Девяносто шестой, конечно, выдался нервный год, не сказать — панический. Все на взводе, никто не понимает, чем дело кончится с этими выборами, да и будут ли они, и кто в результате будет рулить в стране. С утра до ночи у Аркадия совещания — наших собирает, чужие какие-то приезжают, до ночи сидят, что-то решают, что — не понять.

К лету определились, похоже, что делать, трясучка прекратилась, занялись какой-то осмысленной работой. Ну то есть как — осмысленной… Что ни день, так обязательно две-три колонны во двор заезжают и мрачные мужики таскают к нам в хранилище сумки, мешки, коробки — потом наши это дело дальше волокут куда-то.

Нал, лаконично ответил Илья на мой вопрос. Это на выборы — концерты всякие оплачивать, бюджетников подкармливать, то да се. Мы все закрома вытряхнули, даже зарплату, наверное, задержим на месяц, но дело того стоит, поверь, иначе можно вообще всего лишиться, сам видишь, что происходит. Мы свои даем и еще за других отвечаем, типа, старшие по бригаде.

Всех привлекли к борьбе против коммунистического реванша, никто в стороне не остался.

У тебя же, сказал Илья, жена в газете работает, верно? В «Курьере» же? А может она с Аркадием интервью сделать — типа, отечественный бизнес в этот судьбоносный час возвышает свой голос в защиту ценностей демократии и рынка? Ему надо хвостом помахать, чтоб все видели, что «Красная горка» правильно понимает текущий момент и стоит на стороне сил добра.

Да не вопрос, говорю.

Когда интервью вышло, Аркадий Самойлович чуть не прослезился. Никогда бы, сказал он, вызвав меня к себе — номер «Курьера» с его фотографией и заголовком «Не представляю себе России с другим президентом» лежал на столе, — никогда бы не подумал, что я такой умный. Вот, передай, пожалуйста, супруге скромный сувенир от меня.

Ничего себе, скромный — карата на два, сообщила Юлька, осмотрев сувенир… очень удачно поступилась я профессиональной честью.

Осенью выборы, слава богу, прошли, и стало понятно, что бригада наша поставила на правильный номер. И раньше-то дела шли неплохо, а уж теперь… Илья карту Москвы повесил у себя в кабинете — иначе, говорит, я не могу все объекты упомнить, они у меня путаются в голове. Красными флажками на ней были отмечены уже сданные, зелеными — те, что в работе, синими — неосвоенные пока, но «Красной горке» принадлежащие участки под застройку. В глазах рябило.

Отдельным номером программы шли два объекта — не под застройку, а купленные: ресторан «Прага» и гостиница «Центральная». Это, как выяснилось, было не для бизнеса, а для души. В «Центральной» Аркадий Самойлович и сопровождавшие его лица неизменно останавливались в дни бурной молодости, когда добирались до столицы из своей Красной Горки, а в «Праге», понятное дело, гуляли.

Теперь «Центральную» и «Прагу» купили у города, закрыли на полгода, сделали умопомрачительный ремонт — никаких даже турок близко не подпустили, аж финнов выписали — и с невероятной помпой открыли заново. В «Праге» отмечали что ни попадя почти каждую неделю, а «Центральная» стала у нас чем-то вроде ведомственной гостиницы — там, а не в «Национале» или «Метрополе», селили самых важных иногородних контрагентов.

Ну и москвичи, бывало, заглядывали. Мне что ни день — звонки: на такую фамилию забронируй на сутки, на сякую. Дело понятное, все люди… фамилии разные встречались, попадались и знакомые, звучные, был там у нас люкс специальный на такие случаи.

Мне от этой «Центральной» — одна непрерывная головная боль. То кто-нибудь перепьет, то драка какая-нибудь, то уедут, не заплатив. Один клиент наш, американец, здоровенный такой блондин довольно хабалистого вида — тот вообще не нашел ничего лучше, чем пойти через дорогу в Night Flight, привести оттуда девок и, мало того что устроить дебош, но еще и обмочить весь люкс.

Где вы нашли этого козла? — спрашиваю у Ильи. Сам, отвечает, нашелся, приехал к строительным проектам принюхаться, носится еще с идеей конкурс красоты в Москве устроить.

Да, говорю, конкурс красоты — это, похоже, его, но я тебя умоляю, снимите вы с меня эту «Центральную», борделем руководить — ну не мое это.

В «Праге» самые напряженные дни бывали, когда мэр приезжал на наши пьянки — раз в месяц обязательно, а то и чаще. Тут уж все на уши вставали, потому что благосостояние «Красной горки», все ее успехи и перспективы — вот просто все было завязано на этом человеке. Никто, собственно, особо ничего и не скрывал, и достаточно было внимательно выслушать пару тостов — мой любимый начинался словами: «Мы все знаем, что когда придут менты, Юрий Михайлович никого не сдаст…» — и воспоминания после пятой рюмки, чтобы узнать, откуда ноги растут.

Они росли из овощной базы в Мневниках, которой заведовал когда-то будущий мэр, а Аркадий туда поставлял зелень и помидоры. Там они и убедились в превосходных деловых качествах и обоюдной кристальной честности. И когда на смену овощам пришла московская недвижимость, они немедленно нашли друг друга, и взаимовыгодное сотрудничество продолжилось, как говорится, ко всеобщему удовлетворению.

Так продолжалось до девяносто восьмого. В тот год изменилось все. И навсегда.

В январе родился Давид. Я теперь несся с работы домой, как дикий конь, если только, конечно, не какие-то сверхважные переговоры или прием по такому существенному поводу, что пропустить его нельзя никак. И не в том было дело, что Юлька не справлялась, просто самому хотелось во всем этом участвовать — купать, кормить, выгуливать. Когда Давид засыпал, садились на кухне, я себе позволял рюмку, Юлька — нет, потому что кормила.

Я запомнил эту дату — 17 декабря. Здоровый детский сон пришел в тот день в неурочный час, и мы включили телевизор на кухне как раз к восьмичасовым новостям. Год выдался богатый на события, один августовский дефолт чего стоил, и нам казалось, что удивить нас уже трудно, но тут нам показали такое… мама дорогая, дорогая мама… не оторваться. Генеральный прокурор Российской Федерации в компании каких-то двух беспросветных шалав, и хорошо бы они еще просто выпивали и закусывали, но нет, дело дошло до дела — и все это во весь всероссийский телевизор, да в прайм-тайм.

Бл@ди, сказала Юля.

Не поспоришь, говорю.

— Я не прошмандовок этих имею в виду. А тех, кто его подставил и показывает теперь.

— А, эти… ну, тогда ты какое-то мягкое очень определение подобрала. Это, как я понимаю, они уже начали к следующим выборам готовиться, заранее, чтобы не суетиться потом, как в девяносто шестом.

— Думаешь?

— Да ежу понятно. Так-то у них все в целом схвачено, но вот этот любитель женской ласки хочет быть самостоятельным игроком, а позиция важная, генеральный прокурор все-таки — ну, отхотел, похоже. Интерьер, кстати, любопытный в этом кино…

— В смысле?

— В смысле — хорошо знакомый.

Вот этого мне говорить не стоило, но кто же знал.

Мина-лягушка, как известно, взрывается не сразу. Ты наступил на нее, но пока стоишь, ничего не происходит. Стоит сойти — и до свидания.

Мина взорвалась через три дня. Не успел с утра кофе выпить — звонок. Зайди, сказал Илья. Захожу, их в кабинете трое — Илья, Аркадий Самойлович и Тельман, начальник службы безопасности — человек без шеи и с двумя амбразурами вместо глаз. На столе перед ними — номер «Курьера» сегодняшний.

— Видел? — спросил Аркадий Самойлович, кивнув в сторону газеты, — ни тебе здрасьте, ни как дела.

— Нет, только пришел, не успел еще. А что там?

— Ну, погляди.

Я взял газету… твою же мать… ладно, фото на первой полосе — это уже все видели, но шапка — «Что не поделили Генеральный прокурор и крупный бизнес?» И текст — слава тебе господи, нигде впрямую «Красная горка» не фигурирует, но от этого не сильно легче. «Центральная» раз пять названа, еще и фотографии ее на внутренних полосах — хочешь фас, а хочешь, профиль — кому надо, тот до владельца додумается быстро, не говоря уже о тех, кто и так знает. И намеки еще, что дело не в генеральном прокуроре, старом козле, а бери выше…

Я поднял глаза. Лучше бы, честно говоря, на меня три настоящих ствола смотрели, чем встретить эти взгляды.

— Давай начистоту, — сказал Аркадий Самойлович, — от тебя утекло? Два раза подумай, прежде чем ответишь.

— Нет. Не от меня.

— А супруга твоя там же работает, нет?

— Да не работает она там. Уже полгода. Вы же знаете, она в декрете.

— Знаю. Но связи остались же?

— Понятия не имею. Ну, может, перезванивается там с подругами какими-то.

— Ясно. И что обсуждает с подругами?

— Аркадий Самойлович, вы хотите начистоту? Юля ничего никому рассказать не могла, потому что нечего ей рассказывать. Если вы подозреваете, что я дома язык распускал, то зря — да и что я мог сказать-то?

— Начистоту — да, это я очень хочу. Но и ты заинтересован, брат, потому что ты даже не представляешь, какие люди мне будут вот за это предъявлять, поперек кого мы встали — и если выяснится, что ты каким-то боком…

— Никаким, говорю же.

Я очень надеялся в тот момент, что звучу уверенно и глаза не бегают. Потому что не знаю, кому мы там какую обедню испортили — точнее, догадываюсь, и сомнений немного, — но вот этих, что передо мной сидели, мне хватало за глаза. Что же ты, думаю, за идиотка…

— Ладно, предположим. Тогда ты не будешь возражать, если мы Юлии твоей пару вопросов зададим?

— Да, конечно… в смысле, нет, не буду… да хоть сейчас…

— Отлично. И сейчас — это очень правильно. Никогда ничего не надо откладывать на потом. Звони тогда ей и скажи, что Тельман сейчас подъедет, типа, передать надо кое-что — не стоит ее заранее напрягать, верно? А ты пока здесь побудешь. С нами.

Страшнее этих двух часов ничего в моей жизни не было, и я надеялся, что уже не будет.

— Чисто, — сказал Тельман, вернувшись, — не она.

Илья, который молчал все это время, ни слова не проронил и не смотрел в мою сторону, оживился. Вот, говорит, я же ручался…

— Слава богу, — сказал Аркадий Самойлович, как мне показалось, искренне, — слава богу, брат. Давай, Илюша, доставай что там у тебя есть самое лучшее, поднимем по рюмке за то, что все хорошо… а не плохо… такое облегчение.

— Что было, что он тебя спрашивал? — это я с порога Юльке, когда домой ворвался, как только стало удобно сбежать с работы.

— Да нормально все, не переживай. Я юбку надела покороче, две пуговицы на блузке расстегнула и овцу тупую включила — ничего не знаю, какая еще к херам газета, я уже полгода в декрете, забыла, как буквы выглядят, какие такие старые связи, эти паразиты мне две зарплаты остались должны — тут еще Давид разорался, спасибо ему большое, — короче, не возникло у твоего зомби сомнений.

— Молодец ты какая у меня.

— Не спорю. Но и ты у меня ничего, сообразил же предупредить.

Это — да, комплимент справедливый. «Милочка, — сказал я, позвонив Юле из кабинета Ильи, — тут такое дело…»

Давным-давно, когда мы с Юлей только познакомились, случился у нас первый конфликт и дело дошло до повышенных тонов. Даже не помню, из-за чего поругались, но разрешился он тем, что я сказал: «Милочка, если ты хочешь со мной разговаривать, возьми, пожалуйста, нотой ниже. А то может создаться впечатление, что ты по жизни пивом торгуешь». «Ладно, — сказала она, — но только ты пообещай, что никогда больше не будешь употреблять это омерзительное слово». Я расхохотался. От мамы, говорю, перенял. Она когда злилась на кого-то всерьез, говорила «милочка», и это означало сигнал опасности — всё, кранты, сейчас будет ядерный взрыв.

— Хорошо, что не забыла.

— Такое запоминается.

— А теперь честно мне скажи — ты своим слила?

— Да. Но как, Вов? Как можно иначе?

— Ты — идиотка. Посоветоваться не могла? Предупредить? Ты видела,

Ты видела, под кого ты нас всех подставляешь? Вдовой хочешь остаться?

— Ты бы запретил. А я не могла мимо пройти. Профессиональный инстинкт, извини.

— Давай ты в следующий раз еще какой-нибудь инстинкт используешь? Материнский, например.

— Ну ладно, не сердись. Все же хорошо в результате закончилось.

— Да, но все равно, милочка, так не делают.

— Прекрати! У меня от этого чесотка начинается! И поняла я уже все, поняла. Вообще-то, кое-кто мог бы обратить внимание на мою юбку и на то, что пуговицы на блузке я застегивать не стала в ожидании кое-кого…

Это нам так казалось. Что хорошо все закончилось.

И не без оснований казалось. Месяца не прошло, вызывает меня Аркадий Самойлович на разговор. Один на один. Часа полтора мы просидели, было что обсудить.

— Вот, смотри, — сказал он, — какая нарисовалась картина. Эта вся бодяга с «Центральной» закончилась, слава богу, без последствий — если не считать, конечно, прокурора, но это не наша забота. К нам претензий нет. Мало того, есть благодарность, что все прошло удачно, хотя и с помарками. И к тебе тоже люди пригляделись, раз уж ты на глаза попался, и ты понравился — хороший, говорят, парень, вызывает доверие.

— Кто говорит, что за люди?

— Ты слушай, не перебивай, и помни — не всё твоего ума дело. Пока, во всяком случае. Короче, вот про что базар. Есть серьезные люди, у которых возникла потребность, и она долгосрочная. Их бабкам — тоже серьезным — здесь становится тесно. Даже мы с нашими объемами не можем им уже ничего предложить особо интересного. А бабло не может лежать просто так, оно протухает, его надо инвестировать. Не говоря уже о том, что в таких объемах его здесь демонстрировать не с руки, могут возникнуть ненужные вопросы. Поэтому оно должно отсюда исчезнуть, всплыть в другом месте и там работать. Понятно излагаю?

— Понятно. Только я здесь где?

— Вот, тут мы переходим к тебе. Нам нужен боковик — дочка, по сути, красногоркинская, но с наглухо обрубленными концами, — чтобы никто ниникогда, даже если сунут нос, родства нашего не обнаружил. Никакими бумагами, контрактами там всякими и договорами, такие вещи, Володя, не решаются. Все, в конце концов, стоит на людях. Есть порядочный человек, можно ему доверять — будет дело. Нет — ищи другого. Вот ты, по нашим понятиям, такой человек — Илюшин друг, и вообще. Ты сколько уже с нами?

— Шестой год.

— Ну, значит, много чего видел — в курсе, в общем, как реальная жизнь устроена.

— В общем, да.

— Предложение к тебе, значит, такое. Вот эту всю суету, которую мы на тебя здесь взгромоздили, заканчиваешь, сдаешь дела и начинаешь самостоятельный проект. Где, как, чего, регистрация и прочие подробности — не парься, это все сделают без тебя. От тебя нужно одно — имя. И ответственность, конечно. Ты отвечаешь передо мной, больше не перед кем, я — перед партнерами.

— Понимаю.

— Еще одно. Но важное. Компания здесь — это полдела. Но кто-то эти суммы должен принять на том берегу и аккуратно сложить в хорошем месте. Поэтому тебе предлагается отсюда свалить. Хорошее место — это Нью-Йорк. Твоя задача — такая же доверенная компания там. Ты переезжаешь с семьей, естественно, обустраиваешься, при этом вся материальная сторона дела — переезд, жилье, машина, страховки, прочее, — все это мы берем на себя. Мало того, поскольку ты становишься теперь топ и такой важный для нас человек, то как только ты соглашаешься, тебе на счет падает сумма, которая человеку твоего уровня позволяет не отвлекаться на всякую мелочевку.

— Но иностранец же не может на себя завести американскую компанию, Аркадий Самойлович.

— Правильно, не может. Именно поэтому тебе и предлагаются такие условия. Придется поменять гражданство. Поэтому, кстати, и выбрали тебя: метрика, надеюсь, у тебя сохранилась, где записано, что родители твои — жертвы антисемитизма в СССР? И в нынешней России ты испытываешь дискомфорт — баркашовщина всякая поднимает голову, то да се…

— Должна где-то валяться…

— Не найдешь — скажешь, поможем быстро восстановить. А с таким документом плюс некоторые рекомендации, которыми мы тебя снабдим, гражданство ты получишь, не сомневайся.

— Да, но все это как-то неожиданно… и вообще…

— Бывает, в жизни что-то неожиданное случается, а потом приглядишься — оказывается, всё закономерно. Да понимаю я тебя, конечно, так резко все поменять — дело непростое. Но ты же молодой человек, и то, что тебе предлагают, — это перспектива, она еще твоих внуков кормить будет. Гражданство поменять боишься? А почему? Мир же другой стал, чем дальше, тем больше, все эти границы — чистая условность. Что тебя здесь держит — ну не березки же?

— Да нет, разумеется, просто… не знаю. Но в любом случае мне надо посоветоваться.

— Вот тут я тебя понимаю. И это очень правильно. Я тоже никогда серьезных решений не принимаю, пока с Эмилией не обсужу. Удивительная женщина. На тебя, кстати, она первая обратила внимание тогда на свадьбе — смотри, говорит, какой хороший еврейский парень.

— Да ладно?

— Женская интуиция, брат, великое дело. Супруге кланяйся от меня обязательно, скажи, храню ту газету, перечитываю иногда. И не тяните с ответом, времени в обрез. Не ты — значит, кто-то другой должен заняться, бабки ждать не любят.

Юлька сказала сразу: едем. И нечего тут раздумывать, это шанс. И для нас, но главное — для ребенка. Я не хочу, чтобы он здесь рос, на этой помойке, среди воров и бандитов. Пусть хоть он человеком станет: едем, Вов, пожалуйста, я тебя очень прошу. Что, действительно, мешает? Соскучились — сели в самолет, и через десять часов в Москве.

Рекомендации, обещанные Аркадием в довесок к моей метрике, оказались смешные — письма в Госдепартамент от трех раввинов в Бронксе, в которых рассказывалось об ужасах советского и постсоветского антисемитизма, мелькали слова pogrom и otkaznik.

Что за бред, подумал я, прочитав их, и оказался неправ. Через два месяца мы получили визы, еще месяц ушел на то, чтобы закончить все в Москве: продать машину, квартиру решили оставить, пусть будет, сдать дела на работе, попрощаться со всеми — да ладно вам делать скорбные лица, не прежние же времена, всего десять часов лету, зато будет теперь у вас, где остановиться в Нью-Йорке…

В Kennedy нас встретили друзья Аркадия — два молодых человека в ермолках и пейсах, очень деловые и ответственные. Один назвался Коэном, другой так и остался анонимом. Вот, сказала Юлька, самое правильное, что я сделала в жизни, — доверила свою судьбу еврейскому народу, теперь хоть кто-то обо мне заботится.

Недели не прошло, как они помогли нам найти очень приличную квартиру на Риверсайд, и за вполне разумные деньги. Сумма, обещанная в Москве, пришла на счет через два дня после того, как я сказал «да», но мы по привычке все еще старались экономить.

Эти же люди еще через год, как только нам дали гражданство, так же быстро и аккуратно оформили на меня компанию Universal Services LLC.

Адрес регистрации, правда, был странноватый — по нему обнаружилась синагога в Бруклине и общинный культурный центр «Хабада». Я еще вспомнил, что мне Илюха объяснял когда-то про горских евреев и про то, как все в этой жизни устроено.

Понимаешь, сказал он, когда двое серьезных людей имеют между собой дела — ну, предположим, один дает в долг, другой берет, а с банками им почему-то дела иметь не хочется, — они к кому идут? Правильно, к раввину, уважаемому человеку, если кто-то у бога посредник, то уж, наверное, деньги ему можно доверить. Вот Аркадий всю жизнь работал на свою репутацию, а теперь она его кормит.

Ладно, думаю, мне, в конце концов, не один черт, где что зарегистрировано?

Месяца через три после того, как Universal заработала и начала стремительно наращивать объемы — деньги поступали бесперебойно, мы их, не торгуясь, вкладывали в местную недвижимость, — позвонил из Москвы Аркадий.

— Ну, — сказал он, — поздравляю с почином, проект, похоже, пошел.

— Спасибо, вроде да, все идет неплохо.

— Давай, выкрои пару дней, прилетай, отметим это дело. Сходим в «Прагу» по старой памяти, заодно тут есть пара вопросов, которые надо бы не по телефону обсудить.

— Не проблема. Что-то срочное или терпит пару дней? У меня билеты на бейсбол на послезавтра, хочу сходить с Юлькой, мы тут пристрастились слегка.

— Бейсбол, смотри ты — вот так люди и теряют связь с корнями. Никакого пожара нету, но и не тяни особо. Давай, жду тебя.

Мы сходили на бейсбол, и на следующий день я улетел в Москву. Больше я ни Юльки, ни Давида не видел никогда.