Я не столько проснулся, сколько очнулся. По щекам ползли слёзы…

Единичные, как написал бы любитель канцелярита. Скупые, поправил бы искушённый литератор… Чёрт, самое время для иронии. Я что, плакал во сне?

В раздражении я смахнул предательскую влагу, промокнул под глазами носовым платком. Не вовремя расклеился. Заметили, нет? Ведётся за мной наблюдение или вправду — оставили временно в покое? С этой их современной техникой я готов ко всему. Хотя в таком месте — это про Сенатский дворец, — любое наблюдение, скорее всего, нуждается в самой высокой санкции, тем более в кабинетах ближайших подельни… пардон, сподвижников. Надеюсь, я хотя бы не кричал, не скулил…

Опять кошмар.

Этот — впервые. Понятно, что навеян материалами по маньяку, получившему в девяностых кодовое обозначение «Пьеро». Я успел почитать бумаги, освежая в памяти то давнее дело, пока сидел в своей «шестёрке» и ждал момента, когда следует пойти к памятнику в Александровском саду. Приехал существенно раньше, чем планировал, оттого и достал с заднего сиденья пакет с распечатками, сделанными для меня Ортисом. Хорошее развлечение, ага.

Дело, вытащенное Льдовой из архива и зачем-то переснятое ею, числилось закрытым. Хотя очень сомнительно, что найденный в двухтысячном труп принадлежал серийному убийце. Думаю, сверху надавили, и следствие против воли (а может, с облегчением) объявило об успехе, за что начальство получило свои призы. Тем более, судя по документам, жертв маньяка с тех пор перестали находить; впрочем, это уже без меня было, Ушаков к тому времени доблестно утонул по пьяни.

Кодовое обозначение «Пьеро» этот псих получил из-за внешнего вида тел, которые он оставлял после себя. Маньяк выпускал из жертв кровь, превращая их в восковые куклы, и проделывал это, по предположению медэкспертов, максимально медленно, а главное — с живыми ещё людьми. Очевидно, получал от этого процесса большое удовольствие. Созерцал, как из человека вместе с кровью уходит жизнь. Поначалу среди жертв преобладали женщины со следами сексуального насилия (серийник был чрезвычайно аккуратен, его биоматериалами следствие не располагало), но постепенно прибавились и мужчины — неосквернённые, если можно так выразиться. В пропорции не менее чем пополам. Да и тела женщин стали обнаруживаться нетронутыми, лишь обескровленными… Как известно, любой маньяк, по крайней мере начинающий, убивает и мучает ради сексуального наслаждения, это азы. Кайф состоит в том, что чисто физиологическое вожделение подкрепляется мощным чувством: ненавистью, ощущением боли жертвы, её беспомощностью и т. п. Только в этом варианте и наступает качественная разрядка. Иначе психу убивать неинтересно. Однако в случае с Пьеро, похоже, плотская составляющая на каком-то этапе была щедро разбавлена эстетической, а позже и заменена ею…

Согласно психологическому портрету, он происходил из обеспеченной семьи и не подвергался в детстве насилию (крайняя редкость для маньяка), кроме того, отец в его жизни играл куда более значимую роль, чем мать. Каким он был в детстве, разумеется, достоверно не известно, и, к сожалению, не установлено, кто стал его первой жертвой (иначе, возможно, вычислили бы гадину).

Моё подсознание в форме сна-видения показало мне один из вариантов.

Да, в будущем мальчик превратился в Пьеро, в монстра, который наслаждается, наблюдая за угасанием жертвы, но начать он должен был только так, нелепо и некрасиво. Первое убийство всегда лишено больной эстетики. Первое убийство — оно просто больное.

Что касается Светланы Шевченко, задушенной воображаемым Иваном-Альбертом, то имя это фигурировало в списке пропавших девушек, чьи тела не нашли, но которые по всем параметрам соответствовали предпочтениям молодого Пьеро. Упомянутая Светлана была самой ранней из них, бесследно канув аж в далёком 1980-м.

Абсолютно понятно, кстати, почему мальчик-монстр в моём видении был толстым и крупным, хотя истинная внешность серийного убийцы осталась неизвестной (поверим Льдовой в том, что он до сих пор на свободе). Полагаю, в силу личных причин я перенёс на будущего маньяка своё отношение к Боссу, который как раз и был в точности таким здоровенным жиртрестом. И который тоже монстр, как ни крути. Непонятно другое — почему Льдова заинтересовалась этим старым делом, и какое к нему отношение имеют нынешние события? Впрочем, я ведь не просмотрел и трети распечаток, так что успею понять…

Я встал и потянулся.

Кабинет по меркам дворца, наверное, был невелик и небогат, но простолюдина вроде меня не мог не впечатлить. Стены зашиты панелями из морёного дуба, выше которых — золотистый шелк. Высокий сводчатый потолок, тяжёлая филёнчатая дверь с золочёным обрамлением (распахнутая настежь и без таблички), наборный паркет с рисунком, поверх которого уложена широкая ковровая дорожка. Массивная бронзовая люстра с семью матовыми светильниками белого цвета. Из мебели — ничего лишнего (рабочий стол, по левую руку от которого тумбочка с телефонами, стол для переговоров на четыре места, примыкающий к основному столу, застекленные стеллажи с папками и книгами), если не обращать внимания, что всё это антиквариат. Окна капитально закрыты портьерами; очевидно, это помещение не знало дневного света.

Над столом — герб и обязательный портрет Первого, как они все тут называют Президента…

Если верить часам, прошёл час с тех пор, как подчинённый Иван Иваныча провёл меня через Боровицкие ворота и сдал с рук на руки другому пехотинцу. Возле Оружейной палаты ждала машина, на ней и довезли меня до Сената. В конце Большой Никольской улицы, у дальнего края дворцового комплекса, я заметил скучающую «скорую помощь». Реанимобиль. В бытность прежнего Президента, я знаю, «скорая» здесь дневала и ночевала — на всякий случай. Неужели за столько лет в кремлёвских порядках ничего не изменилось? Однако настоящим потрясением в этой короткой поездке стало то, что с территории Кремля исчез Четырнадцатый корпус. Не было больше славного здания, свидетеля стольких исторических событий, вместо него — пустота, какой-то дурацкий пустырь. Я даже воскликнул: «Куда вы Четырнадцатый корпус подевали, сволочи?» Водитель только плечом дёрнул и промолчал.

Меня привели сюда, в это помещение, и попросили подождать. Усадили в «дружественном уголке», оставив дверь нараспашку. Открытая дверь — это нормально, знак недоверия. А «уголок» — это два кресла плюс круглый низкий столик на резных ножках. Над столиком — бра. Кресла тоже низкие, глубокие, коричневой кожи (тканевые в этих местах не приняты); провалился я в одно из них… а ведь встал-то рано, с утра боролся на матах с двумя молодыми бычками, потом наматывал по Москве круги, весь день под напряжением, опять дрался, но уже всерьёз, а в полседьмого — поистине выматывающий разговор с защитником Конституции… как тут не заснуть? Конечно, заснул…

Если Иван Иванович не стал забирать у меня мобильники, то местные потребовали, чтобы сдал. Предвидя такой ход, я ещё в машине вытащил сим-карту из секретного мобильника, которым снабдил меня Марик.

Итак, я встал, потянулся…

В этот момент он и вошёл. Я его сразу опознал, хоть и по фото.

Возрастом около шестидесяти пяти. Ростом скорее не вышел, чем среднего, но впечатление, что крупный. Из породы «кирпичей», шкаф на ножках. Седой бобрик на голове, краситься считает ниже своего достоинства. Лохматые брови. Короткая толстая шея. В двубортном пиджаке в тонкую полосочку с небольшими лацканами и костяными пуговицами, который сидит на нём не как пиджак, а как китель. Галстук с сапфировой булавкой. Туфли ручной работы с перфорацией и дополнительным подкроем (оно и понятно: широкая нога, только на заказ). И непременный значок на лацкане: сине-голубой овальный «ромб» с молотками, Ленинградский горный институт.

На лбу написано — кадр из партхозактива.

Каста.

Костюм, кстати, тёмно-серый, полосочка светлая. Не синий, как у Президента (и как у ФСОшника в авто). Этому не надо никого копировать, он сам почти президент, только огромной промышленной империи.

Обнаружив, что я стою, хозяин кабинета быстро оценил ситуацию и махнул рукой:

— Да вы садитесь.

Один-ноль в его пользу.

Неужели и вправду — свой кабинет в Кремле?

Он проследовал к столу, небрежно бросил папку, включил вентилятор и постоял в струе живительного воздуха, молча созерцая бесконечность. Тщательно вытер платком вспотевшую шею и лоб. Затем повернулся ко мне:

— Совещание у Первого затянулось. Я рассчитывал освободиться раньше.

Это к тому, что заставил гостя ждать. «Извините» такие люди очень трудно выговаривают.

Он слегка картавил, изысканно грассируя. Эта его особенность, подозреваю, когда-то ему не нравилась или даже мешала, но сейчас он ею откровенно гордился.

— Что вы так на меня смотрите? — спросил он.

— Полоски на вашем костюме вертикальные.

— И что?

— Если б горизонтальные — это было бы невероятным чудом. Эх, если б все здесь в один миг оказались одеты в горизонтальную полоску. Но надеяться на это не приходится.

— А, так вы сторонник мнения, что не всякий вор — бизнесмен, но всякий бизнесмен — вор? Или вы о государственных чиновниках?

— Да какое там мнение? Я динозавр, у меня мозг с вишенку. А второй мозг — в ногах.

Я сел обратно в кресло, пользуясь милостивым разрешением.

— У некоторых и такого нет, — парировал он, опять удачно. — И насчёт чиновников с бизнесменами я с вами согласен, самолично пересажал бы три четверти своих знакомых. Из тех, что уцелели. Я, видите ли, из «красных директоров», отлично помню, как нынешние генералы бизнеса вместе с тогдашними подлецами из правительства ломали страну об колено. Помню, как некоторые мои коллеги-директора ставили пулемёты у заводских ворот, чтобы не пускать ликвидационные комиссии из Москвы. И пулемёты иногда стреляли, отгоняя стервятников…

— Очень интересно, — сказал я ему, зевая. — Но вы же из нефтянки, господин Сквозняков, правильно? Эту отрасль, насколько я помню, реформаторы берегли и холили.

Он поскучнел.

— Так вы меня знаете? Замечательно.

— Купил давеча пяток газет в киоске у метро. Вы с вашим патроном — известные персоны.

— Бумажная пресса ещё жива? Невероятно, мне докладывали, что уже скончалась. Давайте лучше к делу, господин Чухов, мне ещё в офис надо заехать. Вам кофе или чай?

— Кофе без сахара с молоком, если можно. Взболтать, а не перемешивать.

Господин Сквозняков не моргнув глазом оторвался от вентилятора, обошёл стол, взял одну из телефонных трубок:

— Два кофе, пожалуйста. Мне — как обычно. Второй — без сахара с молоком, его взболтайте, а не перемешивайте.

Потом Сквозняков обошёл рабочий стол в обратном направлении и снял пиджак, едва не покряхтывая от удовольствия. Обычно это делают, когда доверяют человеку, но сейчас, возможно, он просто не считал, что общается с человеком. Открылась белоснежная рубашка, а также запонки, мерцающие, разумеется, сапфиром, — в дополнение к булавке. Пиджак он повесил на стул, приставленный к столу для переговоров. Потом господин магнат ослабил узел галстука и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Оттуда попёрла буйная растительность. Ого! Небось, этот «красный директор» до сих пор нравился женщинам, причём не только за полные карманы денег.

Прихватив по пути свою папку, он прошагал ко мне в «дружественный уголок», подсел во второе кресло и проинформировал:

— Сейчас принесут.

— Это ведь не ваш кабинет, — сказал я ему. — Вашего патрона, господина Салова?

— Не мой, — легко согласился он. — Как вы догадались?

— Вы пиджак повесили не на кресло. Да и стол как-то странно избегали. Был бы у меня такой, я бы первым делом за него уселся.

Рабочий стол и вправду был незауряден. Массивный двухтумбовый, из такого же морёного дуба, что и панели на стенах. Девятнадцатый век. Реставрированный, конечно. Идеальная полировка, зелёное сукно. Чернильница, рядом с которой — абсурдный в своей несуразности «вечный двигатель» на батарейках, где шарики качаются и стукаются…

— Я и не претендую, — сказал Сквозняков, положив ногу на ногу. При этом между шёлковым носком и брюками обнажился кусочек ноги. Смешно: брюки у богача были коротки. Ещё когда он стоял, я заметил: штанины еле доходят до туфель, тогда как положено, чтоб до середины каблука. Если полностью видны туфли — это дурно, господа. Если же видна голая нога, это форменная неряшливость!

Отчего-то меня развеселил стилистический прокол столь заметного в бизнесе человека. И наконец я расслабился…

— Что, у господина Салова здесь свой кабинет? — изумился я. — Непосредственно в Кремле?

— Не совсем так. Это помещение занимает гендиректор госконцерна «Недра», наш сокурсник и друг. А заодно ближайший помощник Первого, о чём вы, уверен, осведомлены. У премьера нет в Кремле своего кабинета, а у этого человека есть. Дружественные нам «Недра» не могли отказать, когда я попросил пустить меня для конфиденциальной встречи. Так что не спешите с выводами, кто и где в этой стране хозяйничает.

Последние пару фраз он выдал явно на публику, где единственным зрителем был я.

— Но почему в этих блистательных покоях? Я, конечно, польщён… В офисе вашей компании не удобнее было? Или на худой конец — в служебной машине?

— Сенат — единственное место в городе, которое гарантированно не прослушивается. Касательно всех других мест такой гарантии дать нельзя.

— И ваш небоскрёб — не гарантия?

— И наш небоскрёб.

— Уволить начальника службы безопасности, — проворчал я.

— Может, и уволим. Это от вас зависит.

Он, конечно, драматизировал насчёт тотальной прослушки… а может, не драматизировал? Меньше суток мне хватило, чтобы понять: сегодня и вправду нет никаких гарантий. Ни в чём. Короче, настроение у меня опять испортилось, и особенно напряг последний намёк — про зависимость судьбы их шефа по безопасности от моих действий. Буквально всё кричало, и это место, и участвующие персоналии, насколько высоки ставки…

Что я, собственно, знаю про моих нынешних собеседников? Именно так, во множественном числе. Салов — председатель совета директоров АО «Феднефть», долларовый миллиардер и бывший олигарх, незримо присутствует в разговоре, как бы мой визави ни старался его затушевать. Сквозняков, красующийся передо мной, коммерческий директор той же компании, имеет прозвище Десница. То есть он — правая рука Салова. Полностью его прозвище звучит, как «Десница короля»: патрон попался с чувством юмора, шутят они так у себя на фирме. А компания, между прочим, одна из крупнейших в мире нефтяного бизнеса (вечный конкурент Ойло-Союза — тоже гиганта). По слухам, этот Сквозняков-Десница — не просто правая рука главного, а серый кардинал, который по факту рулит нефтяной империей, всегда оставаясь в тени. Наверняка тоже миллиардер. Вроде бы они учились вместе, во всяком случае, их связь уходит корнями в комсомольское прошлое. За глаза этот тандем ещё в девяностых называли «эс-эс». То бишь «СС». Хорошо согласуется с методами, которые они использовали, карабкаясь на вершину коммерческого успеха.

Красные они, блин, директора, как же! Номенклатурное дерьмо, ушедшее в беспредел, а сейчас типа остепенившееся…

— Вы от чьего имени собираетесь со мной говорить? — уточнил я. — От своего, от господина Салова или от имени всего акционерного общества?

— Осип Янкелевич уехал сразу после совещания, но считайте, что он нас слышит.

— Я так и подумал.

Принесли кофе и вазочку с печеньем. В мою чашку налили прямо при мне — из стеклянного шейкера, в котором, очевидно, напиток взболтали по просьбе чудака-гостя.

— Забыл сказать, что я пошутил, — улыбнулся я.

Бармен с выправкой офицера, не дрогнув лицом, пожелал товарищам приятного аппетита и исчез.

— Итак… — начал Сквозняков и открыл свою папку. Покопавшись, вытащил листок бумаги. — Мне тут подготовили справку…

Папка была знатная! Из буйволовой кожи, красно-коричневая, тёмная (я едва удержался, чтобы не сострить насчёт цвета), прошитая суровой нитью — ручным швом по канту. Привинчена золотая пластинка с гравировкой: имя и должность владельца. Дорогая игрушка. Всё, чем пользовались эти представители высшей расы, было дико дорого.

В том числе футляр с очками для чтения, вынутый из той же папки и небрежно брошенный рядом с печеньем. По футляру можно было оценить и стоимость очков, оставшихся внутри. Справку Сквозняков прочитал и так, без оптики.

— Ну что, познакомимся… Некто Ушаков Сергей Михайлович. Родился в шестьдесят втором. В армию пошёл в восьмидесятом, и сразу в Афган. Дома оставил невесту-одногодку. В восемьдесят первом его наградили отпуском, а через год, в восемьдесят втором, перед дембелем, у него родился сын. Когда вернулся с войны, поженились. Потом сверхсрочная, спецназ, потом школа милиции, Академия. Попал в МУР. Быстро дослужился до майора. И снова нашего героя забросило на войну — уже на Первую чеченскую, в девяносто пятом. Было ему тогда тридцать три года… Вы, кстати, не боялись помереть в тридцать три? Тем более в той мясорубке… Не хотите отвечать? Понимаю. Я-то в свои тридцать три очень боялся, наслушался всяких суеверий, а когда тридцать четыре стукнуло, даже перекрестился, хоть и был по молодости безбожником… Второй ребёнок в семье Ушаковых родился в восемьдесят девятом, погиб в двухтысячном, в возрасте одиннадцати лет…

Меня проверяли на вшивость, причём настолько примитивно и явно, что я молчал и улыбался. То есть откровенно хамил.

— Как видите, я о вас тоже кое-что знаю, — закончил собеседник несколько разочарованно. — Побольше, чем можно прочитать в газетах.

— Мои сведения не только из газет. Например, из уголовного дела по факту взрыва на Тобольском нефтехиме, когда сгорело поголовно всё правление завода.

— Как давно это было! — замахал он рукой. — Вы бы ещё разборки Сильвестра-Тимофеева с Квантришвили вспомнили, тоже, между прочим, в сфере нефтянки, и тоже — оба трупы. Да и при чём здесь, собственно, я?

— У меня тот же вопрос. Некто с адмиральской фамилией Ушаков — и я. Какая связь?

Мы пригубили кофе каждый из своей чашки и молча поулыбались друг другу.

Ничья.

— А говорили, кого-то ждёт офис, — напомнил я. — Дождётся ли? Не отъедет от вокзала?

— Здесь этого не написано, — щёлкнул он пальцем по бумажке, — но вы крепкий орешек. Вы меня что, совсем не боитесь? Даже не опасаетесь?

Не сразу я осознал сказанное, а осознав, расхохотался так, что бра в ответ зазвенело. Сквозняков с интересом рассматривал меня, вытирая толстую шею платком. Когда я просмеялся, он продолжил:

— Сознаюсь, я планировал построить эту беседу с позиции силы. Ну что ж, меняем планы на ходу. Как вам назвался генерал, который с вами разговаривал до меня?

(Так он генерал! Ух ты!)

— Иван Иванович.

— Я примерно представляю, что Иван Иванович вам обещал. Со своей стороны мы можем предложить то же самое, абсолютно всё то же самое. Плюс… Что вам интереснее? На выбор: стать начальником службы безопасности в одной из наших дочерних компаний — здесь, в столице, — или, к примеру, получить миллион? В евро?

Ага, не удалось клиента раздавить, значит, нужно его купить… До чего ж они схематичны, эти генералы бизнеса.

— Поторговаться разрешите?

— Попробуйте.

— Почему у вас или то, или это? Мне интересна и должность, и гонорар. По-моему, одно другому не мешает. Кроме того, гонорар желательно поднять до двух, и получить его я хотел бы не деньгами, а вашими акциями.

— Послушайте, Ушаков, это частности. Если сделаете, что вас просят, сможете ставить любые условия. Считайте, предварительно мы договорились.

Вот оно как… Не понял господин магнат, что это не торговля была, а проверка. Если б послали меня подальше с моими претензиями, значит, дело чистое, а каждое их слово — золото. Если ж они заранее согласны на всё, ну тогда обещаниям их грош цена. В этой ситуации и моя личная судьба выглядит сомнительно, особенно в случае успеха.

И обращение ко мне изменилось. Теперь просто «Ушаков», без «господина» или «товарища». Был я человеком, который может, а стал тем, кто обязан.

— Меня пока ни о чём не просили, — сказал я.

— Прежде всего, от вас требуется найти контейнер.

— Это тот чемодан, который везли в инкассаторской машине?

— Называйте, как хотите.

— Так он же выгорел! А то, что осталось, изъяли безопасники из Ойло-Союза.

— Контейнеров было два, — терпеливо сказал Сквозняков. — Первый неудачно вскрыли, а второй, видимо, унесли целым, не рискуя. Нам нужен второй. Если вы его найдёте, отдадите нам. Не в МУР, не Ивану Ивановичу, не в Ойло-Союз, а мне лично.

— Может, лучше отдать его Рефери?

Кофе было отставлено.

Сквозняков очень внимательно на меня посмотрел.

— Не лучше. Лучше — мне. Про Рефери мы ещё поговорим, но, Ушаков, я вам настоятельно не рекомендую вести двойные игры.

— Да я просто предположил. И в игры, кстати, лет сорок не играю. Правильно ли я понял, что инкассаторская машина направлялась к вам? Я имею в виду Феднефть.

— Совершенно верно.

— Тогда у меня есть важный вопрос, на который мне нужен ответ — исключительно для пользы дела. Что было во вскрытом кейсе и что осталось в украденном? Хотя бы в общих чертах.

Сквозняков пожал плечами.

— Кусочек бумаги. И там, и там. Содержимое контейнеров было одинаковым, то есть они дублировали друг друга.

— Документ?

— Огромной секретности документ, — подчеркнул он.

— Оригинал и копия?

— Нет, оба оригиналы.

— А тематика, направленность?

— Нефтяной бизнес. Условия по совместным действиям в одном крупном проекте.

— И для пересылки документа понадобилась серая фельдъегерская служба, — задумчиво произнёс я. — Полукриминальная, а то и криминальная. Любопытная ситуация, господин Сквозняков. У ФСО есть собственные фельдъегеря, а у вас есть право ими пользоваться, но они почему-то не устраивают два нефтяных супергиганта, один из которых принадлежит государству…

— Вы сейчас о чём, Ушаков?

— Всего лишь размышляю… Вспомнил почему-то о Верховцевском месторождении на Ямале. Между прочим, последнее крупное месторождение на суше, которое до сих пор не распределено. На первое сентября как раз назначен тендер по нему… Размышляю я над тем, не обсуждают ли два крупнейших участника тендера условия подковёрного сговора, торопясь договориться к назначенной дате? Не связаны ли документы в чемоданах напрямую с этим? Очень вероятная версия. Корпорации — враги только до определённого предела, а когда выгодно — соучастники.

— Вы откуда про тендер знаете, господин ищейка?

— Ну так из газет! Я ж говорил — прибарахлился вчера целой пачкой, весь вечер изучал. Не совсем уж я серый. И если я прав, тогда понятно, почему обсуждение ведётся дедовскими методами: записочки в кейсах, гонцы, средневековая конспирация. Сговор возможен только на уровне исполнительных директоров, председателей советов директоров и владельцев контрольных пакетов, при их прямом участии, никак не ниже. Но лично им встречаться — это как по телевизору объявить, мол, смотрите, мы нечисто играем. Плюс никаким средствам связи доверять нельзя, абсолютно никаким.

— Фантазёр, — сказал Сквозняков.

— Вы мои фантазии как-нибудь прокомментируете?

— Вы же понимаете, я не могу вам ответить ни «да», ни «нет»…

Кокетка. «Да и нет не говорите…» Не может ответить, однако выразился вполне определённо. Осознаёт ли это сам — плевать. Но если бы я промахнулся со своими догадками, он бы просто обозвал меня идиотом и послал подальше, — после первых же фраз.

— Я понимаю другое. Конечный адресат, которому везли послание — это лично директор Салов, ваш патрон. Так? А отправитель — фактический владелец Ойло-Союза, как его там, блин… господин Финкель.

— Мы не туда ушли, — прервал меня Сквозняков, ставший вдруг нервным. — Вернёмся к вашей непосредственной задаче.

— Пропавший чемодан, — подсказал я ему.

— Мерзавцев надо найти во что бы то ни стало. Проблема усугубляется тем, что контейнер им всё-таки удалось вскрыть.

— Который выгорел? И в чём тут проблема?

— Да нет же! Второй, утащенный! — Сквозняков выкрикнул, сорвался, впервые показав истинные свои эмоции. Похоже, его и вправду припёрло, верного слугу Мамоны. — Грабители прислали нам фотографию открытого «чемодана», как вы называете этот прибор. Каким-то образом его сумели открыть штатно…

— А почему не фотографию документа? — ввернул я.

— …И предложили нам его купить вместе с содержимым, — продолжал Сквозняков, словно не заметил мой вопрос. (Так-так, подумал я, темнят ребята с этим «документом».) — Иначе угрожают предать всю эту историю гласности.

— Ну так купите, что мешает? Денег нет?

— Они требуют не деньги. Им нужна голова Рефери: имя, места обитания, кто прикрывает.

— И опять — в чём проблема? Если вы знаете, что за человек прячется за таким жлобским погонялом… кстати, знаете ли вы это? Спрашиваю из чистого любопытства.

— Ваша задача — контейнер, — жёстко сказал Сквозняков, встал и прошёлся по кабинету. — Давайте определим для вас красные линии, господин Ушаков. Генерал поручил вам любым способом найти и убрать Рефери — да-да, содержание ваших с ним переговоров не секрет. Так вот, это первая черта, которую вам нельзя переступать. Оставьте Рефери в покое, считайте его неприкосновенным. Второе. Будет лучше, прежде всего для вас, если вы поумерите ваше «чистое любопытство» в отношении документа, который был в контейнерах. А если он попадёт к вам в руки, то упаси вас бог отдать его кому-то кроме меня или даже конкретно поделиться с кем-нибудь информацией о том, что вы обнаружили.

— «Конкретно поделиться»… — повторил я столь знаковое выражение. — А скажите, уважаемый, вы пишете слово «Бог» с большой буквы или маленькой?

На секунду он растерялся.

— Простите?

— Да просто чисто любопытно стало: верит ли такой важный человек в Бога или жертвует в церкви, только чтоб статус свой поддержать?

— Я ещё и в детские дома жертвую, — возмущённо сказал он. — И театр содержу. А что?

— Давным-давно, в конце девяностых, читал я в разработке на вас, что владеете вы помимо прочего огромным куском земли под Звенигородом — с выходом на Москву-реку. Помню, строились вы там капитально. Пятиэтажный дом, теннисный корт, причал, оранжерея, отдельный большой бассейн, и вокруг всего этого — регулярный парк. Уверен, сейчас это местечко — натуральная жемчужина. Но тревожит вопрос: сколько тысяч людей должно было погибнуть и умереть, чтобы возник вот этот парк и эта ваша усадьба? И сколько детей, оставшихся в результате сиротами, ютятся теперь по приютам, которым вы что-то там жертвуете?

Он остановился передо мной. Я сидел, вставать пока не собирался. Он уточнил — голосом, больше похожим на лязганье:

— Вы передумали? Наша договорённость расторгнута?

— Не знаю, вам решать. Я, конечно, пёс, хоть и старый, но ошейники и намордники надевать на себя не позволяю. Что касается моих пёсьих навыков, то по следу бегу хорошо, и чутьё у меня, как все говорят, верхнее. Решайте.

Только тогда я неторопливо встал.

— Да сядьте вы, — тут же среагировал нефтяной барон. Быстро переключился; тоже профи, человек дела. — Может, я и перегнул палку… Давайте считать, что мои пожелания к расследованию, к вашемурасследованию, это просьбы. Никаких красных линий. На просьбы как пёс реагирует?

— На просьбы — с пониманием.

— Ну и прекрасно (вымученная улыбка)…

Этот бунт был мною устроен с важной целью: выяснить, насколько я им всем нужен. Оказалось, до зарезу. Расстаться со мной, уволить, дать мне пинка они были совершенно не готовы. Поняв это, я окончательно перестал понимать всё остальное. Воистину, свет клином сошёлся на мне. Но почему?!!

Впрочем, была у демарша и вторая цель. Если Сквозняков был осведомлён, о чём мы говорили с Иваном Ивановичем, то нет никаких сомнений, что до Ивана Ивановича также будет донесено каждое прозвучавшее здесь слово. И если выбирать из этих двоих персонажей, генерал казался мне гораздо опаснее любого из толстосумов первой российской десятки; да что там десятки — шестёрки! Пусть он убедится, что бывший подполковник Ушаков остаётся на правильной стороне силы.

Я сел обратно.

— Есть и третья… кхм… просьба, — сказал мне мой наниматель. — Касается она цифрового ключа от контейнера…

В этот драматический момент зазвонил телефон.

— Прошу прощения…

Он ушёл к тумбе с аппаратами и снял с одного трубку:

— Сквозняков… Что?!! Триста метров?!! Я вас закопаю, — тихо, но отчётливо произнёс финансовый воротила. — Прямо там, в парке Зарядье…

Очевидно, какая-то текучка по бизнесу. Почему-то ему позвонили по городскому телефону, а не на мобильный. Может, здесь трубки не только у меня, а у всех отбирают, без исключений? Даже, страшно предположить, у сокурсников и одноклассников?

— А ты им скажи, — чеканил, звеня металлом, Сквозняков, — если они хотя бы метр, хотя бы полметра сейчас профукают, то через год будут мне должны километр. Так и передай — ки-ло-метр!..

К расстояниям его реплики не имели ровно никакого отношения. Исключительно к деньгам, причём большим. Оказывается, метрическая система измерения денег до сих пор в ходу, подумал я с удивлением. Появилась она во времена, когда жизнью правил чёрный нал, и, выходит, благополучно дожила до электронных расчётов… Штука в том, что стандартная пачка долларов (100 купюр сотенными, то есть 10 тысяч баксов) имеет толщину ровно один сантиметр. Следовательно, один метр таких пачек равен миллиону. И когда богатая элита упоминает, к примеру, «полметра», «полтора метра» или «стометровку» — это они о деньгах.

Один километр, к слову, — миллиард зелёных.

Сквозняков закончил разговор.

— Хотели кинуть на триста метр… тьфу, заговариваюсь уже. На триста лямов, — сообщил он мне, как своему. — Ладно бы контору, а то лично меня. Ни на секунду нельзя расслабиться… Мы с вами остановились на ключе?

— Так точно.

— Чемодан нужен обязательно с цифровым ключом, иначе от него толку нет. Ваши эксперты поработали с останками первого? Вы приблизительно в курсе, что это за техника?

— Очень приблизительно. Останки почти сразу забрала служба безопасности Ойло-Союза.

На самом деле Витя Ортис с коллегами сумели кое-что вытянуть из вещдока, несмотря на цейтнот. И результаты, честно говоря, больше бы подошли какому-нибудь научно-фантастическому роману, чем сухому экспертному заключению. Однако Витя заверил меня, что никакого романа и никакой фантастики. Просто при создании этого изделия были использованы закрытые разработки — космические, военные, — с целью максимально обезопасить перевозимый груз. А в целом все фокусы, на которые был способен «чемодан» (нравится мне это слово, хоть оно и не совсем точное), есть плод современных научных достижений. Корпус из титанового сплава, суперпрочный и лёгкий, болгаркой или газорезкой не возьмёшь, — это ладно, это понятно. Но весь он покрыт этаким специальным материалом, который либо поглощает падающий на него свет, либо отражает в сильно искажённом виде. Ортис говорил, это похоже на метамерные покрытия (я запомнил на всякий случай все мудрёные термины), а точнее, на новое поколение метамерных покрытий, ещё не вышедшее из лабораторий. На практике «чемодан» мог выглядеть совсем не таким, какой он на самом деле. Например, он мог казаться в два раза меньше. Или быть похожим на сумочку, или смотреться как пятно, как что-то не очень понятное. Ортис допускал, что он вообще мог быть невидим, особенно издали… казалось бы, чистейшая фантастика! Ан нет — сугубая и объективная реальность… Впрочем, на фото, которые я видел, эта фантастика выглядела жалко. Никакие чудо-покрытия, даже если они и были, не работали. Сработавшая программа самоуничтожения превратила навороченный прибор в кусок металла, годный только для переплавки.

Далее — Ортис предположил, что в изделие был встроен, ни много ни мало, искусственный интеллект. Я не поверил своим ушам: мол, неужто чемодан мыслить умел?!! Он долго смеялся и объяснил, что имел в виду искусственный интеллект в нынешней, усечённой трактовке, а не в классической. То есть устройство всего лишь оборудовали мощным вычислительным модулем с управляющей программой, способной принимать собственные решения в зависимости от окружающей обстановки. Например, он, по всей видимости, умел распознавать курьеров по принципу «свой — чужой», анализируя не только биометрические данные (отпечатки пальцев и рисунок сетчатки глаза), но и голос, походку, лицо, запах человека, в руках которого оказался. Иначе зачем бы кейс был нашпигован таким количеством датчиков? Кроме того, мог сам себя позиционировать, а также имел выход в интернет через спутниковую связь. Впрочем, все эти свойства — лишь Витина гипотеза, доказательств-то нема. Сработавшая защита сожгла вместе с документами и встроенное оборудование, всю электронную начинку.

— Контейнер — продукт высоких технологий, — сказал Сквозняков то, что я и без него знал. — Лекций читать не буду, донесу до вас главное. Чтобы безопасно открыть «чемодан», нужны два ключа. Один — обычный, от механического замочка. Второй — цифровой, кодированный. Этот второй ключ на самом деле чип, микросхема в корпусе. Представляет собой генератор случайных чисел, вычисляющий значения вшитой в него формулы, где переменной является текущее время.

— Похож на флэшку?

— Вы что, его видели? — магнат непроизвольно дёрнулся в мою сторону (он уже опять сидел в кресле).

— Свидетель видел, дал описание.

— Я смотрю, вы время зря не теряете, — как-то даже удивился он. — Свидетеля нашли… интересно! Кто он, что видел?

— Не отвлекайтесь, патрон, — можно мне вас так называть? Вы же мне задачу ставите. С методами её решения я сам разберусь.

— Патроном можно. Да хоть пулей, только без сарказма, о’кей? Цифровой ключ по сути не флэшка, а маленький компьютер, скорее калькулятор, который считает одну-единственную формулу и выдаёт разные значения в зависимости от того, какое сейчас время. Значение времени берётся с точностью до секунды. Он вставляется в USB-разъём в контейнере — до того, как начнёшь пользоваться обычным ключом. На этой штуке есть кнопочка — нажимаешь, и на выходе появляется цифровой код. Контейнер мгновенно генерирует собственный код по той же самой формуле. Если результаты совпали — защита снимается, можешь спокойно открывать «чемодан». Но если попытаешься открыть его сразу, без цифрового ключа, тогда запускается процесс уничтожение и груза, и самого устройства. Что, собственно, и произошло в инкассаторской машине. Тот же результат будет, если «чемодан» подвергнется механическим, химическим и другим воздействиям — вроде автогена. А ещё в случае любого форс-мажора он передаёт информацию на спутниковый шлюз: всю аудио- и видеосъёмку, которую вёл.

— Нападавшие использовали глушилку, — сказал я. — Не простую, а всечастотную. Подстраховались. Лишили связи как охрану, так и вашу умную штуковину. Получается, знали о возможностях контейнера?

— Без участия кого-то своего не обошлось, зуб даю, — сказал он зло.

— Ключи для разных контейнеров разные?

— Разумеется. Штучное производство. Такие контейнеры, раз уж речь зашла, существуют всего в трёх экземплярах… существовали. Соответственно, и три ключа, которые тоже сделаны в одном экземпляре.

— У нападавших, судя по всему, был только один ключ. Они вскрыли первый чемодан, хотя были осведомлены о его секретах. То ли таким способом подбирали ключ, то ли сделали это демонстративно. Скорее, второе, потому что логичнее было бы унести оба устройства и спокойно разбираться с ними где-нибудь в экранированном бункере. Гибнущий чемодан передал сообщение в эфир, но оно никуда не ушло… А кстати, почему в них не была включена программа распознавания курьеров?

— Ка… Какая программа… — опешил Сквозняков. — Стоп, откуда вы знаете?!!

— Про распознавание — от сгоревшего вещдока. У меня эксперт классный, у вас таких нет.

— Ладно, Ушаков, я расскажу, как есть. Будем считать, я вам доверяю. Но не дай Бог обмануть моё доверие! Бог с большой буквы, Ушаков; помнится, вы спрашивали о чём-то таком… Все три устройства принадлежат Рефери, он их заказывал, у него личные связи в оборонке, и вообще, это его идея с конфликтными перевозками, его поляна. Уникальные корпуса контейнеров, кажется, делали в Курчатовском институте, а всю хай-тех начинку и программы ставили в Зеленограде. Это я просто для сведения, чтоб вы видели масштаб. У Рефери блестящая репутация, в его нейтралитете до сих пор никто не сомневался, включая нас, Феднефть. И курьеры у него обычно свои — вот на них-то «чемоданы» и настроены. А эти мудаки из Ойло-Союза настолько никому не верят, ну прежде всего нам, конечно, мне и Осипу Янкелевичу, что настояли на замене обычного курьера своим человеком.

— Начальником их службы безопасности, — вставил я.

— Совершенно верно. Настояли — и обосрались, миль пардон. Вносить в базу данных чужого дядю с его отпечатками пальцев, мордой лица и запахами Рефери не стал принципиально, хотя и мог, тут ничего сложного, я думаю. У него своя гордость, я вообще удивляюсь, как он согласился на такой вариант.

Я не до конца понял, о чём Сквозняков так жарко вещал: например, что за «нейтралитет» держит Рефери и какие-такие «конфликтные перевозки» он обеспечивает. Наверное, мой новый патрон не заметил, как слегка о чём-то проговорился, но не фиксировать же на этом его внимание?

Опять он встал, дошёл до своего пиджака и выудил из внутреннего кармана золотую «луковицу» — антикварные часы на золотой цепочке. Отщёлкнул крышку, посмотрел на циферблат. Хотя на стене кабинета, напротив герба с Президентом, висели нормальные часы, только голову подними…

— Вернёмся к третьей просьбе, — заторопился он. — Контейнер без цифрового ключа, как следует из моего рассказа, бесполезен. Разыщите для нас контейнер с пропавшим документом и в комплекте с ключом, потом требуйте хоть царства морского.

Требовать-то не сложно, кисло подумалось мне, вопрос, кто ж тебе даст…

— А Рефери, значит, трогать нельзя, — уточнил я.

— Почему? Трогайте, если он будет не против. Но чтоб никакого насилия в отношении этого человека, и чтоб никакие правоохранители, никакие силовые структуры в лице нашего с вами друга-генерала не пришли к нему домой знакомиться. Так что вы лучше оставьте эти мысли — найти его и сдать. Плохо будет всем, а вам — первому.

— Принято.

— Ещё вопросы есть?

— Во время перевозки у кого находится цифровой ключ?

— У Рефери, естественно. Не только при перевозках, а всегда, никаких исключений. Он единственный, кто может открыть контейнер, в этом весь смысл операции.

— А у него был ключ? Он, часом, не потерял свою драгоценность?

— Был. Я самолично видел.

— Вы что, вместе ждали машину?

— Да, втроём. Ещё Салов.

— Картинка проясняется… Значит, откуда-то взялся дубликат ключа?

— Ну, вероятно. Как Рефери это допустил, коз-зёл… В общем, его косяк.

— Что для вас ценнее, чемодан или груз? Если мне вдруг придётся решать: «либо — либо».

— Документ, конечно! Эта картонка, чёрт бы её побрал… Спать не смогу, пока не увижу…

Так-так-так. «Картонка…»

— Почему остатки чемодана забрал Ойло-Союз, а не вы?

— Их в итоге забрал Рефери. Вы что, не поняли? Контейнеры принадлежат ему. А «ойловцы» обделались, как дети, вот им и пришлось подчищать за собой.

— Могу я получить список тех, кто знал о рейсе инкассаторской машины?

— С нашей стороны информацией владели только мы двое, я и Салов.

— А шеф по безопасности?

— Наш? Не подключали. Если информация утекла, то, скорее, из Ойло-Союза. Насколько мне известно, они там у себя бешено ищут, где могло протечь, и до сих пор не нашли, так что, похоже, и не у них тоже.

— А что скажете насчёт команды, где предводитель Рефери? У этих есть дыры?

— Дыры везде есть… Не делятся они своими проблемами, Ушаков. Но если б нашли суку — сообщили бы нам немедленно, тут я уверен на все сто.

— А поднять их за задницу и потрясти?

— Сергей, кажется, Михайлович? — прищурился на меня Сквозняков.

— Так точно.

— Дорогой Сергей Михайлович, поймите, мы с Осипом Янкелевичем — клиенты для Рефери. Мы — не «крыша». Всего лишь клиенты, не меньше, но и не больше. У него вообще нет «крыши» в классическом, бандитском значении этого слова, его крышует сама уродливая ситуация, специфика его услуг, без которым ни нам, ни таким, как мы, не обойтись. Я в полной мере сознаю, насколько омерзителен этот персонаж вам, подполковнику милиции! Откровенный бандит руководит собственной фельдъегерской службой, существующей параллельно с государственной… Очень мило! Но вся прелесть в том, что как только эти услуги станут не нужны, ровно в ту секунду его самого не станет. Физически.

— Слабое утешение, патрон, — сказал я в сердцах. — Ждать милостей от природы…

— Возьмём, возьмём эти милости сами! — возгласил он энергично, но без какого-то смысла. Ну точно — бывший комсомольский вожак, мастер звонкого трёпа.

— Два последних вопроса. Оба серьёзные.

— Давай.

— История с шантажом. Мне нужны подробности, а главное — как вы собираетесь поступать, ваш план.

— Подробностей с воробьиный носик. Пришло электронное письмо — на адрес дочери Салова. Наверное, потому, что ни меня, ни Салова в интернете нет, ни аккаунтов в соцсетях, ни личных адресов не имеем, а дочка там очень даже активна. Она не дура, сообразила, что это серьёзно, и передала всё папе. Письмо было с требованиями и угрозами, о которых я говорил: мы сдаём Рефери, они отдают контейнер с грузом, иначе — огласка и скандал. А чтоб мы не сомневались, приложены фотографии, на которых контейнер штатно открыт, целенький, но пустой. Наши программисты отследили, откуда ушла посылка, но там тупик, поверь на слово.

— Почему связались с вами, а не с Ойло-Союзом, если контейнер снаряжали они, а не вы?

— Откуда мы знаем, что с ними не связались? С тем же заманчивым предложением?

— Знаете. — Я усмехнулся. — Конечно, вы знаете, иначе бы торопились. А вы не торопитесь. Ну так почему похитители считают, что ваш интерес к грузу намного сильнее интереса вашего конкурента?

— Слушай, ты… — выцедил господин магнат, багровея. — Как ты смеешь…

Пару секунд мы смотрели друг другу в глаза. Я не отводил взгляд.

И вдруг… он расхохотался, откинувшись на спинку кресла.

— Опер! — воскликнул он. — Ненавижу оперов, всегда ненавидел… Ну и чуйка у тебя, подполковник. Знаешь, куда бить.

— Всё дело ведь в характере документа? — подсказал я. — Ведь так?

Последовала долгая пауза: Десница короля изволил размышлять, беззвучно шевеля губами, — словно разговаривал с кем-то, советовался и получал указания… Может, и впрямь советовался, используя мысленную связь? Кто знает, что там в их лабораториях изобретено, о чём быдлу не сообщают? Наконец, решился:

— Ладно, доверять так доверять. И без того уже столько наболтал… В «чемодане» везли фото. Ценное фото. Не просто ценное, а такое, что цену километрами измерять придётся. И на этом всё, подполковник, больше ни слова. Ей-богу, не хочется тебя мочить. Плохо быть тем, кто слишком много знал. — Он оскалился, как волк; улыбка у него была такая.

Я оскалился на него — в ответ. Тоже улыбка.

Волк и пёс-волкодав, в мягких креслах, в царских интерьерах, с остывшим кофе, — два зверя, сведённые вместе волей судьбы. Что обещают нам эти подаренные друг другу улыбки-оскалы?

— Я пошутил, — сказал он.

Конечно, пошутил — до определённой степени. Зачем меня мочить, если я в наморднике…

— Шантажисты предложили какую-нибудь схему обмена? — вернул я разговор в рамки приличий.

— Да какая, к хренам, схема! Не предложили, а предписали. Власть-то у них. Сначала мы им сливаем информацию по указанному ими адресу, и только тогда, ровно через сутки, они сообщают нам, где забрать контейнер. Сутки нужны для того, чтобы мы не смогли предупредить Рефери. Если он сбежит, мы ничего не получим. Вилы, Сергей Михайлович. Мы отдаём им Рефери, они его похищают или на месте грохают, без разницы, и без него вся система летит к чертям. Но тогда зачем нам это фото? А если не отдаём им Рефери, то… — Он отчаянно махнул рукой.

— Крайний срок установлен?

— Крайний срок и без них установлен — первое сентября.

— Аукцион по Верховцевскому месторождению, — вспомнил я.

— Совершенно верно. Они, щедрые, дали на раздумья пять дней. Два, считай, уже прошли.

— Почему вы не обратитесь к Ивану Ивановичу? С его-то возможностями…

— Ты дурак, подпол? Да он же спит и видит, как бы вклиниться к нам и навести, как он считает, порядок! А на самом деле — тупо насуёт палок в колёса… здесь ключевое слово — тупо.

— Ну то есть история с шантажом в розысках мне пока не поможет.

— Лично я не вижу, как. Если будут хоть какие-то подвижки, тебя сразу известят. И ещё: тебе нужно оружие, опер?

— Оружие? На вашего Рефери и плюнуть нельзя!

— При тузе есть «шестёрки», и они опасны. Их трогать очень даже можно, никаких ограничений.

— От легального ствола с разрешением на ношение я бы не отказался.

— В общем, если припрёт, позвони. — Он протянул мне визитку. — Если хоть что-то понадобится… Это только для своих, контакты не служебные, а личные.

— Принято. Остался последний вопрос.

— Валяй.

— Почему я? На мне что, свет клином сошёлся? Такие люди, такие силы, и между всеми вами — я.

И опять пауза затянулась. Раз за разом простые вопросы ставили в тупик моего нового патрона и заказчика.

Но ЭТОТ вопрос… Не задать его я не мог. Я самого себя пытаю им со вчерашнего дня, и всё без толку. «Почему я?» Постепенно он стал главным в свалившемся на меня расследовании, потому что, ну в самом же деле, фигня какая-то!

— Видишь ли, подполковник, — медленно заговорил господин Сквозняков. — На твоём участии настоял тот человек, за которым ты охотишься. Он почему-то уверен, что ты единственный, кто сможет вернуть контейнер. Не повезло тебе. Я бы посочувствовал, если б умел…

Неубедительно как-то оно прозвучало. То, что загадочный говнюк с погонялом Рефери неровно ко мне дышит, я давно понял, и что именно по его хотению и велению я был вытащен из своей деревни — уже не сомневался. Смущал лишь уровень вовлечённых лиц. Не настолько же этот тип знатен, чтобы манипулировать генералами, ставить на уши Следственный комитет и диктовать миллиардерам, кого им нанимать на работу!

Не поверю, что Сквозняков не мог отказать бандиту, если б моя кандидатура его чем-то не устроила.

Подозрительно всё это. Обстоятельства уголовных дел были темны, события наслаивались, секреты множились, но явно было что-то ещё — что-то такое, что мне пока в голову не приходило.

Что-то связанное со мной лично.

И от этого становилось страшно.

* * *

Машину я оставлял на городской стоянке сразу возле съезда с Большого Каменного моста — там она и ждала меня, ласточка. Вот только пользоваться ею было нельзя. Не потому, что её сломали, совсем нет. Изъян был другого рода.

Пока я отсутствовал — встречался с безымянным генералом, потом гостил в Кремле, — в машину проникли. Они постарались это скрыть, но не от меня же, многолетнего автовладельца, влюблённого во все автомобили, принадлежавшие мне в разные годы. Понятно, что «жигуль» обыскали, причём капитально: мельчайшие следы обыска я видел повсюду в салоне; но если б этим и ограничились…

Уверен, что не ограничились. «Жучки», «клопы», «маячки» и прочая электронная дрянь расползлись где-то внутри, — я вынужден был исходить из этого предположения, даже если ошибался. Увы, теперь я не мог доверять своей ласточке.

Машину пришлось бросить.

В бардачке, кстати, я обнаружил «макаров», глушитель и два запасных магазина. Джентльменский набор. Какая из играющих команд оказала мне эту любезность, было неясно: и генерал мог пособить, уверяя на словах, что не имеет на это права, и уж тем более представитель крупного бизнеса, не связанный никакими инструкциями и законами. Впрочем, прояснять этот пункт я не собирался. Как и брать оставленное мне оружие. Даже не притронулся — ни к чему оставлять свои «пальчики» где попало. Всё равно пользоваться им я бы не смог, не зная, что это за «макаров» и какой шлейф за ним тянется. Доверия, честно говоря, не было ни к Ивану Ивановичу, ни к Сквознякову. А ещё я помнил, какая богатейшая, уникальнейшая пуле-гильзотека собрана в Экспертно-криминалистическом управлении Главка (превратившемся нынче в ЭКЦ) — специально для лохов, которым всё равно, из чего шмалять.

Пакет с распечатками, к счастью, не тронули; его я забрал.

И ушёл…

За то время, пока мы с коммерческим директором Феднефти гоняли словесные шары, на моих телефонах накопилась куча неотвеченных вызовов. От Миши Брежнева, от Вити Ортиса, от Игоря Рудакова. Им всем надо было перезвонить, и для этого как раз настало самое время.

Я медлил.

Потому что от Марика мне поступил не вызов, а SMS-сообщение. По нашей внутрисемейной линии связи, то есть на мой второй телефон. Я прочитал его ещё в стенах Сенатского дворца, сразу, как мне вернули аппараты. Сейчас перечитал повторно, осмысливая каждое слово.

«Шпунтик накрылся не успел уйти его увезли. Эти телефоны засвечены не звони организую новые. Ко мне не приезжай НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ никого не присылай ты под колпаком у Мюллера даже если думаешь что всех обул и подковал».

Я всё-таки позвонил — проверить. Ответа не было, «абонент временно недоступен». Надеюсь, и правда временно.

Шпунтика, значит, похитили. Странно всё это, если поразмыслить. Неужели у прихвостней покойного Босса за столько лет не перекипело, неужели они настолько его обожали, что до сих пор готовы мстить, мстить и мстить? Не замечалось при его жизни такого обожания, был только страх. Оставшиеся бойцы скорее облегчение должны были испытывать, переходя из разгромленной банды под руку Рефери. Который, собственно, тоже ведь кто-то из той же банды, если Брежнев не ошибается… Нет, Арбуз, пожалуй, вписался бы мстить, кореша они были. Да и невидимый Рефери, в конце концов, цветы на могилу пахана по сей день приказывает класть…

Сначала я вызвонил Мишу. У него было несколько новостей, и первая — насчёт тех «спортсменов» с пушками, которые пытались возле Бюро судмедэксперизы отобрать у нас с Ортисом флэшку Льдовой и ноутбук. Их отследили по номерам машин с помощью камер на дорогах (вот бы в моё время такие возможности…). Эти уроды отлёживались в квартире на Ленинградском проспекте — под присмотром врача и медсестры, прикормленных на такой вот случай. У троих — пулевые ранения, у четвёртого — тяжёлые ожоги. Врач настаивал на госпитализации этого четвёртого, а товарищи его не пускали. Но коллеги Миши Брежнева разрулили ситуацию, в результате все четверо оказались в больнице под охраной, а пятый, их бригадир, — в изоляторе временного содержания (с хорошей перспективой переехать в СИЗО). Ситуацию сильно упростило то, что в квартире нашли оружие, так что злодеям непросто теперь отмазаться. Но это всё — ладно. Что по нашим делам, спросил я Мишу, вы трясли этих гавриков? Трясли, тяжко вздохнул он, да толку ноль. Кто их нанял, не говорят, от всего отказываются. Я ему посоветовал: найди фото Арбуза, покажи бригадиру и посмотри за реакцией. Сделаю, обещал он. Кто такой Арбуз, объяснять не пришлось, и то хорошо… Вторая новость заключалась в отсутствии новостей. По моему совету Брежнев установил наблюдение за подъездом дома, где я сегодня утром видел Вошь, но пока безрезультатно.

— Если до завтрашнего утра Вошь не появится, снимай людей, — вынужден был я признать своё поражение.

— Каких людей? — изумился он. — Поставили две широкоугольные вэб-камеры, одну снаружи, вторую внутри подъезда. С инфракрасной подсветкой. Если что, мой сотрудник сразу мне просигналит.

— Значит, никто там Вошь не встречает? — уточнил я, не веря ушам.

— Нет, конечно. Не та ситуация.

Лучше бы я не спрашивал, ей-богу, только настроение себе испортил. Как бы наблюдение как бы установлено. Можно ставить галочку о проведённом мероприятии… Да Лёня пятерых соглядатаев шутя обдурит, не то что какую-то камеру!

Изменения, которые меня до сих пор умиляли, вдруг перестали мне нравиться. Продвинутая техника, как и продвинутая зарплата, хороши, только когда стимулируют опера, а не разжижают его мозги.

В общем, за тем домом, считай, никто не следил. Учтём.

— Ты помнишь, что завтра, двадцать пятого, похороны Франковского? — напомнил мне Миша, заканчивая разговор.

Я помнил. Завтра, в пятницу. Конечно, буду. Заказан автобус, от МУРа отъезжаем в десять. «Я приеду сам», — сказал я. «Хозяин — барин», — равнодушно согласился он.

О моей встрече с его шефом — ни слова. То ли он уже был проинформирован, то ли не хотел по телефону, а скорее всего, благоразумно отошёл в сторонку, ибо многие знания есть многие печали…

Следующим в списке значился Витя Ортис, и разговор с ним был короток. Он доложил результаты экспертиз по квартире Франкенштейна. Всё, как я и предполагал: смартфон у Вики был взломан, а на ключе от «чёрного хода» обнаружились следы растительного масла (им смазывают пластилин, когда делают слепок, чтобы не прилипал к ключу). Таким образом, получила подтверждение моя версия, что была вторая группа преступников, которая проникла в квартиру Франкенштейна, когда его дочь отправилась за сигаретами и не включила сигнализацию. Слепок с ключа сняли во время посещения ею массажного салона, код от цифрового замка выудили из телефона, а из квартиры выманили, просто-напросто украв из её сумочки сигареты. Просто, как всё гениальное.

Игорь Рудаков долго не отвечал, но всё-таки ответил. Был он эмоционально выжат и говорил с неприязнью, которую не собирался скрывать. Дела о поджогах забрала себе ФСБ в лице их Следственного управления, чего и следовало ожидать. Дело об убийстве Льдовой пока осталось в компетенции Следственного комитета, но его связь с убийством Франковского показалась начальству если не очевидной, то вероятной, и потому следователем на оба эти дела кинули самого Рудакова, чему он, культурно выражаясь, был не рад. Оно и понятно, в некоторых ситуациях куда удобнее оставаться начальником и контролировать других, чем самому лезть в пекло. Короче, теперь солидные дяденьки и тётеньки с погонами вынуждены бегать по разным службам и ведомствам, заново получая акты, протоколы и фотоматериалы, а также заново опрашивая свидетелей. Восстановить погибшее дело — огромный геморрой.

— В связи с этим я вас и разыскивал, — сказал он мне. — Где вас черти носят? То трубку не берёте, то вне зоны.

— По Кольцевой катался, соскучился по метро.

Он проигнорировал шутку.

— Мы допросили тех бандюков, которые напали на вас с Ортисом возле медэкспертизы. Никакую папку они у вас не отбирали, Сергей. Не успели, вы их всех раньше почикали. Поэтому я вынужден спросить снова: копии дел по-прежнему у вас? Меня интересует, конечно, дело Франковского.

— У меня, — повинился я.

— Почему вы мне тогда соврали, будто папки у вас нет?

— А хрен его знает. Воздух мегаполиса, что ли, опьянил. Хотелось самому во всём разобраться, и чтоб никто не мешал. И не помогал тоже.

— Мальчишество, — проворчал он.

— Согласен.

— Я не могу вам приказывать, но считайте, что это приказ. Где бы вы сейчас ни были и что бы ни делали, бросайте всё и с папкой — ко мне в кабинет.

— Час езды минимум, — соврал я. Езды до Арбата было — минуты, плюс чуток пешком.

— Час так час. Я, наверное, всю ночь здесь просижу.

— Сочувствую.

— Опять врёте, ни фига вы не сочувствуете. Есть к вам ещё кое-какой вопрос. Убийство Льдовой, к счастью, попало на камеру, даже не на одну…

— Вошь попал в кадр? — быстро спросил я.

— Убийца был в глубоко надвинутом капюшоне. Низкорослый, телосложения астеничного, на Вошь, безусловно, похож, но… Лицо его не разглядеть, увы. Вопрос совсем в другом. Киллер начал было обыскивать Аллу, потом, чего-то вдруг испугавшись, бросился прочь…

— Меня заметил. Я через бульвар бежал.

— Да, так и есть, в поле зрения камер оказались вы.

— Там ещё два свидетеля были.

— Киллеру они, прямо скажем, ничем не мешали. Да и вы на них тоже мало внимания обращали.

— Алла умирала, какое, к свиньям, внимание?

— Вот-вот. Умирая, Льдова передала вам какой-то предмет. Я предполагаю, тот самый, который тщетно искал убийца. Настоятельно рекомендую приложить его к папке с копиями дела, тем паче эта штучка очень похожа на информационный носитель, а значит, не очень-то вам и нужна. Не сомневаюсь, что информацию оттуда вы давно уже вытащили.

— Это была флэшка, — не стал я отпираться. — Но — вот тут без обмана, Игорь, — её правда забрали ваши бандиты. Спроси у них покрепче. Пусть Миша спросит, а ты в этот момент выйди из палаты. Они раненые, долго не выдержат. Твою папку, каюсь, я зажилил, а с флэшкой всё по-другому. Да хоть у Ортиса спроси, он подтвердит!

— Виктор? Тоже соврёт, недорого возьмёт… Ладно, предположим, поверю. Информацию-то вы сохранили?

Секунду-другую я размышлял. Он учуял эту пару секунд и взорвался:

— Да сколько можно издеваться над следствием! Сергей Михалыч, вы хотите, чтобы я считал вас врагом? Флэшка находилась при вас часа два, не меньше! Ни за что не поверю, будто бы вы… Чёрт побери! Была тысяча вариантов её скопировать…

— Это если она не запаролена.

На миг он запнулся.

— С вами был Виктор, — сказал он, остывая. — Этот парень любой код сломает, и со своим компом не расстаётся…

— Даже в сортире.

— Хорошо, что вы больше не отпираетесь.

— Витин комп сгорел, из-за чего один из нападавших получил ожоги. Информацию мы скопировали как раз на этот ноутбук.

— Ставлю вас в известность, — произнёс Рудаков казённым голосом. — Я немедленно связываюсь с Виктором Ортисом, и, если господин капитан откажется поделиться со следствием важной информацией, которой он, вне сомнений, обладает, тогда я связываюсь с его непосредственным начальником. Если потребуется, то и выше. Я сотру капитана Ортиса в порошок, я жизнь на это положу, но добьюсь справедливости.

— Может, ты его ещё и посадишь?

— Может, и посажу, ничего сложного. Вы знаете, как это делалось раньше. С тех пор мало что изменилось. А он, бывший капитан полиции, пусть потом благодарит вас за прискорбные перемены в своей судьбе.

Это был неприкрытый шантаж. Угрожать кому-то расправой с близкими людьми — более подлого приёмчика я не знаю. Не то чтобы Витя Ортис был мне близок, но я видел в нём хорошего друга, а он меня, по-видимому, считал кем-то вроде наставника… Какая же ты дрянь, Рудаков. Во что тебя превратили эти пролетевшие в одно мгновенье годы?

— Сергей Михайлович! — позвал он, сменив тон. — Вы сами всегда про себя говорили, мол, я дурак, но не идиот. Ну так следуйте своим же присказкам!

— Наоборот, — поправил я. — Идиот, но не дурак. Это в твоём случае логическая последовательность такая, как ты сказал.

— В каком смысле?

— Информацию с флэшки твоё высокородное «следствие» получило бы от меня и без угроз, стоило только проявить каплю терпения. Проблема в том, что Алла Льдова при жизни хранила эти наработки в тайне от всех, в том числе от начальства. Мне пришлось решать, имею ли я право делиться ими с тобой, и я принял решение в твою пользу, но тут ты открыл крышку своей помойки…

— Сергей Михайлович!

— Зря столько дерьма истратил, господин полковник юстиции. Но что сказано, то сказано. Ты получишь содержимое флэшки, да простит меня Аллочка.

— Подождите, не швыряйте трубку, — выпалил он, тонко почувствовав момент. — Напоминаю, я жду вас с копией дела Франковского. Со всеми-всеми документами…

Я нажал на кнопку «Завершить».

Снова позвонил Ортису.

— Витя, очень нужно, чтобы ты прямо сейчас переслал Рудакову всё, что хранилось на той флэшке в виде кулона. Всё, что ты мне распечатал. Это возможно?

— Как два факса об асфальт, — сказал он.

— Сделай, пожалуйста. И ещё. Если Рудаков будет тебя расспрашивать о наших с тобой хождениях и приключениях, ничего не скрывай, расскажи, как было. Напирай на то, что майор Брежнев распорядился выполнять мои указания, вот ты и выполнял.

— Что, вонь поползла? — усмехнулся он.

— Лёгкий запашок. Не переживай, выветрится к утру.

— А кто переживает?

И на том мои переговоры закончились.

Я вышел на набережную, поймал такси. Наличных денег было мало (не хватило бы даже с таксистом расплатиться), была только банковская карта от Марика, поэтому я сначала распорядился отвезти меня к ближайшему банкомату. Получив в руки солидную пачку чистяка, я обрёл финансовую уверенность, щедро забашлял водителю (он внезапно сделался неприятно угодливым) и повелел отвезти меня в магазин, где можно хорошо приодеться. Такси выгрузило меня возле ослепительного торгового центра и осталось ждать, а я отправился за покупками. Здесь было изобилие, здесь воплощались мечты капризных клиентов, по крайней мере, в отделах для мужчин. Я сменил на себе всё — буквально всё, — от белья и носков до костюма и обуви. То, в чём пришёл, оставил в одной из кабинок. К прежней одежде у меня больше не было доверия, спасибо Шпунтику, встряхнувшему мою паранойю. Я был в таких местах, где жизнью правит Будущее, а Будущему с его технологиями, как я успел убедиться, доверия нет и быть не может. Генеральское авто, президентский дворец… И там, и там — запросто можно подцепить микроскопическую заразу, с помощью которой кто-то начнёт хозяйничать в твоей жизни. Так что лучше перебдеть, чем недобдеть, как завещал нам великий Козьма Прутков. Сменить одежду — это элементарная предосторожность, необходимая мера после состоявшихся бесед. Вообще, я боюсь, после каждого такого визита придётся капитально переодеваться. А также менять машину, избавляя себя от досадных сюрпризов… Денег на это не напасёшься! Даже если у тебя сын — миллионер.

Паранойя дорого стоит, особенно если за тобой и вправду следят.

* * *

Главный сюрприз, как выяснилось, ждал меня дома.

Точнее, во дворике возле дома. Печально взглянув на тёмные окна квартиры, где жил бедолага Шпунтик, похищенный бандюками (по моей вине, из-за моего косяка), я уже направился было к противоположному подъезду, как со скамейки в крошечном скверике поднялась тёмная фигура.

— Митрич, постой!

Это был капитан Бодало, участковый из Навозца.

Нашёл меня! Вот ведь гений провинциального сыска… Хотя отчего ж провинциального? Саму столицу штурмом взял… Эк его зацепила моя внезапная трансформация из безобидного ветерана-дачника в крайне подозрительного субъекта с тёмным прошлым! Азартен, Парамоша…

— Я знаю, что ты не Митрич, — начал он ещё издали, — но так привычнее как-то. Я много о тебе выяснил, подполковник, и даже, наверное, виноватым себя чувствую, что не помог вчера, нехорошие вещи тебе наговорил сгоряча…

Вчера! Чёрт, а ведь и правда, мы с ним расстались только вчера… Капитан был в штатском, и ждал меня тут, похоже, долго, судя по тому, сколько сигарет валялось вокруг скамейки. Когда мы сблизились, я взял его за локоть и потащил подальше из двора, за соседний дом, в другой такой же скверик, очень надеясь, что чужие глаза не успели засечь наш контакт, а он всё не умолкал, продолжал объясняться, доказывая то ли мне, то ли себе, что не мог поступить иначе, не мог бросить в беде правильного мужика, друга и брата в одном лице, воевавшего с духами и чехами, что последним гадом был бы, если б не помог брату в этой новой, невидимой войне, о которой поначалу даже не догадывался, но о которой теперь знает всё…

Пафосный чудак.

Знал он, собственно, только моё прошлое — моё истинное прошлое. Без подробностей, но главное сумел выяснить — через каких-то своих знакомых в Главке. И про мою спецгруппу по борьбе с ОПГ, и про убийство моей семьи. И про то, что кто-то грохнул печально известного Босса, тоже вынюхал, без колебаний связав это дело со мной и зауважав по-настоящему. А что, хорошая чуйка у дядьки. Вернее, у «брата» — очень точное слово он для меня сыскал, для нас обоих, видевших в Чечне и высшее проявление души человеческой, и бездонную низость. (Вот и меня, блин, на пафос потянуло. Я-то вдобавок Афган прошёл, чем всегда вызывал у Бодало восторг и трепет.) Оказывается, служил он когда-то, как и я, горячим московским опером, а в Новый Озерец был сослан, типа, в ссылку — после стрёмной истории с несколькими трупами, когда он сорвался и превысил полномочия, если выражаться казённо…

— Хватит, — остановил я его. — Петя, всё ясно. Ты выяснил моё имя, нашёл квартиру. Давай по делу.

— Давай, Митрич… тьфу! Как тебя правильно называть-то?

— Сергей. Что Есенин, что Ушаков, без разницы. Можно также Михалыч.

— Принял. Я, Михалыч, прямо скажу — ты можешь меня прогнать, можешь взять в помощники, тебе решать, но приехать к тебе я был обязан.

— Бросил хозяйство?

— На хозяйстве остался Липатов, толковый офицер. Кое-чем мне обязан, согласился подменить меня без вопросов. (Ещё бы не толковый, подумал я. Липатов десять лет был участковым до Бодало.) Понимаешь, когда я вижу бандитов, таких наглых, что не скрываются, — суки поганые, хозяева земли русской… ну не знаю. Скрежетать зубами — мало. Свихнуться можно. Так что докладываю, товарищ подполковник! Сразу после твоего отъезда они прошлись по всей нашей маленькой Рублёвке, от шоссе до реки. Расспрашивали о тебе и о твоём сыне. Марика никто не видел, кроме соседей, да и то раз в полгода, а ты сам для всех был, как советский телевизор, серый и неинтересный. Тогда они заявились к твоей Валентине…

— Что с ней? — чуть не крикнул я, захолодев сердцем.

Не хватало ещё, чтобы по моей вине пострадала женщина, с которой я иногда коротал вечера и ночи; кто мне отпустит и этот грех?

— Нормально, нормально. Тоже допросили, но и только, разве что напугали бабу сильно. Она много про тебя знала?

— Дальше, — сказал я. — Не отвлекайся.

Ничего она про меня, конечно, не знала, простая баба Валентина, и даже в страшном сне не могло ей привидеться, к какому монстру иногда ныряла под одеяло. Прости лживого гада, добрая душа, подумал я, испытывая агромадное облегчение.

— Ты не думай, подполковник, я за этими молодчиками, как тень ходил. Готов был ко всему, патрон в стволе. Но обошлось без эксцессов. Они на меня внимания обращали не больше, чем на собаку бродячую. Это к слову, в оправдание, что ли… Бригад было две. Пока одна шастала по домам, вторая обыскивала твой участок, буквально перевернули всё, включая хату. Я потом наведался к тебе, посмотрел, понюхал. Похоже, ничего существенного не нашли.

— Там нечего искать, кроме укропа и петрушки, — сказал я.

А сам подумал: кессон, получается, цел.

Не заметили мой тайник, не раскопали! Авось, и пригодится, если сильно припрёт…

Бодало между тем закончил с Озерцом и принялся докладывать про свои изыскания в Твери и в Москве. Оказалось, он изрядно подсуетился, прежде чем заявиться ко мне в гости. Например, нашёл почтовое отделение, из которого была отправлена телеграмма про похороны Франкенштейна. И, поскольку телеграммы нынче большая редкость, а с момента отправления прошло всего два дня, то пожилая приёмщица вспомнила того господина. Высокий, импозантный мужчина за пятьдесят, в стильном плаще и шляпе. Покидая почту, сказал работающим бабушкам с этаким чёрным смешком: «Живите!», — вместо «до свиданья» или «пока-пока». Разве забудешь такого посетителя?

Вот так-так! Я мысленно присвистнул. Про кого там Миша Брежнев рассказывал, дескать, фишка у него есть — вместо прощания желать человеку: «Живи»? Про Рефери он это рассказывал. Что же получается, главарь ОПГ лично давал мне телеграмму? Ножками сходил на почту, чтоб вызвать меня из небытия? Ему что, приятно было это делать? Извращённое удовольствие получал от процесса? Встретимся — спрошу…

Но теперь уж точно не осталось сомнений в том, что у Рефери ко мне жгучий личный интерес. Этой телеграммой поставлен восклицательный знак. А я, сколько ни тужься, всё не могу вспомнить, — ну не могу!!! — кому ж я в прошлом так на мозоль наступил? Даже предположений нет — бля, бля, бля…

Сделал Бодало и второе ошеломляющее открытие, ещё в Твери. Через своих знакомых в ГАИ получил доступ к записям дорожных камер и нашёл, как с территории областной клинической больницы выезжает мотоциклист с пассажиркой. Оба в шлемах, но на заднем сиденье была Марина, это очевидно. Далее мой ретивый капитан сумел проследить их путь и выяснил, что в районе перекрёстка Туполева и Маяковского пассажирка пересела с мотика в автомобиль, сняв при этом шлем и открыв личико. Бодало даже фотки припас, чтобы я убедился — она! Кто сидел за рулём машины (а также мотоцикла), капитану установить не удалось, «пробитые» номера оказались фальшивкой, а сквозь лобовое стекло отчётливо виден был только опущенный противосолнечный козырёк. Зато я отлично знал это авто и мог бы отличить его из сотни подобных.

«Ягуар» Марика.

И водитель, надо полагать, он же, мой скрытный сыночек. Значит, та женщина, которую он вёз в Москву, когда я вчера звонил ему из Твери, была дочкой Викторины и внучкой Франкенштейна. А я-то думал — какая-то весёлая подружка… Впрочем, почему бы внучке Радика не быть подружкой моего сына? Разница в возрасте — тьфу, если есть драйв и бабки…

На миг меня повело. Воистину — сногсшибательная новость! Я листал пачку фото и растерянно думал, что же делать? Стыдно признаться: это был тупой животный испуг. Бодало даже встревожился: что-то не так, Михалыч? Я по возможности небрежно махнул ему рукой, мол, не обращай внимания, просто устал, а сам сказал себе со злостью: делай, что запланировал! Чёткий план действий — лучшее средство от страха. А с Мариком мы ещё раз поговорим — со всей решительностью. Когда он проявится, конечно.

Если совсем уж честно, то я вполне мог бы и сам озаботиться гаишными камерами в Твери, найти способ проверить их и узнать, с кем Марик уехал в Москву. Просто не хотел светить свой интерес к сыну. Кроме того, эту возможность я осознал лишь здесь, в столице, так что для реализации её пришлось бы посылать какого-нибудь Васина или Жемчугова. В «раньшем времени», увы, камер на шоссе не было, потому и в мозгах моих в этом месте было пусто…

Я положил пачку фотографий к себе в карман и спросил:

— Петя, у тебя есть ствол?

Бодало молча раскрыл ветровку. Под мышкой висела кобура.

— Табельный?

— Обижаешь, Михалыч. Табельный — в сейфе, как положено.

— Отлично. Тогда подожди здесь, покури. А я быстро, к себе домой и обратно.

— Я на колёсах, — сказал он невпопад. — «Козлик» стоит на Цветном, метрах в ста.

Да успокойся, мысленно ответил я ему, не суетись. Хочешь побыть пехотой при маршале? Побудешь, работа найдётся. Дождись.

С другой стороны, нужен ли мне столь странный помощник? Какие мотивы у тебя, Пётр Бодало, откуда такой неуёмный энтузиазм? Только ли фронтовое братство тобою движет? Фронтовик хочет помочь фронтовику… слишком уж книжно. А значит, подозрительно. Имел ли ты возможность сфотографировать меня тайком в Озерце и подбросить фото Рудакову? Да сколько угодно! Мог ли ты не вчера, а гораздо раньше заподозрить Есенина, что он не тот, за кого себя выдаёт? Мог, это было бы даже правдоподобнее. Но если всё так, почему ты сдал меня полицейским, а не бандитам? И почему исподтишка, скрываясь от коллег? Сдал бы явно, глядишь, и амнистировали бы, вернули в Москву…

Вопросы без ответа, часть из которых наводит на подозрения, а другая — укрепляет доверие. Оставим их пока в тылу.

У пехоты был ствол, а у командира — пока что нет. Пришло время исправлять ситуацию. И вот опять я оказался в своей квартире, и опять совершенно не было возможности обойти её, осмотреться, обнюхать углы. Всплакнуть над потерянной жизнью, канувшей в бездну… Я постоял секунду, оторопевший. Квартира сильно изменилась за те несколько часов, что я в ней не был, причём по очень простой причине: её обыскали. Насколько капитально, пока не было ясно. Надеюсь, они торопились, во всяком случае, паркет в комнатах не вскрывали, и то хорошо. А то не получилось бы, что я зря сюда зашёл.

Чёрт!!! Непонятно было с этими обысками — как вот с этим вот, так и с тем, который учинили в Озерце. Что искали там? А что — здесь? Что у меня вообще можно искать? Никогда профи не станет копаться в чужих вещах просто от любопытства, не имея ясно сформулированной цели. Семнадцать лет моё пустующее жилище не трогали даже бомжи, и вдруг — такое внимание. Спрашивается, какова эта цель?

Чемодан, подумал я. Они с чего-то взяли, что бывший подполковник Ушаков имеет какое-то отношение к пропавшему чемодану. Потому и Кремль, потому и жутковатый секретный генерал в штатском…

Да ну, бред! — одёрнул я себя. Не плоди лубочные картинки, столь обожаемые авторами дамских детективов. Должно быть грубое, рациональное объяснение, и я его найду.

А пока — в санузел. Он у меня раздельный. В ванную комнату. Её, само собой, тоже осмотрели, выгребли всё из шкафчика, пошуровали под ванной. Именно там, в грязи и пыли, за ножкой ванны, стояла нужная мне пластиковая канистра. Когда-то я аккуратно разрезал её вдоль по шву, прикрепил изнутри к стенке два герметично упакованных пакета, заклеил обратно и залил машинное масло. Склейку можно обнаружить, только внимательно вглядываясь. Канистру не тронули, дурачьё, побрезговали. А я не из брезгливых: вытащил её, слил масло в раковину, взрезал пластмассу ножом, после чего извлёк пакеты.

В одном был чистый «макаров» с дополнительным магазином, во втором патроны и пенал для чистки. Заначка опасного человека, служившего когда-то закону.

По уму, прежде чем пользоваться, оружие следовало бы разобрать, почистить и смазать. И я намеревался это сделать, но позже, позже. Сейчас нужно было убираться отсюда побыстрее, пока всё тихо. Не разворачивая промасленные тряпки, я уложил их в полиэтиленовую сумку — и…

Прочь из осквернённого гнезда, которое никогда больше не будет мне домом.

Через семь минут мы с капитаном Бодало, разместившись в его винтажном УАЗе, ехали по адресу, добытому давеча Витей Ортисом.

* * *

Алесь Маркуша открыл дверь, не спрашивая, кто там. Дверь стальная, с глазком. Неужели посмотрел и вот так с ходу узнал меня? Или он просто кулёк беззаботный, которого жизнь не клевала?

Судя по его мальчишеской улыбке, быстро сползшей с лица, ни первое, ни второе.

— Ждал кого-то? — спросил я вместо приветствия.

— Жену, — ответил он. — Милка сегодня во вторую смену… А вы…

— Я к тебе. Могу войти?

— Да-да, конечно.

Он меня узнал сразу, я его — с трудом. На улице бы не узнал точно. Солидный мужчина с брюшком и ранней лысиной. Поставь рядом с Мариком — смотрелись бы, как папаша и сынок, а ведь одногодки, одна парта на двоих в школе, общие шалости. Я и его, помнится, тренировал вместе с Мариком и Викой, недолго только, не выдержал он и сбежал…

Квартира была, как и моя, трёхкомнатной. Я осмотрелся, машинально подмечая детали. Здесь жили скромно, но благополучно, здесь жила счастливая семья.

— Надо срочно поговорить, — сказал я Маркуше.

Из дальней комнаты выглянула девчонка лет пятнадцати.

— Папа, всё в порядке?

— Посиди, не высовывайся, — довольно резко ответил Маркуша. — Это ко мне. (Она исчезла.) Пройдёмте на кухню, Сергей… э-э…

— Михайлович.

— Сергей Михайлович. Обувь можно не снимать.

Я и не собирался, если честно. На кухне я, не спрашивая разрешения, сел за стол, — так, чтоб видеть и хозяина, и вход, — расстелил принесённую с собой клеёнку, одолженную у запасливого Бодало, и следом вытащил из полиэтиленового пакета оба тряпочных свёртка. Маркуша с изумлением следил за моими действиями.

— Ты уж извини, у меня напряг со временем. Я буду разговаривать с тобой и одновременно заниматься делом. Не возражаешь? (Он не возражал.) Тогда присядь, а то неловко как-то. (Он присел на край второго стула.) У тебя мобильник с собой?

— Д-да, — откликнулся он. — А что?

— Будь любезен, положи его на стол, чтоб я видел. И выключи.

— Жена может позвонить.

— Ничего с ней не случится, в отличие от… — Я специально замолчал, давая человеку возможность додумать варианты окончания фразы.

После чего размотал тряпки. Принадлежности для чистки оружия временно отложил в сторону и занялся пистолетом. Помимо тряпок, он был завёрнут в упаковочную бумагу, пропитанную парафином, под которой скрывался ещё один слой — уже специальной бумаги, пропитанной антикоррозийным составом. Этакая луковица, заложенная мной на длительное хранение. Я намеревался вскрыть её и проверить, в каком состоянии пребывает мой стальной малыш, и для этого мне срочно нужен был стол. Так что извини, Маркуша, кроме как у тебя, больше негде.

Я видел вытаращенные глаза хозяина квартиры и понимал его чувства.

Его страх.

Страх — это хорошо, это облегчает и ускоряет процесс.

— Что вам надо? — задал он банальный вопрос, взятый из всех криминальных фильмов разом.

— Только поговорить, — ответил я. — Пока.

— Что значит — пока?!! — взвился он.

Да ничего не значит, дорогой друг. Всего лишь универсальное словцо, применяемое едва ли не всеми операми, — в тех случаях, когда требуется вывести из равновесия психологически неустойчивого человека. Такого, как ты.

— Пока — это пока. Ты всё-таки присядь, Алесь. Мне нужно, чтобы ты рассказал, за что мой сын в двухтысячном году тебя избил. И не говори, что забыл, не поверю.

— А у него самого спросить вы не можете?

— Я спросил. Теперь хочу сравнить ваши ответы.

Пока я говорил, мои руки действовали самостоятельно; мои руки всё помнили, что и как делать: привычно извлекали магазин, проверяли патронник, отделяли затвор от рамки, возвращали спусковую скобу на место, снимали возвратную пружину, аккуратно раскладывая детали в ряд… Разборка и сборка занимают мало времени. Чистка — другое дело. Впрочем, поскольку оружие все эти годы не стреляло, то чистить и смазывать его, надеюсь, достаточно будет по облегчённому графику.

— Я плохо отозвался о его девушке, — доблестно соврал Маркуша.

— Не было у Марика тогда никакой девушки. Попытка не засчитана. Кстати, у твоей дочки уже есть парень?

— При чём здесь моя дочь?

— Не знаю, при чём, сам решай. На первый раз я тебя прощаю, но, если и дальше попробуешь вола крутить, пеняй на себя.

Я придирчиво осмотрел канал ствола, направив его на лампу. Потом — на собеседника. Тот сделал непроизвольное движение, чтобы уйти с линии огня, вроде бы даже хотел под стол нырнуть. Трусоват ты, братец Алесь. Я осмотрел ствол с другой стороны и переключился на остальные детали. Ржавчины не было видно, мало того, даже сыпи не было, ни следа. Состояние, близкое к идеальному. Какой я молодец. Пистолет, спрятанный мною в тайнике, был практически новым (ну, почти), и таковым, похоже, остался, что говорит о качестве укупорки и закладки.

Я раскрыл пенал, разложил рядом с деталями принадлежности для чистки и смазки. Ворох чистых тряпочек достал из кармана разгрузки (ими также снабдил меня Бодало, у которого в машине было даже больше запасов, чем когда-то в моей), после чего напомнил:

— Итак?

— Я рассказал ему о фотографиях, которые видел у Вики, а он не поверил. Побежал к ней. Она пошла в отказ…

— «В отказ» — так уголовники говорят.

— Почему уголовники? Все говорят.

— Ладно, может, я и тут отстал от жизни… Дальше?

— Я знал, где она их прячет. Пришёл, поймал момент, когда они в очередной раз с отцом собачились в его кабинете. Ну и переснял эти фотографии. Мог бы, кстати, спереть, но не стал. Потом показал ему.

— Ему — это Марселю?

— Да.

— А избил-то он тебя за что?

— Просто от злости. Он всегда был злой, ваш Марсель.

— И что за фотографии?

— А вы будто не знаете? — скривился Маркуша.

— Не знаю.

Ох, не понравилась мне его гримаса, и фраза про Марика резанула слух, но я сдержался. Чистка оружия требовала собранности и полного внутреннего спокойствия. Как и допрос повзрослевшего негодяя. Снимая с деталей пистолета старую смазку, я терпеливо ждал, что мне сейчас скажут, а этот трус ёрзал и молчал, молчал и потел, не решаясь продолжить, и тогда я помог ему:

— Говори, уважаемый. А то я скоро закончу работу. Постарайся успеть до того, как я соберу пистолет.

Если б я рявкнул, эффект был бы куда слабее.

— А что… что будет, когда вы… соберёте? — Он буквально вибрировал, мой старый знакомый.

— Я проверю, как машинка функционирует.

— Ох…

— Поторопись.

— На фотографиях была ваша супруга.

— Голая, — кивнул я. — Не бойся это произнести. Фотомонтаж.

— Нет, не фотомонтаж. И она там была не одна.

— В каком смысле?

— Она была с папой Вики. Который тоже… это… без одежды. Они занимались… ну, этим! Ну, вы понимаете! — взмолился Маркуша.

— Моя супруга и Викин папа? — оторопел я.

— Не верите? — Маркуша чуть не плакал. — Вот и Марсель не поверил, что они любовники! Вы теперь нас с дочкой убьёте?

— Убью и съем. В духовке приготовлю.

— А-а-а… — тоненько завыл он, совершенно не уловив сарказм.

Отчётливо послышалось, как проворачивается ключ во входной двери. Алесь рванулся в прихожую. Я схватил его за ворот:

— Сидеть! Молчать!

Вышел сам.

Усталая молодая женщина, поставив тяжёлую сумку на пол, снимала туфли и надевала тапочки. Очевидно, жена Маркуши — вернулась со смены.

— Где все, ау! — крикнула она в стену, изображая веселье.

Обнаружив меня, удивлённо вскинула брови.

Из дальней двери опять выглянуло юное прелестное существо — я приветливо помахал девочке рукой.

— Здравствуйте, — сказал я женщине. — Простите за вторжение. Ничего, что мы с вашим мужем заняли кухню? Я его бывший тренер, мой сын дружил с ним в школе.

— Здравствуйте… Алик, ты там? — позвала она. Сделала два шага, обогнув меня, и заглянула.

— Мила, беги! — всхлипнул этот кретин.

— Заходите, — скомандовал я.

— Не бойся, он скоро уйдёт! — продолжал Маркуша истерить. — Он ничего нам не сделает!

Она ничего не понимала, но послушно вошла.

— Где ваш мобильник?

— В сумке.

— Пусть там и лежит. Присядьте, пожалуйста.

Она села, смятенно глядя на совершенно расклеившегося мужа.

— Помолчите пока оба, — попросил я их.

Я взял себя в руки и попытался сконцентрироваться на главном, потому что и мысли, и нервы, и растерзанная душа разлетелись в стороны — как после взрыва.

Хотя почему «как»? Взрыв и был. Информация насчёт Лены и Франкенштейна, а вернее, обвинения в адрес моей погибшей жены, разорвалась в голове, как снаряд. И лучшего способа концентрации, чем сборка оружия, я не знал. Считаем это главным на ближайшую минуту. Сборка оружия успокаивает, утешает и даёт жизни смысл, я хорошо помнил это по войне… Оставшись стоять, я занялся «макаровым», тем более с чисткой и смазкой было покончено. Сборка производится в обратном порядке: вернуть пружину на место, поставить затвор и так далее. Спокойно, размеренно, не торопясь…

Трудно было поверить словам Маркуши, невозможно поверить! И вообще, тут не вера нужна, а доказательства. Так что, поднатужившись, я временно отодвинул всю эту грязь назад, в мозговой тыл, для дальнейших раскопок, а пока решил идти по прямой. Тем более жена этой твари вернулась. При жене ему труднее будет лгать и изворачиваться.

Он раскачивался на стуле, как кукла-неваляшка, как футбольный тренер во время решающего матча.

— Давай теперь про изнасилование, — заговорил я. — Расскажи, как ты это сделал?

— Что — сделал?

— Изнасиловал Вику, — терпеливо пояснил я ему, такому непонятливому.

— Вы что городите! — Он буквально вспыхнул, куда только страх подевался. — Я — Вику? Да она бы меня одной левой скрутила, если б я только дотронулся до неё! Вы же сами её натаскивали!

И правда, натаскивал. Здравый довод. Не этому мешку было соперничать с тогдашней Викой. Это сейчас Викторина Радиевна превратила себя в развалюху, а по молодости была хорошим бойцом. Разве что опоить её… Был ли способен на такое Алесь Маркуша? Нынешний — вряд ли. Благополучный семейный быт, правильная жена…

— Хорошо, не ты. Кто?

— Послушайте, Сергей… блин, забыл отчество… откуда мне знать? Они же оба такую пургу несли, что неловко слушать! И Ушаков, и Франковская — оба, понимаете! Нашли жилетку… Мне, что ли, ковыряться было, кто из них врал, кто не врал? С какой стати? Да и пофиг мне! Вы поймите, ваш Марсель мне тогда ключицу сломал и три ребра, зубы выбил! Гематома была на обеих почках — одно это до сих пор аукается…

— Её изнасиловал Марсель? — наконец сообразил я.

Боже, как просто… Только отец вроде меня, слепой в своих чувствах, мог столько времени отталкивать от себя столь очевидную вещь. Кто был в силах справиться с дикой кошкой? Только Марик, который на порядок сильнее любой спортсменки…

И паззл моментально сложился. Марсель случайно узнал, что мама изменяет папе с Франкенштейном и, чтобы отомстить, изнасиловал его дочь. Месть тупейшая, но по молодости сначала делаешь, потом думаешь. А сын у меня и впрямь гневлив без меры и способен на жестокие поступки, чего уж перед собой-то фасонить. Тем более для любящего отца-одиночки, каким был Франкенштейн, воспитывавший дочь без матери, ситуация с изнасилованием крайне больная, а вот это Марик должен был отлично понимать… Впрочем, был ли Радий «любящим отцом»? Глядя с высоты нынешних лет — утверждать не возьмусь. Да и Викторина, судя по её пьяным речам, мало что рассказала отцу про ту историю…

— Кто там кого изнасиловал, бог весть, — вторгся в мои мысли Маркуша. — Ушаков говорил, она первая на него запрыгнула. Якобы хотела позлить своего старика. Не могла простить, что он изменял покойной матери с женой своего друга… с вашей женой, простите… Так говорил ваш Марик, честное слово!

«Честное пионерское слово…» А что, тоже похоже на правду. Другой вариант паззла. Но это всё в прошлом, дорогие мои мальчик и девочки. Если же перенестись в наши дни, то при любом раскладе выходит, что Викина дочь по имени Марина, она же внучка Франкенштейна, — дочь Марика.

Моя родная внучка.

Как же я сразу не допёр? Настолько же всё ясно было! Я видел её в деревне — высокая, как и Лена с Мариком, жилистая, спортивная… в конце концов — элементарно похожа лицом…

Оставим пока факт предательства со стороны Лены, который, может статься, вовсе и не факт. Доказательств нет, одни воспоминания, причём свидетель откровенно ненадёжный (ох, как хотелось в это поверить!)… А ведь я всегда знал, что Франкенштейн неровно дышит к моей жене. Рано потерял свою, а тут чужая под рукой… нет, не то, всё не так! Он и до своей свадьбы Ленку окучивал, мы ж все трое были знакомы с младых ногтей. А женился фактически рикошетом, когда Ленка выбрала меня. Как и мне, Радику нравились успешные спортсменки, вдобавок комсомолки и просто красавицы… чёртов сарказм, лезет в башку даже в такой момент. Защитная реакция, наверное. Не громить же чужую кухню в приступе ревности, обижаясь на мертвецов, одного из которых похоронили сто лет назад, а второй всю жизнь считался твоим лучшим другом… Хоронил-то Лену, кстати, именно Радик, если мои коллеги не перепутали. Раньше я думал — моя контора из уважения ко мне подсуетилась, ан нет — личная инициатива Франковского. И почему-то это обстоятельство теперь совсем не умиляет…

Ладно, спокойно! Пока нет доказательств, действует презумпция невиновности.

А может, есть доказательства (робко вякнул живущий во мне сыскарь-параноик). Может, поискать?

— Ты сохранил фотографии? — спросил я хозяина квартиры.

Сколько я буду малодушно уходить от этого элементарного вопроса?! Сразу мог спросить. Товарищ офицер примитивно дрейфил…

— А, да! — бешено обрадовался он. — Ё-моё, забыл! Сам не знаю, зачем держал, прятал от всех (мельком глянул на свою Милу)…

— Какие фотографии, Алик? — удивилась она.

— Прошу, не встревай. Потом объясню… Они в спальне. Могу сбегать.

— Только без сюрпризов, — предупредил я.

Он торопливо удалился.

— Вы бандит? — осведомилась его жена Мила. Ни капли страха, ледяной холод в голосе.

— Я на другом полюсе. Бывший сотрудник МВД.

— Иногда это один полюс. В любом случае вы подлец.

— Точно так, подлец и есть.

— Как можно жить, если сами это понимаете?

— Я и не живу. Хотя некоторые из моих коллег считают — я герой.

— Какие герои — такие и коллеги, — подытожила она и отвернулась.

А я, ощутив вдруг беспокойство, пошёл следом за Маркушей. И правильно сделал. Главное — вовремя. Он отчаянно шипел в мобильник: «…Нападение… Вооружённый человек взял семью в заложники, собирается нас убить… В семье ребёнок…»

Как же я забыл, что нынче в каждой комнате любого дома — по мобильнику и компьютеру!

В руке этого клоуна был чёрный плотный пакет из-под фотобумаги, что внутри — не видно. Надо полагать, какие-то карточки. Неужели то, о чём я думаю? Бельевой шкаф раскрыт, выдвинут ящик с носками. В носках своё сокровище прятал, мужская классика. А жена, интеллигентка, не удосужилась хоть раз проверить. Потрясающие мир и доверие царили в этой семье, примерно как у меня когда-то. Только у меня, похоже, была лишь иллюзия доверия. Эх, Ленка, Ленка…

Я отнял у него трубку, вынул из руки пакет.

— Советую срочно отменить вызов. Я ухожу. Приедет наряд — никакого вооружённого человека не застанет. Снова позвони и скажи дежурному, что психанул из-за семейной ссоры, в крайнем случае штрафом отделаешься. Или не звони, если любишь острые ощущения.

Вернувшись на кухню, я внимательно собрал со стола всё своё барахло и сложил его в сумку. Осталось проверить пистолет.

Опустил предохранитель вниз, оттянул затвор (он остался в заднем положении), нажал на кнопку затворной задержки. Затвор вернулся в прежнее положение, а курок встал на боевой взвод. Всё правильно.

Я направил оружие в пол и нажал на спуск. Щелчок, имитация выстрела.

Машинка была готова к бою, значит, вперёд! Магазин снаряжу в УАЗе, Бодало поможет. Чёрт, руки трясутся…

— Живите, — сказал я счастливой парочке, жмущейся друг к другу.

Дверь открыл сам.

Фотки из чёрного пакета я вытащил на лестнице — заставил себя. Не хотел, но вытащил. Там же, на чужой пыльной лестнице, и завыл, рассмотрев паскудные подробности.

Ленка, Ленка, что ж ты со мной делаешь — через столько лет после своей смерти…

* * *

Едва я включил телефон, обесточенный мною незадолго до того, как я изъял оружие из тайника, он тут же сыграл мне навязчивый электронный мотивчик.

Я ответил на вызов.

— Сергей Михалыч? — спросили в трубке.

— Да, Юлия Адамовна.

— Вы меня узнали?

— Я узнал бы ваш голос из тысячи женских голосов.

Юлия Беленькая, симпатичная заведующая главным полицейским моргом, тяжко вздохнула мне в ухо.

— Наверное, я должна как-то отреагировать на ваш комплимент. Но я уже столько времени пытаюсь до вас дозвониться…

— Что-то случилось? — спросил я.

— Помните Захара, студента Первого медицинского? Он у нас санитаром подрабатывает, вы его ещё допрашивали.

— Не допрашивал, а просто разговаривал. Конечно, помню.

— Мне звонила его мать. Мальчика насильно усадили в машину и куда-то увезли. Прямо возле подъезда, на глазах у всего дома. Примерно два часа назад. Вы что-нибудь об этом знаете?

Вот так новость… Чёрт, это была плохая новость!

— От вас слышу впервые. Но я немедленно наведу справки.

— Серёжа, какие «справки»! Я своих знакомых из органов, которых у меня хватает, уже напрягла, но, скажу прямо, не очень верю, что чем-то помогут. Я думаю, его похищение связано как раз с вашим разговором. С расследованием, которое вы ведёте, с тем неопознанным трупом, который вскрывал доктор Франковский. Потому и звоню вам.

Симпатичная и вдобавок умная. Атомная смесь… Само собой, именно с этим и связано, она стопроцентно права. Студент видел, как Франкенштейн изъял из убитого бандита по кличке Винтик цифровой ключ от «чемодана». Те господа, кому ключ позарез нужен, они ведь не знают достоверно, что с этой штучкой случилось дальше. Один вариант: Франковский его тоже проглотил, а кто-то вырезал жемчужину уже из его трупа. Второй вариант: на самом деле в трупе Франковского ничего такого не было, то есть убийца, проникший в лофт и сделавший вскрытие, обломался, а ключ где-то спрятан и только потому до сих пор не найден. Охотники за чемоданом обязаны рассматривать все варианты, даже самые маловероятные. Вот и взяли они живого свидетеля, чтобы удостовериться: доктор Франковский унёс трофей с собой, а не сделал, к примеру, неожиданного зрителя соучастником. Мог ли Радик подключить парнишку к своим делам, если б заметил, что тот подглядывает? Почему бы нет; именно так обязаны рассуждать охотники.

Вопрос теперь только такой: долго ли свидетелю быть живым. При всех раскладах — он лишний.

И второй вопрос — ключевой. Откуда похитители узнали о содержании нашего с Захаром разговора? (Оставим пока в стороне их личность.) Или по-другому сформулируем: от кого узнали? Допрос происходил в учебной секционной — это там, где видеокамера с микрофоном. Могла трансляция работать без красного сигнала, чтоб я ничего не заподозрил? Наверное, да, если нас подслушивал опытный человек. Но кто мог подслушивать? Да любой. Кто знал, что речь пойдёт о чём-то важном? Только двое: Юлия и Ортис. Получается, обоим выписываем недоверие?

Да нет же, чушь собачья! Есть куда более очевидный вариант: «клопик», прицепленный к моей одежде. Через него и подслушали. Полдня, суки, меня слушали, пока Шпутник не разорвал эту нить. Шпунтик, которого тоже увезли невесть куда…

Могли также слушать через мобильный телефон — об этой возможности я узнал лишь сегодня. Поэтому, кстати, и свой теперь отключаю на всякий случай. Сельпо, человек прошлого тысячелетия.

— Что вы молчите? — напомнила о себе Юленька. — Серёжа, вы пугаете меня своим молчанием.

— Извините, обдумывал ситуацию. Я догадываюсь, кому и зачем понадобился ваш Захар. В данный момент я направляюсь к одному из этих подонков для серьёзного толковища. Попробую вытащить мальчика, если…

— Что — если? — зримо напряглась она.

Если он ещё жив, чуть было не ляпнул я. Впрочем, я же с врачом говорю, более того, с патологоанатомом.

— Не будем раньше времени никого хоронить. И вообще, по телефону — это не общение, откровенность здесь может дорого стоить.

— Понимаю.

— Мать Захара — ваша родственница?

— Двоюродная сестра.

— Успокойте её, скажите, что делом занимается профи, полностью владеющий ситуацией. Это не совсем так, но пусть она хотя бы до утра не психует. А вам я скажу не для передачи ей. Пока Захара полностью не вытрясут, ему ничего не грозит, в том числе и пытки, он ведь расскажет, что знает, и так. Но если до утра он тем или иным способом не вернётся, это, не скрою, будет крайне плохим признаком.

— Спасибо вам.

— Да перестаньте, из-за меня же эта каша и заварилась… Есть другой аспект проблемы. Ваша безопасность, Юля. Возможно, это не приходило вам в голову…

— Ещё как приходило, — голос её задрожал. — Если честно, я боюсь до чёртиков. Страшно быть второй в очереди.

Опять она попала в точку. Что за женщина! Не получив ожидаемого результата от Захара, а также чтоб закрыть тему Бюро судмедэкспертизы, люди Рефери просто не могут не обратить внимания на заведующую, как на вероятного сообщника Франковского. Куда более вероятного, чем какой-то ничтожный санитар.

— Хотите, я к вам приеду? — предложил я ей.

— Я боялась вас об этом попросить.

— Сразу не смогу, надо закончить с делом, о котором я упоминал. У вас стальная дверь?

— Даже две.

— Отлично. Никому не открывайте, что бы вам снаружи ни втирали. Этаж какой?

— Девятнадцатый. Высотное здание.

— Ну, альпийский спецназ у бандитов вряд ли имеется. От вашей лоджии до соседских далеко?

— Не очень.

— Тогда налейте на неё воды тонким слоем, приготовьте шнур подлиннее с оголёнными концами, можно его сделать из удлинителя, отрезав розетки, и бросьте концы шнура в воду. Закройте дверь лоджии и включите шнур в сеть. Ловушка не ахти, но первую волну нападавших сдержит.

— Вы меня что, специально пугаете?

— Боже упаси! Я уверен, в квартире вам ничего не грозит. Просто я мыслю по принципу: лучше иметь оружие и не нуждаться, чем нуждаться, но не иметь. Привычка.

Женщина прерывисто вздохнула.

— Адрес я отправлю эсэмэской.

— Я обязательно приеду, Юленька…

Отбой.

Телефон тут же запиликал снова. Ну да, в отключке он был довольно долго, накопилась очередь из жаждущих пообщаться. На сей раз звонил Рудаков, нетерпеливо бьющий копытом землю. Вынь да положь ему копию дела… Разговор у меня с ним был короток. Я сообщил ему о похищении санитара морга, важного свидетеля, который застукал Франковского на манипуляциях с неопознанным трупом. («Это про то, что вы с Ортисом раскопали в Бюро?» — вспомнил он, следак хренов. Неужто успел забыть? «Это про то, что я рассказал тебе у Вики. Странно, водку жрала она, а мозги отшибло тебе. Я так понял, ты ничего не предпринял в связи с моей инфой». Крыть ему было нечем — разумеется, не успел предпринять, не может же он разорваться на тысячу маленьких Рудаковых!) Так вот, сказал я, у меня есть версия, кто заказчик, и кто исполнитель этого похищения, и я в настоящий момент эту версию отрабатываю. Дело тебе привезу, как только освобожусь. Он мгновенно предложил: мол, я кого-нибудь пришлю, сообщи, где находишься. Важные бумаги я с собой не таскаю, в который раз соврал я ему. Он плюнул, пригрозил мне всеми земными карами, если уж небо меня щадит, и на том послал меня в преисподнюю.

На самом деле, конечно, переправить ему бумаги было несложно. Просто до сих пор у меня не дошли руки спокойно с ними посидеть и поработать, такой уж сумасшедший темп приняла вся эта история. Было совершенно ясно: отдам документы — больше их не увижу. Я давно уже искал оказию, чтоб самому их перекопировать, снять собственную копию с копии, но темп, этот чёртов темп дышать не давал, не то что отвлекаться на частности. Я и архив, доставшийся мне от Льдовой, до сих пор не изучил. Полистал в паузе перед кремлёвскими встречами — вот и всё изучение. Хотя, казалось бы, должен был броситься, как голодный пёс на кость…

Капитан Бодало, деликатно сидевший в машине (даже дверь прикрывший на время моих нервных переговоров), увидел, что я закончил, вылез и показал рукой:

— Михалыч, тебя, вон, кто-то дожидается.

Наш УАЗ был припаркован возле подъезда, где жил Маркуша. УАЗ, кстати, не ментовской, без этой убогой раскраски, — просто машина, и прекрасная машина по моим советским меркам. Бодало — свой парень, и вкус у него тончайший. Короче, внимания мы с ним ничем не привлекали.

А на противоположной стороне улицы красовался мотоцикл — чёрный «Suzuki Boulevard». Опираясь задницей о седло, стоял возле него Искандер, держа шлем под мышкой. Не навязываясь, терпеливо ожидал своей очереди.

— Мне кажется, он был где-то здесь, когда мы подъехали, просто не светился почём зря, — поделился своими догадками Бодало. — Выполз, когда ты поднялся наверх.

— С чего ты взял, что ждёт меня?

— Так он подходил ко мне. Поговорили о том, о сём. Ни о чём, в общем-то. Покурили…

Я перешёл на другую сторону улицы. Не гордый, могу и ногами поработать. Искандер, увидев меня, сразу оторвал зад от сиденья и выпрямился, чуть ли не по стойке «смирно» встал.

— А ты как здесь оказался, Саид? — спросил я. — Вроде не стреляли.

— Почему Саид? — удивился он.

Новое поколение, подумал я. Сверхновое.

— Дядя шутит, не обращай внимания. Так я тебя внимательно слушаю.

— Я должен передать вам телефон. Старые симки и аппараты засвечены. Вы старый выкинули?

— Ещё и каблуками растоптал для надёжности. Как ты меня нашёл?

— Марсель сказал, здесь единственное место, куда вы точно приедете, и где я вас смогу перехватить. Этот адрес, — он показал рукой на горящие окна Алеся Маркуши, — что-то для вас обоих значит. Я не вдавался в подробности, это не моё дело.

— Долго тут торчишь?

— Не-а. Часа три.

Часа три для него — недолго… Интересные друзья у Марика, настоящие профи, если сравнивать с его запутавшимся в жизни папашей.

Искандер без лишних слов достал новый чистенький мобильник и передал мне. (Похоже, опять бабкофон! Или, исходя из новых реалий, — дедушкофон.) Там было всего два номера — без имён. Я тут же позвонил по первому.

— Папуля, — сказал Марик, — ну ты выяснил, что хотел?

— В общих чертах.

— С тех пор, как я легкомысленно позволил Викторине светить мне в спину, я понял, что ты обязательно отыщешь нашего с ней одноклассника. Цитата.

— Где ты прячешь мою внучку?

— Она в абсолютной безопасности, будь спокоен. Фирма гарантирует.

— Мне нужно её опросить.

— Можешь опросить меня, все её ответы я знаю лучше, чем она. Но только при личной встрече.

— То есть не по телефону?

— Ни в коем случае.

— Кто ей угрожает?

— Ну, папа!

— Хорошо, пусть при личной встрече. Где ты сейчас?

— В Твери.

— Опа! Зачем?

— По делам бизнеса.

— Биткоинами что, и ночью торгуют? Ездишь с ними по Руси, как раньше коробейники со своим товаром?

— Биткоины я давно все продал. А в Твери у меня склад товара.

— Какого товара, не скажешь.

— Не сейчас, прости.

— Ладно, давай тогда про личное. Уязвимость телефонной связи, по-моему, тут не помеха. Я обязан тебя кое о чём спросить, хотя такие вопросы нормальный профессионал всегда задаёт только лицом к лицу, чтобы видеть реакцию преступника. У вас с Викой было по согласию или ты взял её силой?

Возникла небольшая, легко объяснимая пауза. Я ждал, сдерживая тёмный гнев.

— По согласию, но с небольшими нюансами.

— Это как понимать?

— Ты уже выяснил про маму и про своего лучшего друга?

— Очень в это трудно поверить…

— И правильно, не верь! — воодушевился Марик, но болезненно как-то, лихорадочно. — Считай, ничего не было, а фото — просто фейк!

— Не получается. Хочу грудь себе разодрать, чтобы выпустить наружу вой.

— Тогда ты должен меня понять. Папа, я тогда практически с ума сошёл, когда узнал. Ты был в командировке, мама с Максимом уехали в пансионат. Это летом было, в июле двухтысячного. А мне, если помнишь, всего только восемнадцать стукнуло. Меня же разрывало на части!

— Насиловать-то зачем девчонку?

— «Девчонку»?!! Она была дочерью главного врага нашей семьи! Так я думал тогда. Остатками мозга. И не насиловал я никого и никогда, плохо ты меня знаешь. Я пришёл к ним домой прикончить её сраного папашу, и честно ей об этом сказал. Франкенштейна, к сожалению, не было дома. Она разревелась и умоляла меня передумать. И тогда мне в голову явилась гениальная в своей бредовости идея: а давай, говорю, я тебя трахну, как твой папаня трахал мою мать. Ну или, если ты против, я его дождусь и тупо прикончу. Выбирай, сказал я ей. Она видела, в каком я состоянии, и сообразила, что это всё абсолютно не шутки. Так что выбор она сделала сама. Импульсивная такая месть получилась.

— Какой же ты говнюк, Марсель.

— Может быть. Кстати, легче мне не стало, только противно. До сих пор противно, как вспомню.

— Ты бы в самом деле мог убить Радика?

— Думаю, тогда — мог бы…

Мы оба вдруг замолчали. Мы почти минуту молчали, вспоминая каждый своё. Жаль, думал я… Жаль, что ты его тогда не убил, мальчик мой. Я бы тебя отмазал. А девчонку трогать было неправильно, она-то в чём виновата? Я всегда презирал подонков, которые наказывают невинных, чтобы через них досадить виноватым. Единственное, что хоть как-то извиняло Марика, это его аффект. Ну и ещё одно простое обстоятельство. То, что он — мой единственный сын…

— Я должен увидеть внучку, — сказал я решительно.

— Ты видел её в своём Озерце не один раз.

— Не паясничай!

— Если она к тебе не подошла знакомиться, значит, не хотела. Гордячка она у нас. Но я обещаю — обязательно увидишь. Отцом меня признала, хоть и далеко не сразу. Искандер пока ещё с тобой?

— Да.

— Используй его, если нужен помощник. Передаю в полное твоё распоряжение. Можешь доверять ему, как мне.

Эх, если бы я мог тебе доверять, малыш, с горечью подумал я. Так что неудачная получилась рекомендация…

— До встречи, папуля, — сказал Марик со скрытым смыслом, не очень мне понятным.

И диалог с сыном был закончен.

Я спрятал телефон и повернулся к Искандеру.

— Это ведь ты в Озерце отбил Марину от бандитов?

— Я, — не стал тот отпираться.

— Что за «тромбон» у тебя был? И, кстати, где его надыбал?

— Обычный двенадцатый «Бекас», — пожал он плечами. — Надыбал в оружейном магазине. Есть охотничий билет.

— Из больницы её вывез тоже ты?

— Я.

— Мой сын попросил тебя поработать охранником?

— Он предполагал, что будет попытка похищения.

— А как вы узнали, в какой день? Или ты все пять дней там пасся?

— Зачем пять дней? Опасно стало только после того, как она подбросила вашу фотографию какому-то следаку из вашей бывшей конторы.

Так-так, секреты один за другим раскрывались — как цветочные бутоны на пёстрой клумбе.

— И зачем ей было подбрасывать мою фотографию?

— Я не спрашивал, но, по-моему, девушка хотела, чтобы вы расследовали смерть её деда.

— Тьфу! Левой ногой чесать правое ухо… Не слишком сложно?

Искандер усмехнулся. Хоть что-то человеческое проявилось в этом молодом парне, похожем на человекоподобного робота.

— Наверное, думала, что другим способом вас будет не оторвать от грядок.

— Оторвали, называется, идиоты… Зачем людям Рефери было похищать девчонку?

— Кто такой Рефери? — удивился Искандер.

Ну да, ну да. Похищение они ожидали, а про Рефери не слышали… То ли парень придуривается, то ли Марик с ним не всем делится.

С другой стороны, откуда Марику знать про существование Рефери?

— Ладно, закончим пока с вопросами, — решил я. — Надо ехать. Поучаствуешь?

— Марсель просил вам помочь, если вы захотите.

— Захочу. Езжай за вот этим УАЗом.

— А может, вы на настоящей машине прокатитесь, — призывно похлопал он по заднему сиденью своего роскошного моцыля. — А «козлик» за нами.

И вдруг хулигански мне подмигнул.

Искушение было велико, настолько велико, что я подумал: какого чёрта?! В чём тут сомневаться? На Настоящей Машине — это же да! Да и да!

Проветрить раскалённую голову, распахнуть душу московским ветрам…

— Сейчас вернусь. Никуда не уезжай без меня, — строго сказал я. — Схожу проинструктирую товарища капитана.

* * *

Арбуз жил в обычном доме, как обычный обыватель, избегая любых и всяческих понтов. Под чужой фамилией. Потому, наверное, Брежнев со товарищи до сих и не отыскали его, хотя, ясен пень, пытались. Поздно спохватились. После того, как Арбуз выполз из больницы, куда я его милостиво отправил, он стал нашим службам не интересен. И за долгие годы, прошедшие с разгрома «банды чемпионов», успел капитально подремонтировать анкету, оборвал все прежние связи, окопался и закрепился в новой личности. В общем, умело исчез с радаров.

Это всё мне поведал Шпунтик — бонусом к адресу.

При этом, как только что выяснилось, умудрился остаться при делах, при их поганых бандитских делах. В дороге мне позвонил Миша (разговаривать по мобиле на мчащемся мотоцикле, даже с заднего сиденья, — чистый адреналин). Майор торжествующе доложил, что они раскололи бригадира «спортсменов», подстреленных мною у Бюро судмедэкспертиз. «На родной сестре сломался», — не совсем внятно пояснил опер, но я плевать хотел на технические детали, только суть была важна. И суть состояла в том, что задержанный опознал по фотографии Арбуза в качестве их нанимателя. Что со стопроцентной вероятностью доказывало: не зря мы едем по нынешнему адресу. Каким-то боком этот ветеран-инвалид Великой Бандитской Войны участвует в происходящем и, весьма вероятно, напрямую выполняет задания от Рефери.

Вот такой рояльчик сыграл мне из кустов «собачий вальс». Очень вовремя.

А я собирался с Арбузом блефовать, прикидываясь, что знаю то, в чём совсем не уверен…

Насчёт дома. Обыкновенный он по только столичным меркам, в том смысле, что нет при нём какой-то особой охраны, не спрашивают на подступах пропуска и всё такое. Живут здесь нормальные граждане, пусть и богатые, не какие-нибудь чиновные мужи и государственные тузы. Арбуз таким и прикидывается — нормальным состоятельным гражданином, привлекательным разве что для налоговых служб и всякого рода аферистов.

Шесть этажей плюс бельэтаж. Два подъезда. Все квартиры двухэтажные, по три на площадке, то есть девять квартир на одной лестнице. А всего — восемнадцать. В сущности, это не дом в городском смысле, а большой такой особняк — в окружении девятиэтажек и точечных высоток. При входах в здание работают консьержи, выполняющие одновременно функции охранников. Дому придана территория, обнесённая чугунным забором, на которой расположили автостоянку и скверик. Рядом — детский сад, школа, супермаркет, кафе, бытовое обслуживание и прочие ништяки. Я б здесь пожил…

Чем-то мне это всё напомнило кирпичные лофты, виденные днём. Двухъярусные жилища внутри огороженной от мира зоны… У патентованного бандита Арбуза и почтенного коллекционера Франкенштейна оказались схожие вкусы. Если это случайность, о чём она нам говорит? И говорит ли о чём-то? Пока не знаю.

Архитектонику здания с его обширными внутренними пространствами и строгими консьержами описал мне Искандер, причём весьма подробно. Сказал, что неоднократно бывал в таких хоромах. И заодно показал (рукой, когда объезжали дом), где лучше перелезать через забор, чтобы не попасть на глаза жильцам, буде кто выглянет в окно. Что касается телекамер, то они контролируют въездные ворота, подъезды и, как водится, автостоянку (список невелик).

Покружив, мы встали неподалёку, и я изложил соратникам план действий. Бодало должен наблюдать из своего авто за воротами и позвонить поочерёдно мне с Искандером, если засечёт подозрительные машины, въезжающие внутрь. Подозрительные — значит, бандитские. На тот случай, если Арбуз посчитает мирные переговоры разборкой и вызовет подмогу. Искандер проникает на территорию через забор — в том месте, где сам и указал, — пробирается к нужному подъезду и ждёт моего сигнала. Ну а я, как солидный господин, шествую через главный вход — традиционным порядком.

Если меня почему-либо не пустят, тогда вступает в силу план «Б», приводящий в конечном счёте к тому, что Арбуз будет вытащен из своей норы, а разговор с ним состоится где-нибудь в Подмосковье. (Искандер хищно щерился, внимая силовому варианту, и дал по ходу обсуждения пару крайне дельных советов.) Но об этом пока не думаем.

За то, что хозяин дома, говорила иллюминация в его окнах: горели все до единого на обоих этажах.

Разъехались. Каждый приступил к выполнению своего маневра.

Я подвалил к калитке возле ворот и набрал на селекторе номер квартиры. И калитка, и ворота открывались снаружи магнитным ключом, изнутри — кнопкой, отнесённой на некоторое расстояние. Перемахнуть на ту сторону и нажать на кнопку было нефиг делать, однако на меня глядела телекамера, а я играл роль приличного человека.

— К Владиславу Степановичу — ответил я на вопрос «к кому».

Таково было имя-отчество Арбуза. Истинное имя-отчество, а не то, под которым он сейчас обретался. Хотелось немедленно прополоскать рот и почистить зубы. Надеюсь, я произнёс это сочетание звуков в первый и последний раз.

— Передайте шефу, его желает видеть подполковник Ушаков, — ответил я на вопрос «вы кто».

Пауза длилась недолго. Мне показалось или я услышал в селекторе далёкий хохот? Голос лакея уточнил:

— Вы один?

— А ты посмотри в камеру, выгляни в окно. Один, как хрен в ширинке.

Опять хохот? Или чудится?

— Проходите.

Щелкнуло реле, замок открылся. Так просто!

По выложенной плиткой дорожке я дошёл до дома. Дверь подъезда уже открыл консьерж, встречая гостя:

— На второй двойной этаж, пожалуйста, — услужливо известил он меня. — Он же третий обычный, если считать, как все привыкли. Там уже ждут. Вы на лифте подниметесь или по лестнице?

Я ничего не сказал ему. Во-первых, куда идти — и сам знал, во-вторых, зачем говорить с человеком, которого ты через секунду придушил.

Не насмерть, конечно. Просто чтоб отключился. И сразу высунулся наружу, помахал рукой Искандеру, ждавшему в тени молодого клёна. Вдвоём мы быстро оттащили тело в каптёрку с диванчиком, связали, заклеили ему рот, а Искандер занял место павшего.

Теперь я мог быть спокоен за тылы.

На втором двойном (он же третий обычный) никто меня не ждал, дверь в квартиру Арбуза была закрыта. Я позвонил. С той стороны откликнулись:

— Чего припёрся, Полкан?

Ишь ты, помнит старая бандитская гвардия, как меня звали в их среде! Век сменился, тысячелетие накрылось медным тазом, а помнят! «Полкан» — вовсе не от офицерского звания (до которого я не дослужился), а от песьей клички. Наверное, думали, мне обидно. Вот вам — обидно! Работать охотничьим псом — уже почётно, а быть им — судьба и счастье.

— Ты ли это, Арбуз?

— Что, не похож?

— А ты личико открой, может, вспомню. Но голос какой-то поношенный.

— Чего надо, спрашиваю.

— Только перетереть кое-что.

— Забыл добавить «пока». Ну, говори, а то заскучаю.

— Если скучно, могу вытащить мобилу и позвонить одному оперу с Петровки, Брежнев его фамилия. Вот он с истинной страстью жаждет обкашлять с тобой одно нехорошее дельце. А я — так, вчера приехал, дай, думаю, старого знакомого навещу. Могу и уйти, мне спину таким очкодралам подставлять не стрёмно.

— За базаром-то всё-таки следи, — сказал Арбуз другим тоном. — Очкодрала нашёл… Знаю я, когда и зачем ты приехал, Полкан. Ждал — придешь, не придёшь. Веришь — хотел, чтоб пришёл. А Брежнев твой с такой же Петровки, как я с отряда космонавтов. Разные у тебя с ним хозяева.

— Да класть мне, что у Брежнева за хозяин. Главное, он срочно ищет, кто замочил Жору Винтика, и я ему шепну, у кого спросить.

Арбуз надолго замолчал. Я уж решил было — всё, контакт прерван, когда он переспросил тяжёлым голосом:

— Винтика замочили?

— А то сам не знаешь.

— Лепишь, мент.

— Скульптор лепит сиськи, дитё куличики. Мне зачем?

— Жора… — всхлипнул Арбуз. И вдруг крикнул: — Да гонишь ты дуру! По-чёрному…

— Есть фотографии трупа. Могу показать.

И дверь открылась…

Хозяин встретил меня в инвалидной коляске.

Одно это доставило бы мне радость. Человекообразная тварь, возглавлявшая карательную команду, которая убила моего сына и утащила жену на потеху Боссу, предварительно изнасиловав, эта тварь обязана была страдать. Я всё для этого сделал, устроив когда-то засаду в Новобутаково. Но, в придачу к коляске, ещё и фактура инвалида не подкачала, — так сказать, его экстерьер… Ну, праздник какой-то! Приятно было посмотреть, во что превратился борец-полутяж, кровь с молоком, являвший на излёте века образец жлоба-бугая! Молоко скисло, а кровь, по всему, в любой момент готова была свернуться, превратившись в трупные пятна, и мешала этому, видать, одна звериная воля к жизни.

Разве что морда осталась красной, фирменно арбузовской, хоть и расплылась изрядно. Ну и прикид, как водится, цвета хаки — футболка, штаны. Даже тапочки на босу ногу — и те хаки…

Секунду мы смотрели друг другу в глаза.

— Сильно сдал? — Он понял мой взгляд.

— Есть такое дело.

— Ты тоже не помолодел, мусорок.

— Не хочу мериться годами, здоровьем и… — Я запнулся. — И тому подобное.

Хотел добавить «и письками». Не сделал этого, потому что пришёл не глумиться над врагом, а раскрутить его на откровенность. Начинать с издёвки — плохая тактика.

— Мериться здоровьем, которое ты у меня забрал, — констатировал Арбуз.

Я забрал у него не только здоровье, но и смысл убогой жизни, лишив его гениталий. С наслаждением вспомнил я, как сокровенная плоть разлетается кровавыми ошмётками, оставляя между ног этого выродка катастрофическую пустоту, как рикошетят пули от асфальта, сделав своё дело. А ведь он жил только ради того, чтобы удовлетворять ненасытную похоть, и ни для чего другого. Нашёл ли замену? Зачем он живёт сейчас?

Он самолично насиловал Лену на нашей даче, — и это я тоже вспомнил, сопротивляясь волнам ненависти, мгновенно сменившим злорадство.

Ко мне подскочил лакей-телохранитель — в костюмчике, с электронными приборчиками:

— Разрешите.

Ага, дежурный обыск. Я оттолкнул его (он еле устоял на ногах) и вынул свой «макаров».

— Хотите, чтоб я отдал это? Не отдам.

Телохранитель, глазки-щёлочки, выхватил шпалер и наставил на меня.

Я — на него. Так и стояли, ствол в ствол, пальцы на скобах.

Арбуз отъехал в сторону и хихикал, наблюдая эту киношную сцену. Получал бесплатное удовольствие. Вернее, оплаченное гонораром, который платил этому оловянному солдатику.

Коляска у него была навороченная, с электромотором.

— Шеф? — напряжённо спросил телохранитель.

— Да пусть оставляет, — наконец разродился хозяин. — Если б хотел меня шлёпнуть, шлёпнул бы семнадцать лет назад. — Он лихо развернулся на месте, сделав оборот на триста шестьдесят градусов, и крикнул «Оба-на!».

Настроение у него, похоже, радикально улучшилось. То ли забыл про своего Винтика, то ли психика была неустойчивой.

Охранник опустил оружие. Я — следом. Он убрал пистолет в кобуру на поясе, я — под куртку, под мышку.

— К тому же все знают, что я и сам могу себя защитить! — возгласил Арбуз. — В рукоятках коляски — отравленные дротики, пружинный механизм бьёт на пятьдесят метров! — Он захохотал, как безумный, и непонятно было, шутка это или симптом душевной болезни.

— Двигай за мной, — сказал он и поехал по коридору. Моторчики работали практически бесшумно. Широкий коридор вывел нас в необъятный холл, где можно было при желании в мини-футбол сыграть.

— Гостевуха, — пояснил Арбуз.

Оказалось, про Винтика он вовсе не забыл. Прекратив дурачиться, сказал мне нормальным голосом:

— Ты говорил, у тебя есть фото Жоры. Покажь.

Я достал телефон, вызвал альбом и подошёл к коляске:

— Из моих рук. Мобилу не дам.

Пока он листал пальцем, я осматривался. Окна, закрытые атласными шторами, арки вместо дверей, полуколонны на стенах, копии греческих статуй в нишах, глянцевый паркет с мелким рисунком, разношерстная антикварная мебель; короче, блистательный образец безвкусицы.

Плюс нелепый подиум в центре. Без шеста. Без фортепиано. Струнные концерты ему тут давали, что ли?

Лестница на второй этаж — с лифтом. Здесь и второй этаж был, следовало об этом помнить.

В общем, вся обстановка вопияла, что богатый Буратино трагически пытается деньгами компенсировать свою половую ущербность. Окрыляющая картинка!

В дальнем углу, кстати, пылилось какое-то медицинское оборудование, распакованное, но не собранное. Наверное, недавно привезли, не успели установить. Ага, где-то у него ещё и личный медцентр прятался, как же герою цвета хаки без медцентра…

В одном из бархатных кресел сидел человек средних лет и читал писчие листы с неким текстом. Арбуз словно отследил этот мой взгляд… нет-нет, не «словно». Именно отследил. Разглядывая фото своего изувеченного Жоры, он параллельно и незаметно наблюдал за мной: куда я смотрю и с какой мордой лица.

— Мой личный врач, — отвлекшись на мгновение, представил он сидящего в кресле.

Тот приподнял задницу. Оторваться от чтения не счёл нужным. Очевидно, хотел показать (мне или хозяину?), мол, я не холуй и не «шестёрка», я звучу гордо.

— Винтик, Винтик, — пробормотал Арбуз, листая альбом по третьему разу. — Корешок мой светлый… Мне сказали — уехал ты с кучей бабла. На Бали, на Таити, на Мальдивы, в Сочи, куда там ещё можно… Типа заработал — кайфуй по праву… А тебя, значица, грохнули…

Он отстранился наконец от смартфона, отъехал к окну.

— Винтик был твоим другом?

— Можно и так сказать. Много для меня делал. Жорик был программист от Бога, вся моя коллекция — его золотыми руками сработана и отлажена.

И у этого — коллекция! Неясно, правда, какая. Воистину, воля к жизни иногда принимает причудливые формы. Ладно, не отвлекаемся…

Похоже, он действительно не знал про гибель Жоры Пасюка по кличке Винтик. Это было странно, я рассчитывал на иной расклад. С чего вдруг я уверил себя, что это по приказу Арбуза похитили студента Захара? Если б по его приказу, не мог он не знать про неопознанный труп. Для кого-то труп неопознанный, но только не для похитителей. О чём тогда спрашивать Захара, если не знаешь про убийство Винтика? Получается, не с Арбуза спрашивать…

А во-вторых, по всему выходит, Арбуз не в курсе и про цифровой ключ, вытащенный из трупа.

Неужели я ошибся, и этот бандит, ненавидимый мною до черноты в мозгах, никак не связан с Рефери?

Арбуз был знаком с Винтиком. Винтик — программист и хакер, работал на Рефери, перейдя к тому по наследству от Босса. Цифровой ключ от секретного контейнера каким-то образом оказался в его желудке… Ошибки нет, цепочка ясно видна. Просто Арбуз не видел всей картины, не владел всей информацией, вот и всё.

Значит, есть чем торговаться.

— Я могу рассказать, как он умер, — предложил я Арбузу. — Могу рассказать, за что. Кто конкретно его зарезал, пока не знаю, но кто приказ отдал — назову без гонева.

— Кто приказ отдал, я без тебя назову. Знаю я, кто такие приказы отдаёт… Вернулись к началу, Полкан. Ты чего хочешь?

— Хочу вытащить одного человечка. Ваши его сегодня вечером увезли, где-то серьёзно спрашивают, — как раз по поводу Винтика. Отдайте, если не нужен. Этот парень точно не в теме, все зубы даю. Предлагаю так: договариваться мы с тобой не будем, какие у нас договоры после всего, что было. Я сейчас обрисую, что накопал, отдам всё без утайки, ничего не требую взамен, а ты уже сам решишь, западло тебе будет пойти навстречу. Не мне даже, а матери того пацана, которого вы пытаете.

— Пошло́, — выдал Арбуз чисто ментовское словечко. В смысле — годится.

Пошло, так пошло. Монолог мой был сух и конкретен, как протокол у старого следака. Насчёт «всего без утайки» — это, естественно, для красоты фразы было брякнуто, не собирался я раскрывать бандиту все карты. Рисовал усечённый вариант, ограниченный тем, что произошло в морге. Арбуз слушал, порываясь перебить, и сдерживал себя. Только переспросил в конце:

— Жору выкинули у Чертановского пруда?

— У Большого Чертановского.

— Ага, рядом с…

— С чем?

Он мутно посмотрел на меня, решая в уме задачку:

— Всё равно не найдёшь, мусорок… Рядом с лабораторией.

Ну что ж, я надеялся на это. Время превратило кремень в шлак, самбиста-чемпиона — в немощного болтуна. Не стал я давить, вместо этого, в качестве приза, подкинул ему ещё подробностей — уже про убийство Франкенштейна, которое очевидным образом связано с событиями в морге. Не жалко. Пусть у одного из бандитов появится куча лишней информации, вдруг это сыграет против другого бандита, стоящего в тени?

— Значица, Винтик проглотил ключ… — задумчиво произнёс Арбуз.

У меня сильно забилось сердце. Ни про какой «ключ» я ему не рассказывал, употреблял слова «штуковина» и «флэшка».

— Он защиту и программировал, — продолжал бандит говорить сам с собой. — Но зачем глотать оригинал? Может, решил сдуру подстраховаться и сделал два экземпляра? Второй — себе?

Я героически молчал, боясь, как бы Арбуз не вспомнил о моём присутствии.

Оказалось, всё время помнил. Просто за идиота держал, не воспринимал как соперника. Хотя всем известно, что я, хоть и идиот, но… Именно, что — но!

— Ты, Ушаков, не обращай внимания, есть вещи, которые не снились ни вашим, ни нашим мудрецам. (Ишь, ты! Шекспира читал? Или по ящику подцепил фразочку?) Я пока не сошёл с ума, Полкан, не надейся. А Винтика, я думаю, было решено убрать сразу, как получил заказ. По исполнении. Полная зачистка. Ему про Бали с Таити вкручивали, про бабки немеренные, он уши и развесил, лопух. А я — просто лох и фраер, если не сказал ему «беги, дура, пока не сдуло…»

— Если решил подстраховаться, то не такая уж и дура, — осторожно вставил я.

— Вот и я так думаю… Наверно, дотумкал Жора, что живым не выпустят, и сделал второй ключ на всякий пожарный. Говоришь, твой Франкенштейн эту штуку тоже проглотил, и ему тоже брюхо распороли?

Ответ не требовался. Арбуз демонически захохотал — этот же смех я и слышал в селекторе у ворот.

— Ладно, — оборвал он веселье, — займусь твоим санитаром. Чтоб менты не говорили, будто Арбуз — полное говно. — Он вытащил мобильник из кожаного чехла, висящего на шее, и вызвал кого-то.

— Салям. Это я. Ты где сейчас? Слышу, что не гужуетесь. С кем ты там? Какой «заход», Баян, икру-то не мечи! По делу я! Студентика это вы сегодня взяли за шкибот? (Арбуз посмотрел на меня и со значением потыкал пальцем в трубку: они!) Что с него хозяин спрашивал, то пусть с хозяином останется, хотя, между нами, с этим студентом вышел полный голяк. Это я тебе говорю! Шкняга гуляет, люди слушают… Он, кстати, с вами?

Несколько секунд Арбуз слушал, потом аккуратно зажал дырочку микрофона и прошептал мне: «Опоздали. Они в лесу по Лыткаринскому шоссе, уже закапывают». «Пусть тело матери вернут», — прошептал я в ответ.

— Баян, за него важный человек просит. У меня просит. А я — у тебя. Отвезите жмурика, где взяли, и там оставьте, пусть по-людски похоронят… — Опять он секунду молча слушал, потом сказал ровно и страшно: — Я ПРОШУ. Восьмерик-то не тащи, Баян, где тут блудняк?! Хозяину похер, что дальше будет со жмуром, а мне — нет. Когда ты меня кое о чём просил, ползая на брюхе — помнишь? — я услышал. А если ты глухой, не мечтай, что я это схаваю. Смотри, не упади — строго по жизни…

Ещё минута подобных переговоров — и кадр на другом конце канала связи сдался. Упыри договорились. Мне от этого, если честно, легче не стало, парнишку-то я не спас. Жалко его было, а главное — дико неудобно перед Юлей. «Мужик сказал — мужик обделался…» Убили они студента ну просто за так, ни за почему. «Хозяин» приказал, холуй исполнил. Кто у них хозяин? Рефери, надо думать. Кто ж ещё мог спрашивать с человека, видевшего, как вскрывали Винтика. Кто настолько мнителен, что прячет в землю даже таких стопроцентно безопасных свидетелей — просто по привычке. А я думал — это я параноик…

— Вижу, я тебя не порадовал, мент, — сказал Арбуз. — Ну так никто ничего и не обещал. Тело Баян вернёт, но… Такое чувство, бля, будто я фуфло задвинул. — Он скривил толстое рыло.

— Отдай долг чем-нибудь другим, если такое чувство.

— В карты мы с тобой не играли, не гони пургу. И всё-таки как-то оно… Разбежаться бы надо… Ты не торопишься?

— В твоём распоряжении.

— Я подумаю, чем тебе отплатить. А пока побазарим за жили-были? Не против?

— Попробуй, — согласился я.

«За жили-были» — значит, по душам. С убийцей, ага. Хотя можно и с убийцей, если в итоге его снова пробьёт на что-нибудь ценное в смысле информации. Оперативная деятельность — грязное занятие, особенно если ты не сотрудник, то есть не ограничен никакими поводками и намордниками.

— Вот ты сказал недавно — не договориться нам после всего, что было, — начал Арбуз. — Но я не злюсь на тебя, гадом буду! Моча у меня — вот тут (показал он на свой бок), через трубочку сливается, а не злюсь. Много всего передумал. И ждал тебя, вот те крест (перекрестился!). Ты был тогда в своём праве, когда нас мочил. Я б на твоём месте… э-э, да что говорить, я бы долго убивал, каждого поодиночке, и только не пулями. А ты сделал всё просто, как воин. Уважаю, Ушаков.

— А я тебя — нет, — не выдержал я. Вырвалось, чёрт. Хватку потерял…

— Ну и зря. Мы с тобой, если разобраться, как бы родственники. Так уж вышло, мы оба трахали твою жену. Я силой и всего разок, ты по согласию и часто, но ведь трахали? Получается, породнились — через бабу.

Вроде серьёзно он это плёл, не кривлялся. Глаза блестели, пальцы возбуждённо барабанили по подлокотникам кресла. Вообще, странный он был, этот Арбуз, и встреча наша была — как бред, как один из моих снов. Я совсем не таким его помнил. И все мои предварительные варианты сценария, все наброски разговора оказались бесполезны… Арбуз был как под дозой — с самого начала. Может, и вправду под дозой? Во времена «банды чемпионов» он употреблял кокаин. Переключился на что-то более медицинское? А что, под чутким присмотром личного врача…

— Жена у тебя была — супер, я раньше западал на таких баб. Можешь не верить, но я пытался её спасти, когда Босс решил её порезать и нашинковать, уговаривал его… Он меня самого чуть не это… А резал он её сам, никому не доверил. Когда голову ей отпиливал, я чуть не плакал, вот те крест…

— Операция по поводу цефалэктомии, — вклинилась в разговор чья-то громкая реплика. Это внезапно подал голос мужик, сидящий в кресле.

Оказалось, он не только читал, но и слушал. Юлий, мать его Цезарь.

— Мой врач, — махнул рукой Арбуз. (Забыл, что уже оповещал меня об этом.)

— Вы что-то нам сказали? — так же громко уточнил я, давая умнику шанс.

— Не вам, сам себе. Пациентке сделали операцию по поводу цефалэктомии. Забавно. Не обращайте внимания, это шутка.

— Доктора шутят! — обрадовался я и направился к нему. Я нехорошо обрадовался, другой бы уже бежал вглубь квартиры, унося ноги и душу, но личный врач ничего не замечал. Как видно, полагал всех вокруг несмышлёнышами, если позволял себе быть столь раскованным.

Квартира большая, расстояния ощутимые, но в некоторых случаях я хожу очень быстро. Ррраз! — и я возле кресла. Два! — и мой кулак с ощутимым хрустом сворачивает доктору челюсть. Три! — и скомканный листок с какими-то таблицами запихан ему в рот.

Сюда бежал охранник, мчался на своей тележке Арбуз, но медленно, слишком медленно.

— Ты охренел?! — заорал охранник, держа руку на кобуре.

— Утихни, васёк, — сказал ему Арбуз и посмотрел на жертву моей агрессии. Врач лежал на полу в ауте. Качественный нокаут. Когда очухается, надеюсь, ему будет очень больно. Арбуз вопросительно посмотрел на меня.

— Он думал, мы здесь лаптями щи хлебаем, — объяснил я ему. — Цефало — по-гречески голова, эктомия — удаление. Аппендэктомия — это когда вырезают аппендикс, нефрэктомия — удаляют почку. Цефалэктомия, получается, отсечение головы, новое слово в хирургии. По-твоему, это шутка? Когда моей Ленке твой Босс отпиливал голову, ты почти плакал, да? Если не врёшь. А ему смешно.

— Вообще-то врач он классный, — Арбуз изобразил рукою неопределённую спираль. — Врезал по делу — и ладно. Для тебя даже лучше, меньше зрителей будет, — туманно закончил он.

— В каком смысле?

— Отнеси его в медпункт, положи на кушетку, — сказал Арбуз охраннику. Потом мне: — Дуй за мной.

Подъехали-подошли к подиуму в центре «гостевухи». Большая круглая таблетка возвышалась над полом сантиметров на тридцать, над нею висело кольцо с лампами (подсветка), а само возвышение, вблизи это стало видно, было обшито чем-то мягким. Я потрогал: покрытие слегка пружинило.

— Чтобы босиком ходить, — пояснил Арбуз. — Комфорт, в натуре.

Кому босиком ходить? — подумал я. Тебя же из коляски, небось, на руках выносят… Меня одолевали дурацкие подозрения, если не сказать, смешные.

В подлокотник у него был вделан пультик. Он нажал на кнопки и бросил в воздух:

— Дарина, сладенькая! Спустись вниз, тебя ждёт гость… Супруга, — пояснил он мне. — Сейчас увидишь.

— Настоящая?

— Со всеми формальностями. А ты думал, люди чести только с блядинами путаются?

— Доверяешь ей, человек чести?

— Зачем? У нас договор. Если лыжи смажет — держать не буду, пусть валит. Только уйдёт голой, какой и взяли. А пока со мной — любой каприз в рамках сметы.

— То есть у тебя семья.

— В точку! — возбудился он. — Правильно говоришь! Что за жизнь без семьи, и что за семья без интима! — Он засуетился, понажимал что-то на своём пультике, и подиум вдруг раскрылся, словно створки люка поднялись. Натуральный тайник. — Васёк, не стой болваном, раскладывай!

Охранник-телохранитель, который, очевидно, был ещё и денщиком, сунулся внутрь подиума и принялся вытаскивать цветастые восточные подушки, одну за другой, с десяток, а последним выволок здоровенный пухлый матрас. Назначение тайника оказалось банальным, он всего лишь выполнял функции вещевого отсека в диване. Велением пальцев Арбуз сложил разверзшиеся створки, и «васёк» принялся аккуратно закидывать туда все эти ингредиенты интима.

Тут и хозяйка спустилась с лестницы.

— Дарина, — хвастливым жестом показал он. Представил и гостя: — Полкан.

— Сергей Михайлович, — поправил я.

Она взглянула коротко, но остро, в полсекунды оценив меня, — снизу доверху. Подплыла к мужу и уселась к нему на колени.

— Звал, мой тюфячок?

Женщина лет тридцати плюс-минус пять, в общем, без возраста и в идеальной сохранности. Рост выше среднего, сложение пропорциональное. Короткая стрижка, равномерный загар и ноль косметики. Одета в халат, полы которого на миг беззастенчиво распахнулись. Мелькнувшие штрихи к портрету дали понять, что белья на ней нет.

Арбуз жадно обнял её, запустив руку под халат. Неужели что-то чувствовал — с его-то увечьями? Бывает ли такое? Это было бы обидно. Или просто играл роль, имитируя вожделение? Или в самом деле спятил, рисуя в голове упоительные картинки?

Оказалось, всё сразу.

— Про этого Сергея Михайловича я тебе и рассказывал.

— Он милый.

— Значит, никаких проблем?

— Когда это я тебе проблемы подкидывала!

— Слазь, — скомандовал Арбуз. — Жди на танцполе, я пока с человеком перетру.

Она отошла к подиуму и рухнула на подушки, раскинув руки.

Арбуз лихорадочно заговорил:

— Ты только не лезь в бутылку, Ушаков. На самом деле мне насрать и на Винтика, и на их пинг-понг с инкассацией, хотя я на этом и рублю бабло. Даже на Рефери мне давно насрать. Ты, я вижу, слыхал эту погремуху? Ну, а то ж… И смерти я уже семнадцать лет не боюсь (тут он наврал, ещё как боялся). Единственное, за что держусь — семья. Не с этой женой, так с другой, на жену тоже насрать, дело в принципе. Ради семьи стоит жить, и ты меня этому научил, Полкан. Может, ещё ребёнка усыновлю…

— Арбуз, хватит сиськи мять, — грубо прервал я его болезненную чушь. — Что ты от меня хочешь?

— Не я — ты хочешь. Тебе надо знать, за что завалили твою бабу и сына. Твою семью, сечёшь? Сколько лет ни нащёлкает, ты будешь этого хотеть больше всего на свете.

Я закрыл глаза. Подонок был прав. Я всё отдал бы, чтобы понять причину столь жестокой мести. Мир вокруг вдруг почернел…

— Из-за меня, — сказал я. — Бассурманов решил таким способом выбить из расследования самого опасного противника.

— Ответ неправильный, — возразил Арбуз. — Тогда он грохнул бы тебя, а не их.

Опять он был прав, мразота.

— Ну? — спросил я.

— Босс хотел твою жену. Её, а не тебя, ты ему на фиг был не нужен. А теперь раскрой уши, Сергей Михалыч. Я запалю тебе всё, что знаю по тому делу, дам полную раскладку. После того, как ты пойдёшь вот к ней, — показал он на скучающую женщину, — и засадишь ей во все дырки, какие найдёшь.

— С дуба рухнул?!

— Трахни мою жену.

— Арбуз, проси что угодно, только не это…

— Других предложений не будет. Хочешь правду про свою жену, трахни мою.

— Я не насильник, ты, урод!

— Кого насиловать? Её? За что, по-твоему, она премии получает! Это к тем деньгам, которые я плачу ей каждую неделю.

— Да у меня не получится! — заорал я. — Вот так, в открытую, при всех!

— Ссышь? Это последнее твоё возражение?

— Ну…

— Дарина поможет, она мастер. Раскрутит так, что забудешь, на какой ты планете. До тебя у неё много было на этой сцене, и у всех получалось.

— Тебе-то оно зачем? Унизить меня хочешь?

— Ты идиот, мент? Наоборот всё! Возвысить! Я трахнул твою бабу, ты трахнул мою, вот и разбежались с миром!

Арбуз таки сбрендил, подумал я с тоской. И правда, что ему остаётся, кроме как смотреть, вуайеристу хренову. Женщину специальную купил. Понять его можно: богатая квартира, но удовольствий, сидючи в коляске, мало… Придётся тебе, бывший офицер, бывшая звезда московского сыска, принимать решение, исходя из бредовых реалий. На всё ли ты готов, как пафосно заявляешь сам себе? Причём не надо никого ломать, избивать, убивать, не надо никого насиловать! Всего-навсего — потешить бандита, слетевшего с катушек. Тебе что, трудно ублажить чужую бабу, если её муж об этом просит?

Трудно, ребята. Лезть в грязь по доброй воле…

Зато ты узнаешь наконец то, что мучало тебя столько лет. Вскроешь этот нарыв… Но не обманет ли Арбуз?

— Если кинешь, я тебя прикончу, — сказал я ему.

Конечно, прикончу. Как высморкаться. Как два факса об асфальт…

— Удивил! Знаю я, что моего васька ты уделаешь в полсекунды. Но кидать тебя — нет резона. По рукам?

— До конца раздеваться не буду. Только куртка и штаны. Разгрузка будет на мне. И «макаров» под рукой.

— «Макаров»? Да хоть в руке! — бешено обрадовался Арбуз. — Это ж вишенка! Только Дарину случайно не пристрели, жалко. Приказать тебе коньячку для расслабона?

— Я и так раскрепощён.

— Я сделаю первый глоток, чтоб тебе спокойнее.

Это он верно меня прочитал, в чужих домах я не ем и не пью. Но, кроме этой, была и другая веская причина воздержаться. Случись что, а у меня в крови алкоголь. Зачем мне это? У нас в России у обычных людей нет гражданских прав, если ты выпил. Хоть один глоток сделал — всё, сделал себя абсолютно бесправным в общении с правоохранительными органами. Меня это касается в меньшей степени, но… Откуда мне знать, какие у Арбуза планы насчёт меня?

— Жену твою трахну, так и быть, а пить — не дождёшься, — сказал я.

— У меня просьба, — переключился он. — Можешь не выполнять, просто… Не торопись, попробуй разные позы. Не для меня — для себя. И для неё. Баба ведь любит подольше, а скорострел — это ж такой облом. Ты ведь не скорострел, Ушаков? И пусть она отсосёт в конце, когда решишь кончить…

Абсолютно сюрреалистический диалог!

Театр абсурда, наркотическая ахинея. Если меня опоили, то как, я ж и вправду ничего не пил…

— Не пошёл бы ты в жопу, Владислав Степанович, — сказал я в сердцах, обрывая этот цирк. — Разберусь.

Жена Арбуза, привстав, распустила поясок на халате. В ней не было ничего вульгарного: она ждала, понимающе улыбаясь мне. Взрослая, опытная женщина. Мастер. А я — дурак… Хозяин квартиры зажёг со своего пультика круговые лампы над подиумом, пригасил остальной свет, и я шагнул с паркета на цветастые подушки. Что же я делаю, успел я подумать, прежде чем нежные руки утянули меня в пропасть.