Уходите, мысли, восвояси.

Обнимись,

                    души и моря глубь.

Тот,

        кто постоянно ясен, —

тот,

       по-моему,

                           просто глуп.

Я в худшей каюте

                                     из всех кают —

всю ночь надо мною

                                          ногами куют.

Всю ночь,

                    покой потолка возмутив,

несется танец,

                           стонет мотив:

«Маркита,

                      Маркита,

Маркита моя,

зачем ты,

                    Маркита,

не любишь меня…»

А зачем

                 любить меня Марките?!

У меня

             и франков даже нет.

А Маркиту

                      (толечко моргните!)

за́ сто франков

                              препроводят в кабинет.

Небольшие деньги —

                                             поживи для шику —

нет,

        интеллигент,

                                  взбивая грязь вихров,

будешь всучивать ей

                                        швейную машинку,

по стежкам

                       строчащую

                                             шелка стихов.

Пролетарии

                       приходят к коммунизму

                                                                      низом —

низом шахт,

                         серпов

                                       и вил, —

я ж

        с небес поэзии

                                     бросаюсь в коммунизм,

потому что

                      нет мне

                                     без него любви.

Все равно —

               сослался сам я

                                        или послан к маме —

слов ржавеет сталь,

                                       чернеет баса медь.

Почему

               под иностранными дождями

вымокать мне,

                             гнить мне

                                                 и ржаветь?

Вот лежу,

                    уехавший за воды,

ленью

            еле двигаю

                                  моей машины части.

Я себя

            советским чувствую

                                                    заводом,

вырабатывающим счастье.

Не хочу,

                 чтоб меня, как цветочек с полян,

рвали

                      после служебных тя́гот.

Я хочу,

               чтоб в дебатах

                                             потел Госплан,

мне давая

                    задания на год.

Я хочу,

               чтоб над мыслью

                                                 времен комиссар

с приказанием нависал.

Я хочу,

               чтоб сверхставками спе́ца

получало

                  любовищу сердце.

Я хочу,

               чтоб в конце работы

                                                         завком

запирал мои губы

                                     замком.

Я хочу,

               чтоб к штыку

                                          приравняли перо.

С чугуном чтоб

                              и с выделкой стали

о работе стихов,

                                от Политбюро,

чтобы делал

                           доклады Сталин.

«Так, мол,

                    и так…

                                   И до самых верхов

прошли

                 из рабочих нор мы:

в Союзе

                 Республик

                                     пониманье стихов

выше

          довоенной нормы…»