но, выбирая между дорогой мне женщиной и сыном, давно отдалившемся от меня, ставшим чужим, превратившемся вдобавок в преступника, я выберу женщину. Теперь ты знаешь моё слабое место. Это во-первых. Во-вторых, если ты откроешь мне главную тайну буржуинов, я обещаю тебя не убивать. Вообще не трону. Клянусь честью офицера.

— Это как это?!! — оторопел бандит. — Кто кого обещает не трогать?

— Я — тебя. Ты знаешь, честь офицера для меня не пустой звук.

Он надолго замолчал, думая. Я буквально видел, как вьётся ниточка его мыслей. Слово офицера в исполнении Ушакова — серьёзная гарантия, все это знают и многие проверили на себе. Сейчас он беспомощен, но при том и сделать с ним ничего нельзя, пока не решится вопрос с его сыном. В какую сторону дело повернётся, предугадать или просчитать нельзя. В том числе с кремлёвскими силовиками, которые вот-вот проявят себя. Всякое возможно, в том числе провал. Или вопрос зависнет. Но чем больше времени получает в своё распоряжение Полкан, тем больше вероятность, что он подловит момент и устроит маленькую войну с неизвестным итогом. Вот тут-то и сыграет его слово чести… С другой стороны, если всё пройдёт по плану, то вообще никакого риска.

— На какое время ты гарантируешь мою неприкосновенность? — уточнил он у меня.

— Ну… сутки, начиная с текущей минуты.

— Год, — сказал он. — Начиная с текущей минуты. Если я проиграю, ты на год про меня забываешь.

— Договорились, Артур.

— Ещё одно условие. Пока я не проиграл, ты называешь меня Боссом.

Ух ты! Эк мужичка ущемило семнадцать лет назад! Величие его нонешнее, оказывается, только видимость, форс и понты…

— Ноу проблем, Босс.

— Всем выйти из кабинета! — распорядился он. — Стоять у двери. Если крикну — влетайте и мочите жабу.

Спортсмены-бодигарды организованно вышли. Последним — Баян. На долю секунды задержался, вопросительно глядя на хозяина и ожидая, не передумает ли тот… Не передумал.

— Ты знаешь, что скоро будет тендер по Верховцевскому месторождению?

— Аукцион, — подтвердил я. — Первого сентября.

— И кто в нём участвует?

— Основных игрока два — Ойло-Союз и Феднефть. Кто-то из них получит право пользования недрами.

— Остался последний шажок к секрету. Аукцион — штука непредсказуемая, цена может взлететь выше облаков. Как быть уважаемым компаниям, которые желают сэкономить свои миллиарды?

— Сговориться, конечно! Слушай, Ар… Босс, это всё понятно. И закрытость понятна, такие вещи только в тени делаются. Непонятна театральность, что ли, слова какие-то нелепые вокруг всего этого, вроде фотографии в чемодане. Задействовали серых фельдъегерей в твоём лице. Суть сговора — она в чём?

— Суть сговора простая: остаться должен кто-то один. Одна компания добровольно снимается с участия, вторая остаётся. Аукцион проходит без серьёзной конкуренции, вкуснейшее месторождение продаётся процентов на тридцать дешевле, чем могло бы. Победитель экономит бешеные бабки. Раньше такие вопросы, а это вопросы на миллиарды, без эксцессов не решались, особенно в девяностые. Ну, ты должен помнить, сколько трупов стоила каждая нефтяная дырка в земле, каждый участок леса, каждый карьер или шахта…

— Как они решают, кто отваливает, а кто остаётся? — перебил я его. Следовало поторапливаться, в любую секунду нам могли помешать.

— Играют, — ответил он с нескрываемым презрением.

— В каком смысле?

— В прямом. Месторождение поставлено на кон. Выиграл — забрал себе, проиграл — отвалил в сторону. Весь цимес, Ушаков, не в том факте, что они играют на недра, на металлургические комбинаты, на участки под застройку, а ВО ЧТО они играют!

— В шахматы? — отчаянно сострил я, уже зная, что сейчас мой рассудок подвергнется удару.

— Камень, ножницы, бумага.

Да. Мог бы я сказать, мол, всё время чувствовал, что дело нечисто, но не такое же дерьмо, ей-богу… «Камень-ножницы-бумага» решают, кто будет владеть страной? Почему бы и нет, если пешки с ладьями в результате остаются живы, а у офицеров полиции не прибавляется работы… Безумие засасывало. На секунду всё забылось — Марик, Юля, павианы с пушками, мои связанные руки…

— И какова технология игры?

— А вот тут и нужен я. То есть посредник с безупречной репутацией, а также с надлежащим уровнем технических средств, соответствующих важности момента. Понимаешь, Ушаков, сначала, лет двадцать назад, эти закулисные игры и впрямь были им нужны, чтобы выигрывать тендеры и лишать государство законных денег, вспомним старые добрые залоговые аукционы. Сейчас они играют из чистого азарта. Как пел какой-то патлатый, им нечего больше хотеть. Всё есть. Новое месторождение? Ну, будет в обойме. Или не будет, какая разница. Но сыграть на него… Р-раз — и в жизни ненадолго появляется смысл.

— Зачем так сложно обставляться? Инкассация, начальники служб безопасности в качестве курьеров, чемоданы из фантастических романов… Встретились да выкинули знаки руками.

— Не понимаешь, — с удовольствием произнёс Босс. — Они видеть друг друга не могут. Не поверишь, но там ненависти больше, чем у тебя ко мне. А ещё они друг другу доверяют не больше, чем ты мне. Скорее, намного меньше.

— Что за фотографии?

— Я для них целую систему правил разработал. Возьмём для примера последнюю игру, которую твой сынок нам сломал. Первым ходил Салов из Феднефти. Мы сфотографировали его руку, сжатую в кулак, то есть «камень». Полароидом и только полароидом, не должно существовать лишних экземпляров. Два одинаковых снимка. Оба на обратной стороне подписаны лично Саловым и заверены его личной печатью, как гендиректора АО. Типа пробы «А» и «Б». Эти снимки мы отвезли в офис Ойло-Союза, господину Финкелю. Тот выкинул «ножницы», которые мы тоже сфотографировали, и сразу достали из контейнеров привезённые фото «кулака». «Кулак», естественно, бьёт «ножницы», таким образом, счёт стал один-ноль в пользу Салова. Следующий ход за Финкелем. Он сфотографировал свою руку с выкинутым знаком, расписался на обороте, поставил печати на обоих снимках, мы повезли их Салову со Сквозняковым, тут твой Марик и поломал игру. Играют до двух побед, максимально — три раунда. Теперь Салов беснуется, потому что он вёл в счёте и надеялся побить Финкеля. Финкель психует, что его ход станет известен руководству Феднефти.

— Ну, станет известен, и что? — спросил я. — Всё равно, как я понимаю, переигрывать придётся.

— Не скажи! Там у каждого целая группа психологов работает. Если саловские психологи узнают, как походил Финкель, пусть даже вхолостую, это поможет им с большой вероятностью предсказать его повторную попытку. Они все собирают друг на друга психологические досье, которые весьма и весьма проработаны. Поэтому Салов рвётся узнать, что ж там на лицевой стороне пропавшего полароида, а Финкель требует вернуть ему фото в девственном виде.

— И между ними — ты, — сказал я.

— Совершенно верно. А между мной и украденной фотографией — ты и твой отмороженный отпрыск.

— Это ты называешь кого-то отмороженным?

Я бы заржал, если б не было так тошно. Тайна раскрылась. Почти все тайны были раскрыты, и осталось мне теперь лишь узнать, чем в итоге история закончится. Кто жив останется, а кому — пыль грызть да на морковку снизу смотреть…

В кабинет постучали. Заглянул Баян:

— Босс, к тебе пришли. Какой-то Брежнев.

Вот и началась движуха. Схлынуло болезненное оцепенение, я словно из морока вырвался. Ну, теперь глядите, граждане бандиты!

— Шагай, Ушаков, поучаствуешь, — сказал Бассурманов, предлагая мне жестом идти вперёд.

Миша стоял в вольной позе у входа и широко улыбался.

— Босс, он не хочет сдать свой шпалер, — обиженно доложил охранник.

— Табельное не имею права отдавать в посторонние руки, — пояснил Миша. — А вы не режимное учреждение, чтобы требовать от офицеров разоружаться.

— Пропустите его, человек при исполнении, — распорядился Босс.

— Отвлеку тебя на секунду, — негромко сказал я ему.

— Чего тебе?

— Майор Брежнев, как и один суровый генерал из ФСО, начальник Брежнева, до сих пор не знают, кто такой Рефери, — совсем уж прошептал я. — Но страшно хотят узнать. Тайна сия велика есть. Я сейчас крикну, что ты — Артур Бассурманов, и нет тайны. Другой вариант: ты немедленно звонишь Вике и приказываешь ей снять с Юли все иглы. И тогда я молчу.

Он глянул бешеным глазом. Застрелить меня на глазах Михаила он не мог, а крикнуть — секундное дело. Застрелить Михаила он не мог в принципе, по крайней мере не здесь. Он достал телефон:

— Викуля? Дай нашей гостье передышку. Да. Вытащи все до единой. Я сказал — все!

— Дай поговорю. — Он поднёс к моему уху аппарат. — Вика?

— Слушаю, — ответил знакомый голос.

— Это Ушаков. Ты не просто выполнишь приказ Артура Артуровича, но и обработаешь пациентке каждую ранку. Сейчас он подтвердит.

— Делай, — сказал Босс и отключился.

Похоже, хозяин усадьбы окончательно перестал опасаться внезапного нападения с моей стороны. То ли реально поверил моему обещанию, то ли вся ситуация, как ему казалось, была под контролем. И появление майора только добавило ему спокойствия. Это было крайне странно.

— Что за секреты от народа? — весело спросил подошедший Брежнев. Он внимательно осмотрел мои руки, стянутые верёвкой, и поднял брови. — Уважаемый Рефери, как это понимать?

— Чего радуешься? — спросил я грубо. — Обосрались по полной.

— Это как? — опешил майор.

— Операция подготовлена отвратительно. Например, здесь мощная глушилка.

— Теперь знаю.

— А почему раньше не знали? Что вы за спецура, если такие вещи не сечёте с ходу? Почему ты сразу не явился, как понял, что связи нет? Чего выжидал?

— Мы ж договорились…

— Но обстоятельства-то изменились! И почему ты один, где штурмовая группа?!

— Товарищи офицеры, не ссорьтесь, — встрял Босс. — Глушилка — не проблема, отключу по первому требованию. Насчёт верёвки у нас с подполковником уговор, он пока не против. У вас какое-то дело ко мне, майор?

— У меня предложение, от которого вам трудно будет отказаться, — мгновенно переключился Брежнев.

Так-так, подумал я. Начинается дерьмо вроде игр в компромиссы, выгодные Системе. А ведь мы и вправду с ним договорились — сначала штурм, потом всякие предложения. Потому что заложники, обнаруженные в доме, всё оправдают, любые Мишины действия, а сигнал насчёт удерживаемых лиц мы оформим задним числом…

— С интересом выслушаю, — светски поклонился Босс, умело превратившийся в Рефери. — Пройдёмте-ка наверх, господа, в башенку. Там и сигнал есть, глушилка туда не дотягивает, и посторонних ушей нет с гарантией. Ушаков, вы с нами?

Зачем-то я ему понадобился. Всё развлекается, тварь, подумал я. Унизить кого-то — смысл жизни ничтожества. У него явно спрятан джокер в рукаве, и он хочет понаблюдать за реакцией врага. Но ведь я не против поприсутствовать, верно?

По главной лестнице мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору почти до торца, где пряталась винтовая лестница на крышу. Поднялись ещё выше — и вот мы на воздухе, на открытом всем ветрам пространстве. Деревья были практически под ногами, во все стороны открывались изумительные виды. Конёк в этом месте крыши был срезан, перед входом в башенку архитектор предусмотрел длинную площадку.

Охрану Босс оставил на винтовой лестнице.

Отсюда и вправду, если присмотреться, было видно Кузьминское кладбище. Наверное, Босс частенько наводил подзорную трубу на свою могилу. Подзорная труба стояла на треноге внутри башни… Через минуту мы тоже были внутри, и Миша произносил заготовленные слова. О том, что дом окружён, по-доброму из него не уйти, а силой прорываться — самоубийство; о том, что силовому сегменту государственного аппарата нет никакого резона разрушать работающие механизмы и, тем более, менять главного механика; таким образом, не существует альтернативы для сотрудничества между нами и вами, уважаемый Рефери. Вы продолжаете делать то, что умеете лучше всего — обслуживать промышленно-финансовую элиту в её довольно-таки экстравагантных запросах, — но под нашим контролем. Под разумным контролем. В детали мы обычно не вникаем, в частности не вмешиваемся, когда работаем с людьми такого уровня. Но без контроля, поймите, никак. То есть или мы договариваемся, или — штурм. Со всеми его неприятными издержками. Надеюсь, вы понимаете, о каких издержках речь. Ну и, само собой, вы отпускаете людей, ставших вашими гостями не по своей воле, а именно: Ушакова, Юлию Беленькую, и кого там ещё, Серёжа? А-а, дочь Франковского…

Бассурманов внимал этой речуге молча, при этом лёгкая ухмылочка трогала изредка его пухлые губы.

— Как же он выпустит Юлю, — сказал я Брежневу, — если она сейчас умирает.

— В каком смысле? — осёкся он.

— В буквальном. Умирает под камеру, этот маньяк снимает всё это увлекательное действо, чтобы потом пересматривать.

У Миши вытянулось лицо.

— Но вылечить её можно?

— Пока можно. Если Рефери не наврал, и процесс затяжного убийства приторможен.

Какое-то время Миша размышлял. Потом принял решение:

— Он выпустит Юлю. Под наши гарантии, что она не даст против него показаний.

Мне бы офигеть при этих словах, но я даже не удивился. Я знаю, до какой степени деформации доходят мозги оперов, когда долго служишь. Мне понадобились семнадцать лет, чтобы извилины хоть немного разжались.

— Миша, ты не понял, что Рефери — маньяк-убийца?

— У каждого свои недостатки, — отреагировал Бассурманов. — Кто-то любит погорячее.

У Брежнева ожила рация. Сигнал здесь и правда был. Рация прокашлялась и сообщила:

— Товарищ майор, мы снимаемся. Поступил приказ остановить операцию.

— От кого?!! — страшно рявкнул Михаил.

— От Коровяка. (Рация секунду молчала.) Без обид, майор. Мы такие же подневольные, как и…

Не договорила, отключилась.

— Генерал-полковник Коровяк — креатура Сквознякова, — выплюнул, выхаркнул Брежнев. — Тяжёлая артиллерия.

— Ты что, ФСОшный спецназ привлёк? Я же тебе говорил — оперов с Петровки, и только оперов!

— Оперов мне Иван Иваныч тормознул. Сказал, никакой огласки.

— Ну-да, ему же «сотрудничество» подавай, и чтоб всё тихо.

— Я вам не мешаю? — справился Бассурманов. — А то у вас секретные разговоры…

Краем глаза я видел, КАК он смотрел и на меня, и на Мишу, в полной мере впитывая наши негативные эмоции. Дать бы ему в зубы, лбом, да распускаться было пока нельзя. На его территории, в рамках его правил… Над Юлей всё ещё был занесён нож — это обстоятельство держало меня крепче любых верёвок.

Опять расхрюкалась рация:

— Товарищ майор, засекли дельтапланеристов. Не наши. Вмешаться?

— Нет! — заорал я. — Вам приказали валить на хрен, так и валите!

Я пальцем показал Мише на то, что заметил несколько секунд назад. Заметил, но сразу не смог сообразить, что ж это такое. Две серо-чёрные точки стремительно падали на нас с неба. Дельтапланы! Сейчас они были отлично видны, и конечным пунктом их траектории явно была крыша этого дома.

— Выполняйте приказ генерал-полковника, — подтвердил Брежнев. — Как поняли?

— Поняли а-атлично! — бодро отозвалась рация.

— Отбой.

Дюралюминиевые конструкции с размашистыми серыми крыльями, между тем, пикировали, такое впечатление, прямо на нас. Рефери вдруг толкнул меня на Мишу — так, что мы оба повалились, — выпрыгнул наружу и нырнул в люк с лестницей.

— Режь верёвки, быстро! — наклонившись к полу, я сунул Мише под нос свои руки.

Он больше не тормозил, и, славу Богу, у него был нож, а то провозились бы невесть сколько.

Свободен, наконец свободен, сказал бы Мартин Лютер Кинг, будь он жив. Мой час для этих слов пока не настал, наоборот, жизнь вскипела во мне, как морская волна, падающая на берег.

Особенно когда я въехал, кто ж это садится к нам на крышу. Один за другим пилоты построили заход, сделали энергичный посадочный срыв, и вот — носы обоих аппаратов бодро задраны, а пилоты уже стоят на площадке. Идеально. Сели на ноги, ну чисто птички. Мне захотелось поаплодировать. Сдержался…

Марик. Искандер. Мои дети, за которых я бешено, не отдавая себе в том отчёта, переживал.

Как же они не промахнулись? По бокам — скаты, чуть не рассчитал, и собирай внизу кости. Впрочем, крыша здесь была, что надо, как специально для крылатых экстремалов. Покрытие на ней, конечно, меняли неоднократно, но сейчас она была одета в андулин — пластик под черепицу, не соскользнёшь, не споткнёшься. Маленькая дорожка аэродрома…

Летуны отлепились от трапеций, бросили обшитые лавсаном каркасы как придётся, и — к нам.

— Стой! — крикнул я. — На лестнице засада!

Я не видел их, но слышал чужое дыхание. В такие моменты всё обостряется: слух, нюх, зрение. Витая лестница была смертельно опасна. Из люка пока никто не пытался выскочить, боялись, осторожничали, однако пауза была на руку им, а не нам.

Я видел: Марик с Искандером хорошо экипированы. Готовились к войне, это понятно. Но чтобы настолько…

Искандер кинул гранату. Всё та же старая добрая Ф-1. До второго этажа она не долетела, застряла где-то в завитках лестницы. Из люка донеслись вопли; кто-то там, значит, был (двое, как выяснилось вскоре), и они разглядели, что за гостинец им принесло. Я автоматически грохнулся на крышу, ожидая взрыв, мои товарищи сделали то же, включая вроде бы штатского Марика. И был взрыв… Не завидую тем, кто нас ждал. Я видел трупы. Не на куски, конечно, но посекло их обоих нещадно.

— Откуда гранаты? — прокричал я Марику, рискуя нарваться на «из лесу, вестимо».

Однако шутить он не стал, прокричал в ответ, как есть:

— У тебя взял!

— У меня?

— Прятать лучше надо, чтоб детишки не баловались!

Ага, паршивец нашёл мой схрон. Ну и хорошо, вовремя.

— Разделимся, — предложил Марик. — По двое.

— Согласен, — сказал я. — Мы за Боссом.

— За каким «боссом»? — тормознул он.

И Миша тут включился:

— Чего, чего?

— А вы не поняли, кто такой Рефери? Артур Басурманов! Оживший мертвец вылез из могилы!

Марсель принял новость мгновенно, без лишних эмоций. Спросил коротко:

— Где твоя Юля?

— В левом крыле, первый этаж. Где раньше мыли кареты. Точнее не скажу.

— Я знаю, где это. Мы туда, а вы за Боссом.

Когда он успел стать командиром? Хотя, если б я был не согласен, не смолчал бы. Они с Искандером пошли почему-то от нас, по крыше — в другой конец дома. Марик оглянулся:

— Там вторая лестница, папа. В хозблоке. Вернее, третья, если считать центральную.

Ишь ты, подготовился. Где-то нашёл план дома… Где-где! В сети своей, конечно. Компьютерщик, хакер, мастер кодов. Лишь бы не кончил, как Винтик…

— Мы разделились, — громко пояснил я Мише (граната слегка оглушила его, он стоял ближе всех к спуску с крыши). — Атакуем с разных концов. Они двое — с левого крыла, мы — отсюда.

Миша кивнул и вытащил пистолет.

«Стечкин». Серьёзная машинка, хоть и громоздкая.

Лестницы на второй этаж фактически больше не было. Мы поочерёдно спустились в люк и добрались до низу, как смогли.

— Договариваться они хотели с Рефери… — ворчал я, не мог сдержаться. — С кем договариваться, кого контролировать? Бассурманова? Чудовище по имени Пьеро?

— Пьеро? — ужаснулся Миша. — Тот самый?

— А ты думал, я шутил, когда назвал его маньяком-убийцей? Что ты мне ответил? Заяву писать не будем! Анекдот!

— Да ты же ничего не рассказываешь! — психанул Миша. — Копаешься в дерьме, находишь там жемчужины и высиживаешь их, как дядюшка Скрудж! Почему раньше не сказал?

— Идиот потому что. Привык полагаться только на себя.

— Идиот, но ведь не дурак. — Он примирительно хлопнул меня по спине.

Впрочем, мы и не ссорились.

— Я к тому, если мало ли что, передай Иван Иванычу, что Рефери — это Артур Бассурманов по кличке Босс. Сын другого Босса, бандита ещё советских времён. Босс, ставший Рефери — это на самом деле Пьеро, который маньячит с середины восьмидесятых и до наших дней.

— Никаких «мало ли что». Сам генералу доложишь.

Коридор второго этажа был пуст, не считая района центральной лестницы. Спуск вниз держали ещё двое. Мы заметили друг друга практически одновременно. И одновременно взметнулись стволы. Я отскочил к стене, а Миша выстрелил. Всего два раза, одиночными, но этого хватило, потому что он успел первым.

Подошли к кабинету Рефери. На полу корчились раненые: Миша, к счастью, никого не убил. Я поднял выпавший «глок» (машинка настолько же популярная, насколько и перехваленная), проверил магазин. Мы с Мишей знаками договорились: я врываюсь первым, он прикрывает огнём. Изготовились…

А дальше — как в кино.

Дверь мощным толчком распахнулась — наружу, не внутрь — и врезалась Мише в его бравый фасад. Я стоял с другой стороны, мне только по руке попало, в которой был «Глок», но майор свалился, как под корень срезанный. Сказал мне потом — ему показалось, что его ударила стена.

Едва обретённое мною оружие унесло куда-то далеко, я даже смотреть не стал, куда.

Что ж я не учёл, что двери здесь — наружу? Висит камера, а внутри кабинета — монитор. Баян выждал момент и нанёс сокрушительный удар. Деревянной дверью.

Он сразу выстрелил, ни секунды не мешкая, уверенный, что я маячу в дверном проёме. Однако не учёл, что меня, во-первых, ударом развернуло, во-вторых, реакция какая-никакая пока работает. Так что с линии огня я успел сбрызнуть.

Не теряя темпа, Баян выпрыгнул в коридор (я ждал этого), рассчитывая стрелять, стрелять и стрелять, и обломался. Он ведь не военный, этот чемпион Дагестана непонятно по какому виду единоборств, с оружием он на «вы», как бы ни хорохорился. Я резко шлёпнул по внешней стороне его руки, сжимавшей пистолет, и рука стала пуста; он только «Ой!» сказал. Мы оба посмотрели на прогромыхавший по ступеням лестницы ствол.

Затем он рывком закрыл дверь в кабинет.

Я заметил внутри движение: вероятно, там был Бассурманов. Если человек похож на Босса, командует, как Босс, и находится в кабинете Босса, то это Босс. Народная английская мудрость.

Баян, выставив длинные грабли, попёр на меня — увесистый, громоздкий, мясистый, классический тяж. Красиво шёл, переливаясь, как ртуть. Бить меня даже не примеривался, шёл на захват, чтобы смять и сломать. Понятно, борец. Греко-римская или вольная, подумал я, но скорее вольная… Я отступал, готовя атаку. На ковре свои законы, на ринге — свои. Мы были на ринге, учитывая форму площадки и балюстраду, чем-то похожую на канаты; а также учитывая то решающее обстоятельство, что я решил: мы на ринге.

У тяжеловесов есть слабые места — они совпадают со слабыми местами обычного человека. Это суставы. Я тщательно выбирал момент для удара, потому что валить зверя надо было с первого раза… Ситуация выбрала за меня.

Из-за двери кабинета донёсся громкий сухой хлопок.

Выстрел!

Баян застыл на мгновение, растерявшись. Оно и понятно: «Что там с хозяином?» — закрутилось в его глазах. Тут я и вмазал — от души. Нижний удар ногой в колено, и тут же — ещё раз в то же место. На ринге бьют босиком, и то, когда тебе прилетает, — дико больно. Я же был в ботинках, мало того, в специальных ботинках, в которых хожу на рискованные встречи. В подошвах у них, в носовой части, вставлены стальные пластины, утяжеляющие удар.

Баян со стоном рухнул на здоровое колено, опираясь рукой о пол и отставив больную ногу в сторону. Бери его и делай с ним, что хочешь. Нет, он был против такого исхода! Выхватил нож из ножен — с длинным лезвием, почти кинжал, выставил перед собой, типа, ну подойди, подойди…

А почему бы не подойти? Прыжком — сбоку, со стороны пострадавшей ноги. Поймать руку с ножом в захват, вывернуть её и уронить всю массивную тушу на пол. На нож, зажатый в его же руке.

Лезвие вошло в тело в районе груди и вышло из спины.

Чемпион остался лежать, вяло ворочаясь на паркетном полу, а я подскочил к Михаилу. Тот уже пришёл в сознание, пытался встать, держась за стену. Я помог ему. Слава богу, нокаут не перерос в нечто худшее, а то я бы расстроился. Да и напарник в данных условиях не помешает.

— Нормально, нормально… — бормотал Миша. — Разберёмся с равновесием… Найдём оружие…

— Вот твой «стечкин», — подобрал я пистолет с пола. — Держи и не теряй.

Пистолет для себя я взял у Баяна, ему уже не нужен, а мне в самый раз. И тут «глок»! До чего же тупые мачо падки на моду.

— Наши действия, командир?

— Осторожно заходим в кабинет Босса. Пока ты отдыхал, там стреляли.

— Сколько раз?

— Один, а что?

— Статистика. Один выстрел — один труп или один раненый. Но не больше.

…Труп в кабинете, увы, обнаружился. Высокий, крепкий мужчина, в спортивном костюме от «Найка». Сидел за столом, уронив простреленную голову на клавиатуру ноутбука; рука, лежащая здесь же на столе, стискивала изящный браунинг. Столешница и паркет были испачканы мозгами.

Больше в кабинете никого не было.

Я быстро сунулся в тайную «комнату отдыха». И там никого.

— Вот дебил, — сказал Миша в сердцах, пряча пистолет. — Зачем он это сделал?

— Ты про кого? — спросил я.

— Про Рефери, про Босса, как угодно. Столько лет цеплялся за жизнь, чтобы вот так, ни за что, себя же своими руками…

— Это не Рефери, Миша. Это двойник.

— Двойник?!

— Само собой. Второй раз я не поведусь на такой глупый развод. Он всё это время сидел вон в той комнатке. Не трогай, пусть эксперты потом поработают. Двойник убит, и чтобы повесить убийство на Босса, нужна доказательная база.

— Конечно, конечно. А Рефери…

— Сбежал, Миша. И контейнер прихватил. Я видел здесь вполне рабочий «чемодан» для их фельдъегерской службы. Рефери сказал, третий и последний, если не наврал.

На том же столе, что и ноутбук с кровью, ютились и мои вещички, изъятые при обыске. В частности, телефоны. К счастью, лежали они совсем не в том конце, куда полетели ошмётки мозгов. Я быстро рассовал их по карманам.

Брежнев взялся за голову:

— Что-то я плохо соображаю, Сергей, голова гудит, как в жестяном баке… Сбежал, говоришь… В коридор кто-нибудь выходил? Если нет, то где убийца?

— Сейчас, сейчас…

Я снова влетел в «комнату отдыха». Диван, холодильник, телевизор, ноутбук. На стене — пульт с горящими светодиодами. Горели почему-то все красные, ни одного зелёного. Вероятно, убегая, этот упырь запустил какие-то вредные для нашего дела процессы, что-то ликвидировал, что-то смывал в унитаз, фигурально выражаясь (а может, не фигурально).

Ещё здесь был выход на балкон. Занавески мотало на ветру; сдвинув их, я выскочил наружу. Балкон как балкон, вот только приделана к нему внешняя лестница, по которой можно спуститься вниз, минуя холл.

Босс бежал по двору с «чемоданом» в руке — в диаметрально противоположную от главных ворот сторону. Бежал к ограде. Там ждала его раскрытая калитка, возле которой по ту сторону стоял большой чёрный джип.

Сзади ко мне подошёл Миша.

— Что решаем, командир?

— Слушай внимательно и понимай правильно, — быстро заговорил я. — Ты отсюда немедленно уходишь, в окна не смотришь, ищешь моего сына и помогаешь ему, если будет нужда. Вытащишь Юлю — век тебе буду благодарен. А мы с Боссом решаем свои заморочки, как умеем. Не надо тебе это видеть, чтоб потом не врать. Вдруг тебя на полиграфе будут опрашивать?

— Справишься один?

— Не справлюсь, значит, карма. А против неё не попрёшь.

— Возьми, я у него в шкафу нарыл. Заряжен под завязку.

Он сунул мне в руки помповик. О! Классический «Remington 870», причём, в укороченном, полицейском варианте. Плюс патроны. Да ты эстет, Артурчик, подумал я, любишь бренды больше чем вещи… Думал я это, уже скатываясь по внешней лестнице во двор, уже на бегу.

Странное дело, они не уезжали. Хотя, могли. Я безнадёжно опаздывал, помешать побегу не смог бы. Их было четверо в джипе — плюс хозяин. Ну, хозяина за бойца не считаем, он и носа из окошка не высунет. Остальные, увидев меня, высыпали из машины и прошли через калитку во дворик, то есть переместились с той стороны ограды на эту.

Меня ждали. Очевидно, повинуясь приказу, отданному понятно кем. Босс решил прихватить меня с собой.

Я вскинул к плечу мой новый «ремингтон», придвинул поближе к руке «глок», заткнутый за ремень. Взял на прицел Босса.

Они — меня. Четыре ствола против одного.

Но у них пистолеты, а у меня — натуральная пушка.

— Давай так, — послышался голос Босса. — Все огнестрелы — к ограде. Оставляем только руки и ноги. Ты ж крутой, Ушаков? Если уделаешь моих бойцов — я сдаюсь добровольно в руки правосудия. Ну, а если они тебя… Не обижайся, заберу с собой, как трофей.

— Годится! — крикнул я.

— Между прочим, ты обещал меня год не трогать. И как после этого верить ментам?

— Какая цена обещанию бандита, которое дано менту? Ровно такая же, как и обещанию мента, сделанному бандиту.

— А как же честь офицера?

— Так я давно не офицер, Бассурманов. Да и настоящему офицеру не западло бандита обуть.

Из джипа раздался фирменный деланый смех, правильный по форме, но пустой по сути.

— Хватит трындеть, гладиатор. Ребята, все слышали! Оружие — к забору, сами на лужайку. Разомнитесь на этой «кукле». Ну и вас, Сергей Михалыч, мы попросим разоружиться.

Ненавижу играть в чужие игры. А Бассурманов заигрался, факт. Не учитывал он только, что правила в данном случае могут оказаться не его.

Они окружили меня с четырёх сторон (квадрат, в центре которого — я), полагая, что сделали это по собственной воле. На самом деле — я выбрал такое построение. Мог бы не давать им окружать себя, закручивая спираль и встречая каждого в отдельности. Но тогда они были бы предельно мобилизованы. А в таком варианте, хочешь не хочешь, внутренне они посмеивались и готовились к хорошей забаве.

Спортсмены, блин…

Я — не спортсмен. Был когда-то тренером-любителем, боевое самбо изучал по профессиональной необходимости. Я ведь больше военный, чем мент. И если для спортсмена целью поединка является победа, то для военного — собственное выживание и, если получится, смерть врага.

А когда врагов много? Очень просто: каждый удар должен быть смертельным. Никакого спорта, никаких правил.

Когда я переключаюсь в такой режим — бить сразу насмерть, — я потом сам себя боюсь. Это как безумие, отхожу от него несколько часов. Ужасно не хочется быть убийцей, ей-богу, никакого удовольствия и никакой гордости. Жив остался — вот и всё удовольствие…

Бойцу на заметку: чтобы побеждать, надо не любить драться.

ЭТИ испытывали удовольствие, вот в чём была их проблема. Один, я заметил, достал шприц, стараясь не показать мне. План понятен: трое наваливаются, четвёртый вкалывает нейролептик. Говорите, значит, «только руки и ноги»? Шприц для вас — не оружие?

…Я столько болтаю, потому что стыдно. Мальчишки, по сути. Убивать надо было того, который в джипе, и накласть на какую-то там «честь офицера»… Первым я двинулся как раз на того, который со шприцем. Ему неудобно защищаться, фактически одна рука занята. Я сымитировал прямой в голову, поймал на уходе и захватил пальцы второй его руки. Это само по себе вводит в секундный ступор. Рванул вниз, ломая их. На встречном движении — коленом в подбородок. Характерный хруст. Подхватываю падающий шприц: пригодится.

Мгновение, не больше, а один уже готов. Одна из вершин квадрата разрушена.

Остальные не растерялись: чемпионы таки. Новые чемпионы при Боссе, и не надо вспоминать, чем кончили старые. Кинулись все трое — с трёх сторон. У крайнего образовался шокер… нет, ну что за придурки! Дело не в честности или благородстве. Любой предмет в руке (кроме, может, ножа, если умеешь с ним обращаться) делает тебя инвалидом именно на эту руку! Рукопашка не прощает таких уязвимостей. Отскочив в сторону этого крайнего, я отсёк на секунду остальных, поднырнул под взметнувшийся шокер и просто толкнул дурака. Он опрокинулся сам и повалил тех двоих. А я уже обрушился на них сверху, как разбитое небо, как кара Господня. В шею среднего вогнал шприц и бросил его тело на третьего (пусть тот выбирается, барахтаясь и чертыхаясь), ну а первый получил свой поцелуй шокера — в затылок, ближе к шее, — и это был долгий поцелуй, у меня палец устал давить на кнопку. Был дураком, станет дебилом, если выживет…

В этот момент, в момент истины, взревел мотор джипа, и авто сорвалось с места. Боссу всё было ясно, Босс уносил колёса. Проигрывать он явно не умел, как и выполнять обещания (было с кого брать пример, подумал я самокритично).

— Живи-ите!.. — донеслось его издевательское прощание.

Но как же вовремя я увидел новое действующее лицо! Бойцов было вовсе не четверо, а пятеро, и этот пятый до сих пор был не виден в силу своих уникальных габаритов.

Лёня Вошь.

Думаю, Босс оставил его прикрывать своё бегство. Для чего ж ещё? Удастся меня прикончить — хорошо, не удастся — будут другие попытки. (Теперь — будут, в этом я не сомневался. Игры и забавы кончились.) Он стоял в проёме калитки, чуть возвышаясь над оградой, и целился в меня из огромного пистолета.

Конечно, пистолет был обычных габаритов, просто оружие в руках хоббита приобретает собственные размеры. Такая оптическая иллюзия.

Отчаянным рывком я сменил дислокацию, нырнув в кучу-малу, созданную телами новых чемпионов. Выстрел грянул в то же мгновение. Пуля попала в того, кому я сделал укол, так что он ничего не почувствовал. И началось соревнование между скорострельностью, меткостью и проворством мишени. Камень-ножницы-бумага. Вторая пуля досталась последнему из бойцов, которому я не успел принести вреда. Я подхватил его, ещё живого, закрылся им, как щитом, и побежал к калитке. Было тут метров пять, вроде бы близко, но когда бежишь под пулями, каждый шаг — вечность… Мой живой щит недолго был таким, словив ещё пять пуль. Восьмую я не дал выпустить — швырнул тело в маленького стрелка.

Вошь отпрыгнул, споткнулся, выронил оружие. Хочешь поднять? Так я тебе это и позволил!

Он побежал вглубь двора (я — за ним), вдруг остановился, вынул словно из воздуха два шила, больше похожих на спицы, и сказал:

— Просили тебя занять каким-нибудь делом.

Эти предметы в его руках лишними, увы, не были. Я видел, как мастера работают двумя ножами. Здесь был тот же уровень. Серебристая полупрозрачная пелена отгородила меня от карлика, такова была скорость его рук и продуманность траекторий. Как подобраться? Если побегу за пистолетами, брошенными у ограды, тварь исчезнет, ищи его потом. Очень не хотелось давать психу шанс. Наверное, для того он и убежал в центр двора, чтоб лишить меня оружия. Пробить защиту ценой ранения? Тоже вариант. Но чем пожертвовать: рукой, ногой… Важно не подпустить его на расстояние укола, что не так-то просто. Тут можно не рукой случайно пожертвовать, а собой. Уникальная антропометрия в сочетании с боевой подготовкой делают из него опаснейшего противника, недооценивать которого я не имею права.

До чего же не люблю драться…

Я продумывал всевозможные способы подобраться к этому хищнику, стараясь отбросить совсем уж авантюрные, когда из дома вышел Марик. Вошь его не увидел, стоя лицом к лесу, то бишь ко мне. Зато Марик прочитал всю партитуру с листа. Не теряя времени, он вынул крупную гальку из декоративной дорожки (дорожка вела от дома к той самой калитке), тихо разбежался и метнул спортивный снаряд. Хлестом, как мама когда-то учила. Камень воткнулся Вши в район лопаток. С ног не сбил, но пропеллер его заставил заглохнуть.

Это был мой миг, и я его не упустил.

Я воткнул суку в газон, как большую куклу. Что-то в нём треснуло, этот звук порадовал. Оба шила я забрал и сел на него верхом. Он пытался рыпаться, но мне было даже смешно наблюдать за его усилиями.

Подошёл Марик.

— Гандбол — это сила, — сказал он. — Мама была права.

— Как там? — спросил я. — Вы не пострадали?

— Там закончилось. С нами порядок, только твоего Мишу рвёт и на голову жалуется. Прислуга разбежалась, охранники проявляют полную лояльность.

— Что с Юлей?

— Пытается сама себя лечить. Всё время спрашивает про тебя.

— Много убитых?

— У нас? — удивился он.

— Вообще.

— Знаешь, я не считал. Раненых — много. Но убитые тоже есть. Я гляжу, только здесь, у тебя, их… трое? Или все четверо?

— Что Баян?

— Отправился в страну вечной охоты.

— Туда ему и дорога.

— А с этим хорьком что? — Носком берца Марик пнул извивающегося подо мной червяка.

— Ты никому не расскажешь?

— Зуб даю.

— Тогда сделаем с ним вот это…

Я ножом распорол на Лёне рубашку и майку. Взял одно из двух его шил, продемонстрировал ему, потом медленно (ещё, ещё медленнее!), воткнул острие в подложечную область — до упора.

— Обрати внимание, — показал я Марику. — Спица вошла под мечевидный отросток, ниже грудины. Проткнут желудок и поджелудочная, которая постепенно начинает выделять сок. Бешеная боль будет нарастать. Теоретически спасти его могут, но на практике — исключено. Не успеют. Хорёк пока ещё жив с виду, даже вякнуть что-то может, но фактически он мертвец. Мы уйдём, а он останется здесь один, зная, что подохнет. И чем дольше проживёт, тем страшнее будет боль.

— Откуда знаешь?

— Франкенштейн просветил, ещё когда я держал его за человека.

— Меня беспокоит слово «теоретически». — Марик поцокал языком. — Есть такие особи, для которых даже микронный шанс превращается в реальность. Не из этих ли твой приятель?

— Что предлагаешь? Имей в виду, быстро подохнуть я ему не позволю.

— Дай шило, — попросил Марик.

Я слез с неподвижного, пребывающего в шоке тела:

— На.

Он выдрал рубашку и майку из Вошиных джинсов, полностью обнажив бледное, покрытое редкими волосиками брюхо. Пропальпировал область справа, после чего взял у меня шило и вогнал его в нужное место. Тоже до упора.

— В печень, — пояснил он мне.

— Да, я понял. Ты прав, это гарантия. Желудок плюс печень… даже символично. — Я направился к калитке, выискивая по пути мои стволы, брошенные где-то здесь.

Марик в долю секунды оказался у меня на пути, словно телепортировался.

— Папа, ты куда?

— Босс удрал. Я за ним.

— Папа, ты не в себе. Соберись с мыслями, подумай, что вокруг происходит…

— Ты мне сам рассказал — всё в полном ажуре. Собирайтесь и уезжайте отсюда. Созвонимся.

— Папа! — крикнул Марик с отчаянием. — Мы уедем вместе! Пойдём в дом, не упрямься… — Он взял меня за руку и попытался повести к дому. Да что это такое! Я вырвался.

— С Боссом нужно покончить, как ты не понимаешь!!!

— Но не пешком же.

— Ты меня остановишь силой?

— Если надо, остановлю.

Он? Меня?? ОСТАНОВИТ??? Мысленно усмехнувшись, я провёл колющий удар ему в живот. Имитировал, конечно, хотя в руке у меня было шило — третье из тех, что отобрал у Вши. Я остановил бы удар, если б Марик лопухнулся. Я думал, он защитится на вбитых мною рефлексах: отобьёт руку противника и попытается провести заднюю подножку, открывшись в этот момент уже для моей подножки. Думал, в очередной раз поучу курсанта… Там, куда я бил, живота вдруг не оказалось, зато мир стремительно крутанулся, я грохнулся спиной о землю, и взгляд мой растворился в бескрайней голубизне.

Сверху надо мной нависло лицо Марика:

— Ничего, здесь травка, мягко.

— Что это было?

— Ты захотел упасть. Я тебе помог.

Я вскочил в гневе.

— Пропусти! Пока Босс ещё недалеко уехал…

— Папа, очнись! Ты, конечно, идиот…

— Я не идиот, Марик. Я убийца. Как и ты. Как и мама. Семья у нас такая.

— Папа, у тебя приступ!

Он меня лечил!

Мой «конёк» (в борьбе это называется «коронка») — подножки. Очень смешной взгляд у противника, пропускающего этот приём, совсем не такой, как, например, при бросках через бедро, через спину и тому подобное. Во взгляде — удивление. Наверное, он невольно думает, мол, надо же так элементарно попасться, на ровном месте споткнуться. И Марик отлично знает мои предпочтения. А я знаю, что он знает… Я взял его за ворот военизированной куртки (в военторге покупал?); он ответил мне тем же. Постояли так секунду-другую, глядя друг другу в глаза. Потом я резко перекинул руку на другое его плечо, крест-накрест, и пошёл на заднюю подножку, имея в виду, что, когда он отставит ногу, я брошу его с захватом руки. Это букварь, я не сомневался, что Марик прочитает эту нехитрую комбинацию на раз — и начнёт проводить бросок через грудь. Тут-то я и проведу собственный бросок через грудь…

И вновь огромное небо опрокинулось на меня.

— Слишком предсказуемо, папа, — раздался сочувственный голос Марика.

Опять я вскочил. ВСКОЧИЛ!!!

В борьбе мой сын оказался неожиданно хорош, но не бить же его за это? Он будто мысли мои прочитал:

— Ударная техника разрешается или только борцовская?

— Только боремся, — сказал я, ощущая, что не говорю, а хриплю, и что я смертельно устал.

Третью попытку даже описывать не буду. Давно такого позора не испытывал.

Лежал на травке, глядел в голубое безоблачное небо, и вставать не хотелось… И потихоньку, царапая воспалённые извилины, вползало в мозг понимание: а ведь это у меня психоз. Реакция на войну. Давно я не был на войне, и вот она сама пришла в мою жизнь. Мозги — тонкая штука, расстроить их легко, вернуть в исходное положение труднее.

Был психоз. Слава богу, недолгий и бескровный. Был — и отпустил. Вроде бы…

— Где ты так насобачился? — спросил я.

Марик сидел рядом на корточках.

— В Твери, папуля. Семнадцать лет — что, сидеть без тренировок? Вот и нашёл нового учителя. Потом нашёл другого учителя. Так и поднимал квалификацию.

— Похоже, они круче меня.

— Они просто другие. Чтобы быть лучшим, нужно учиться у лучших и разных. Это избитая и известная истина.

— А вчера утром, когда мы с тобой спарринговали…

— Я поддавался. Ну извини, берёг твои старые кости и дряблое самолюбие.

— У меня даже подозрений не возникло. Так поддаваться — признак настоящего мастерства.

— Да ладно тебе. Искандер, кстати, дрался честно, но его ты свалил только потому, что он тебя недооценил. Второй раз это бы не прокатило.

— А зачем тебе быть лучшим в драках? Ты же, как там у вас… айтишник?

— Программист. Дерусь я, папуля, чтобы никогда не повторить историю моего брата Максима, который, хоть и был ещё мал, не смог защитить ни себя, ни мать.

Крыть тут было нечем. Захотелось плакать. Марсель помог мне подняться, и мы побрели в дом.

— Убираться отсюда надо, — вдруг распереживался я. — Сейчас понаедут.

— А я тебе про что?

Пока возвращались, я полюбопытствовал:

— Вы вообще откуда здесь взялись? С неба — в бой. Дядя Вася прислал?

— Ничего хитрого, мы ж готовились. Спровоцировали Рефери на твоё похищение, тебя самого пометили, отследили этот дом, нашли высотку неподалёку, с которой можно стартовать…

— Стоп, стоп, стоп. Как это — меня пометили?

— Искандер — ещё вчера. Когда вёз тебя на мотоцикле. На заднее сиденье был специальным образом установлен «жучок», который прилепился к пройме твоих джинсов. Он и сейчас на тебе.

— Как же его не нашли? Пуговицу, вон, с ходу просекли.

— Ну, во-первых, он излучает не постоянно, а миллисекундными импульсами примерно раз в пять минут, а в главных, я упаковал его в материал, которым покрыт их контейнер. Оторвал кусочек ради дела. Идеальная маскировка, никакой сканер не увидит.

— Как сложно…

— Был вариант и проще. Я рассказал тебе про запасной. А в качестве основного мы следили за перемещением телефона, который тебе отдал Искандер.

Я засмеялся.

— Вот это действительно просто. И как же вы спровоцировали Рефери?

— Разослали по трём адресам сканы обратной стороны фотографии. Лично ему и в обе корпорации.

— А что, он клюнул…

Все наши были в холле. И не наши тоже — это про Викторину. Раненых не трогали, не двигали, чтоб им не навредить. Сами виноваты: если б не вывели из строя единственного на весь дом врача, уже получили бы первую помощь.

Юлия, завёрнутая в простыню, лежала на диване. Бледная, с подступающей желтизной. Увидев меня — засветилась, как лампочка. Тоже волновалась, видать.

Викторина сидела на полу возле печи, пристёгнутая к дверце наручниками. Ага, для неё железки нашлись! Хотя в доме, на беду хозяина, их не было. Наверное, Миша одолжил, всё-таки аттестованный опер.

Так, разбираемся в порядке срочности, а не значимости… Я спросил Брежнева:

— Сколько у нас времени?

— Лично я никуда не сообщал о произошедшей в этом доме, кхм, разборке двух бандитских кланов. — Он молодецки мне подмигнул. — А если кто-то просигналит, с поста номер один тут же перезвонят на мой номер. Пока не звонили.

— Что с транспортом?

— Искандер побежал за машиной. Поедет через главный въезд, где шлагбаум. Оттуда должны позвонить, чтобы пропустили. Вот он ответит на звонок. — Миша показал на вахтенного охранника, когда-то стоявшего при входе. Тот был жив и цел, везунчик.

— Выстрелы они что, не слышали?

— Привыкли. Люди Рефери с позволения хозяина часто баловались во дворе.

Всё, со срочным было покончено. Теперь — главное. Я подсел к Юле, погладил её сквозь простыню… и внезапно обнаружил, что она до сих пор раздета! Даже без белья!

— Кто её сюда принёс? — бросил я в пространство.

— Я, — откликнулся Марик.

— Найти ей одежду нельзя было?

— Где? — едко осведомился он. — И когда? У нас тут, знаешь, мозги были заняты, как пулю не словить.

— У неё могли спросить, где одежда, — показал я на Викторину.

— Спросили. Вместо ответа она набросилась на меня с секционным ножом. Вот с этим. — Марик показал на барную стойку. Там лежал устрашающих размеров хирургический инструмент.

Я взял нож в руку, примерился к нему. Качественная вещь… Потом посмотрел на сидящую на полу Вику. Предстояло неприятное дело, — не дело даже, а мерзость, как случайно раскушенного червяка выплюнуть вместе с яблоком. Но — никуда не денешься…

— Пойду, поговорю с ней. У кого ключи от «браслетов»?

Ключи были у Марика. Я взял их и прошагал к печке. Вика посмотрела на меня ненавидящим взглядом и отвернулась.

— Девочка, это было семнадцать лет назад, но я всё-таки спрошу. Ты зачем донесла бандитам на мою жену?

Я боялся, что она откажется говорить, и тогда придётся принимать непопулярные силовые меры. Нет, она ответила:

— Чтобы Марик остался один, без семьи.

— Ну, тогда ты просчиталась. Теперь у него полноценная семья, зато у тебя её больше нет.

— У меня дочь! — задохнулась она от ярости.

— Нет у тебя больше дочери. У Марины появился отец и дед, а вот мать потеряла на неё свои материнские права.

— Не тебе решать!

— Само собой. Но и не тебе. Марина, узнав всю историю целиком, без твоей цензуры, приняла правильное решение.

Я одновременно и блефовал, и был уверен в каждом произносимом слове. Хотелось сделать этой гадюке побольнее, и у меня получалось. Однако объясняться с ней совершенно не было времени.

Я отстегнул «браслеты» и сказал ей:

— Раздевайся.

Она встала, разминая запястья.

— Это с какой ещё стати?

— Вот с такой.

Я взял её одной рукой за горло, чуть приподнял и пришпилил к печке, второй принялся расстёгивать чистенький голубой халатик. Как она умудрилась не посадить ни одного кровавого пятнышка? Процедурная сестра, блин… Глаза у неё полезли из глазниц, она прохрипела:

— Я сама…

Сама так сама. Чтоб дама вела себя осмотрительно, я вынул из-за ремня прихваченный на всякий случай секционный нож и показал ей — со значением.

— Мне уже приходилось убивать женщин, — сообщил ей на всякий случай, чтоб была в курсе.

— Раздеваться при всех? — уточнила она в панике.

— Повернись спиной, если хочешь. Хотя, кому твои прелести интересны? Рудаков клюнул, ну так его, я думаю, больше коллекция увлекала. Нам нужна одежда, а больше с тебя взять нечего, пустое место.

Халат она скинула быстро, тогда я скомандовал:

— Блузку и джинсы. Трусы с лифчиком можешь оставить.

Про женщин я не наврал, были у меня такие эпизоды. В Чечне. Бандитская вдова, потерявшая мужа в боях с «федералами» (как нас тогда называла свободная от совести пресса), продавала мальчишкам-солдатикам отравленный самогон. Добавляла в бутыли сок черемицы. Поймать её было трудно, покупатели загибались без шансов, а она каждый раз меняла блокпосты. Но когда целое отделение умерло в мучениях, я всё-таки её выследил и заставил выпить то пойло, которым она травила ребят. Силой влил в глотку… Это первый случай. Её имя и фамилию я до сих пор помню. Со вторым случаем проще: поймали снайпершу, бывшую биатлонистку из Литвы. Литовок, по негласному уговору, в плен не брали. Бросили жребий, выпало мне. Я исполнил приговор. Всё. Имя-фамилию её не спрашивал, плевать было.

— Ну вот и отлично, — сказал я Вике, перекинув её шмотки через руку. — Возьми на память. — И отдал ей секционный нож.

Пошёл, внимательно глядя на Марика. Тот всё это время неотрывно наблюдал за нами. И когда он внезапно дёрнулся, когда тревожно рванулся вперёд, я крутанулся и с разворота вмазал гадине — так, чтоб искры из глаз.

«Очки» на смазливой морде гарантированы, будут на загляденье.

Она грохнулась спиной о печь и выронила нож, которым собиралась ткнуть меня, уж не знаю, в какое место. Сознание не потеряла, я ж бил не для того, чтобы укокошить.

— В следующий раз, если тебя увижу, убью, — сказал я ей ровным голосом.

После чего ушёл уже окончательно. Пристёгивать её не стал: выгоднее, чтоб она тоже смылась отсюда. Правда, смываться в неглиже… А, ну так возьмёт Юлину одежду. Дашь на дашь, как сказал бы Арбуз.

Пока длилась вся эта мелодраматическая сцена с объяснениями и раздеваниями, Искандера пропустили через шлагбаум (штатный охранник подтвердил по телефону, дескать, хозяин ждёт гостя). Потом Юля с трудом одевалась, а я закрывал диван простынёй, как ширмой, и едва удерживался от того, чтобы ей помочь. Потом я вспомнил…

— Марик! В комнате для убийств была видеокамера! Ты вытащил карту памяти — или что там в ней было?

— Камера винтажная, в ней была кассета. Вытащил, конечно.

— Ещё у него где-то должен быть «алтарь» с красным знаменем, с фотками и пробирками с кровью. Не нашли?

— Нет, не видели. Но искать уже некогда.

Было видно, что к воротам подъехал микроавтобус с затенёнными стёклами; вероятно, за рулём был Искандер. Послушный охранник нажал на кнопку, впуская машину.

Внезапное возбуждение меня не отпускало:

— Ещё где-то должен быть архив с видеозаписями! Марик, это очень важно, там всего его жертвы. Видел какие-нибудь компьютеры?

— Ноутбук из кабинета я забрал, — вставил Миша, похлопав по рюкзачку в руке.

— Видел систему управления домом, — сказал Марик. — Здесь почти всё автоматизировано. Система обнулена, думаю, без шансов восстановить. Видел шкафы — отдельно для дисков, отдельно для кассет. Тоже пустые.

— Не успел перевезти, значит, — огорчился я. — Если наручников в доме нет… Медленно обживается, гад. Осторожный. «Алтарь», конечно, тоже остался в другом логове…

Погрузились в микроавтобус. Юлю я нёс на руках. Ей было нехорошо, знобило, не хватало воздуха, руки и ноги были холодными. «В какую больницу? — шепнул я ей. — Есть у тебя где-нибудь завязки?» «Домой, Серёжа…» «К тебе пока нельзя». «Марик сказал, у него большая квартира. Туда». «Что делать с кровопотерей?». «Можно ничего не делать, лежать пару недель и фрукты кушать. Само восстановится. Но я позвоню, плазму дадут, сколько попрошу. Капельницу ты поставишь. Справимся». «Звони сейчас, сразу и заедем».

— Я на Чугунных Воротах бросил УАЗ, — сказал я громко. — Улица такая — Чугунные Ворота. Сделаем пересадку.

— Нет проблем, — отозвался Искандер с водительского места.

— А ведь здесь рядом прямо сейчас хоронят Франкенштейна, — вспомнил Миша. — Ну да, на Кузьминском! Сергей, будете заезжать? О Юлии Адамовне, я уверен, ваш сын позаботится не хуже вас.

— Без меня закопают, — сказал я. — Радика Франковского я не хочу видеть ни живым, ни трупом, ни на фото в некрологе.

Миша Брежнев провожал нас: открывал ворота. Потом закроет, когда уедем. Он оставался встречать своих коллег — и заодно прикрывать нас, если понадобится. Он спросил, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Ладно, как договариваемся?

Ответил Марсель:

— Для начала обзаведись телефоном, о котором никто, даже домашняя кошка, не знает. С него свяжешься с Сергеем Михайловичем — там и договоритесь.

— Как я узнаю номер?

— Код будет девятьсот пятьдесят восемь, его запомни сейчас. Остальные цифры зашифрую. У тебя в смартфоне есть инженерный калькулятор? Да должен быть, как не быть! Пришлю на твой обычный телефон SMS с цифрами. Это будет папин номер, записанный в восьмеричном коде. Введёшь его в калькулятор и переключишься в десятичный код — получишь нормальный номер, десятичный. А федеральный код я тебе назвал.

— Справлюсь. Что, вообще, дальше-то? — спросил он теперь больше у меня.

Но ответил опять Марсель:

— Доиграем в игру «камень-ножницы-бумага».

— Чего-чего? — произнёс ошалелый опер, который очень многого в этой жизни не знал.