— Итак, господин профессор, вы теперь в курсе событий… Великой Германии нужны талантливые люди и великие дела. Фюрер завоюет не только Европу… Для работы будут созданы все условия. Единственное, чего у вас сейчас нет — это выбора. Но поверьте, у нас его тоже нет, ибо ученых, подобных вам, просто не существует… — резидент Дитрих пристально посмотрел на Сальватора. — Я пока не открываю вам имя человека, который дал санкцию на эту операцию. Могу только сказать, что это один из руководителей рейха.

— Вы хотели сказать — один из человекообразных зверей, — проговорил после длительного молчания профессор. — Уж кому-кому, а вам-то, Сандро, или как вас там? известно, почему я занялся операциями на мозге. А если вы все еще не поняли, то для вас я повторю: такой работой я занялся для того, чтобы избавить человечество от этих зверей… И вы пытаетесь склонить меня, профессора де Аргенти, к сотрудничеству с фашизмом. Да, вы плохо меня узнали… Как, впрочем, а я вас…

— Профессор, нам плыть далеко и долго. Я думаю, у вас будет время подумать. Не забывайте о милой барышне — вашей невестке… Я предполагал, что вы откажетесь от нашего предложения, и намеренно захватил ее… — чтобы у вас был хоть какой-то стимул… — Дитрих усмехнулся. — К тому же вы должны оценить мой гуманизм.

Профессор саркастически посмотрел ка резидента.

— Не глядите на меня так. В отличие от вас, я успел прочитать письмо вашего друга, в котором он сообщает, что все родственники уезжают в Новую Зеландию, а затем в Сидней. И только благодаря мне они вернутся в свои жилища… А я бы мог разнести пол-острова на кусочки, чем усложнил бы им жизнь.

— Так вот, оказывается, в чем дело, — подумал Сальватор, — фашисты не разобрались в очевидном — в ценности научных работ Армана. К тому же они не имеют сведений о последних разработках ученых и поэтому… не сумели связать имя Джонсона с островом… Это хорошо! Ясно и то, почему они не разрушили остров — они хотят купить меня этим. Гуманисты! Нужно потянуть время и подальше уплыть от земли. Вот только Гуттиэре…

— Я подумаю, — уклончиво ответил профессор, — как мне вас называть?

— Дитрих Редер.

Стальная громада подлодки скользила сквозь толщу воды. К вечеру она должна была подойти к заданному квадрату океана, где намечалась встреча с кораблем-заправщиком. Недалеко от этого участка проходил караванный путь. Но, учитывая небольшую загруженность его пароходами, подводники рассчитывали провести заправку без помех, на случай которых у них имелись торпеды… Просчитав свои координаты, штурман доложил капитану о месте нахождения.

— Замечательно. Еще немного, и мы у цели. С такой лодкой можно работать — хорошо идет. Скоро появится транспорт, который снова будет сопровождать нас в пути, — проговорил капитан.

— Слышу винты корабля, — доложил акустик, — курсовой сорок… Дистанция…

— Прекрасно, — произнес капитан Вайс, — невероятная точность с их стороны. Горизонтальщик! Отработай рулями на подвсплытие.

Перископ с шумом пошел вверх, и его глаз уловил гребень волны и кусочек неба. Однако корабля не было видно.

— Шум винтов нарастает, транспорт где-то близко, — докладывал акустик. — Даю пеленг: сто сорок… сто тридцать… сто двадцать пять… Пеленг нужен дальше?

— Нет, — ответил капитан.

На поверхности, по-прежнему, ничего, кроме волн, не было видно.

— Подвсплыви еще: перископ захлестывает…

В пересечении нитей прицела показался корабль.

— Американец! — сквозь зубы процедил капитан. — Долбануть бы его…

— Капитан, попрошу без излишеств, — произнес Дитрих.

— Да, понимаю, понимаю, только вот полный боезапас торпед зря туда-сюда возим.

— Ну почему зря — дорога длинная, кто знает, — ответил Дитрих.

Американский транспорт проследовал недалеко в стороне, так и не узнав об опасности, грозившей ему из-под воды. На подлодке было принято решение ждать…

Сальватор и Гуттиэре находились в одном из шести отсеков подлодки. После разговора с Дитрихом с них сняли наручники, но рядом постоянно находился часовой. Судя по его реакции, он не понимал французского языка, и пленники могли говорить о чем угодно. Гуттиэре, видя уверенность профессора, почти успокоилась и лишь изредка тихо всхлипывала…

— Я рассказывал о Джонсоне, — говорил Сальватор. — И где-то в душе был готов к этому же… Хотя, конечно, пытался опередить судьбу. Но мои труды — как мираж… Постоянно не хватало времени…

— Что хочет от вас этот человек? — спросила Гуттиэре, кивая головой в сторону командирской рубки.

— Того же, что и от Джонсона, — чтобы я работал на фашистов, — ответил профессор.

— Нас везут в Германию?

— По всей вероятности, да.

Новый поток слез хлынул из прекрасных глаз молодой женщины. Она некоторое время не могла успокоиться, несмотря на уговоры профессора.

— Сыночек, милый мой сыночек, — причитала Гуттиэре, — неужели я больше никогда не увижу тебя?! Отец, что же нам делать?!

— Во-первых, наконец, успокоиться, ну сколько можно, дочка? Если ты дашь мне спокойно думать, я, может быть, что-нибудь и соображу. Но если ты будешь лить слезы — вряд ли.

Это подействовало на женщину. Она смогла взять себя в руки и притихла.

— Путь долгий, за это время многое может измениться. У меня нет ощущения, что это наш конец. Не надо падать духом… — говоря все это, профессор наблюдал за своей невесткой: ободряющие слова подействовали на женщину. Она совсем перестала плакать и ушла в свои мысли.

Профессор прислушался… По всему было видно, что лодка остановилась. Дверь открылась, и в ее проеме показался Дитрих. Часовой вышел, затворив ее за собой.

— Почему мы стоим на месте? — спросил де Аргенти.

— А вы разве торопитесь куда-нибудь? — вопросом на вопрос ответил немец. — Для профессора медицины вы неплохо разбираетесь в состоянии подлодки. Мы действительно стоим и ждем транспорт-заправщик, который будет сопровождать нас.

— Сопровождать? Ах да, горючее… Скажите, Дитрих, я думаю, это уже не военная тайна — сюда вы плыли через залив Ла-Плата и мыс Горн?

— Да, профессор. Подлодка была так близко от вашей виллы, что из ее окон, пожалуй, можно было рассмотреть всплывший корабль. Но тем не менее, ее никто не заметил, так как она пришла в залив в подводном положении. Капитану пришлось ждать меня с полудня до заката солнца. Вечером я добрался до нее на резиновой шлюпке.

— Обратно мы плывем тем же путем?

— Да, но без захода в ваш родной залив, — Дитрих лукавил — в его планы входило посещение Буэнос-Айреса.

Беседа была прервана неожиданно — в отсек вошел штурман:

— Господин майор, вас просит к себе капитан…

В этот вечер Дитрих больше не возобновил беседы с Сальватором — прошло контрольное время «X», а транспорт по-прежнему не появлялся. Нужно было что-то решать… Был запасной вариант… Но резидент не хотел выпускать и части лавров из своих рук. Поэтому было принято решение — ждать еще сутки…

Измученная Гуттиэре наконец забылась и заснула. Сальватор сидел рядом возле нее и задумчиво гладил мягкие черные волосы. Он думал о Сандро, вернее, о шпионе Дитрихе…

Этого человека привел Джеймс Вейслин, после того, как была построена небольшая частная клиника. На место второго хирурга предназначался другой человек — знакомый профессора. Но по семейным обстоятельствам он так и не смог уехать из США. Учитывая требования и характер Сальватора, подыскать подходящую кандидатуру оказалось трудно. После некоторого периода неудач профессор, наконец, поручил это дело Вейслину.

За все прошедшее время Сальватор ни разу не имел претензий к Джеймсу. Как хирург и как человек он оказался безукоризненным. Личная жизнь Вейслина беспокоила профессора, и он даже пытался вмешиваться, но… Он доверял Вейслину, единственное, что не знал Джеймс, это то, что сын профессора — приемный и что он обладает способностями человека-амфибии благодаря операции. Но и этот секрет был сохранен только потому, что сам Вейслин так и не приехал на остров и лично не был знаком с Ихтиандром…

Когда Вейслин наконец привез Сандро, то Сальватор не возражал против его кандидатуры. Понаблюдав за ним, за его руками на операциях, профессор остался доволен выбором и утвердил Сандро в клинике.

После случая с Джонсоном у него возникли некоторые сомнения по отношению к Вейслину…

— А может быть, Дитрих и Джеймс связаны?!. А почему бы и нет? — неожиданно пришел ответ. Сальватор сидел некоторое время в растерянности. Это чувство было в нем оттого, что профессор считал себя знатоком людей… — Неужели я так ошибся?!

После некоторого раздумья, он решил попытаться выведать о Вейслине у Дитриха Редера. И хотя это обстоятельство и не имело теперь большого значения, он твердо решил выяснить все, что занимало сейчас его мысли.