– Можно посмотреть?

– Да, конечно, – спохватился Эдмунд, убирая руку.

Заинтригованная столь нехарактерным для него проявлением нерешительности, Джорджиана наконец сняла крышку и заглянула внутрь.

В блестящем ящике орехового дерева обнаружилась стеклянная коробочка с деревянной крышкой, заполненная, на первый взгляд, разнообразными веточками с листьями. Лишь присмотревшись повнимательнее, она увидела около дюжины различных видов гусениц, ползающих среди листвы. Некоторые были совершенно уродливыми на вид. По крайней мере, большинство людей сочли бы их таковыми. Особенно если бы получили на свадьбу подобный подарок вместо бриллиантового колье или, скажем, томика стихов. Но Эдмунд придает этим гусеницам такое большое значение, что Джорджиана просто обязана понять скрытое сообщение. Ей не пришлось долго размышлять.

– Превратятся ли они в разнообразных бабочек, вроде тех, что я принесла тебе в последний наш день вместе, перед тем как тебя отослали прочь?

Эдмунд расслабил плечи.

– Верно. Здесь все, какие я сумел найти. Вот эта, – он указал на бледно-зеленую личинку с черными пятнышками, – превратится в большую белую бабочку. Те маленькие коричневые создания, питающиеся засохшими цветками, станут углокрыльницами, а вот эти черные, что сидят на крапиве, обернутся – хочешь верь, хочешь нет – бабочками, зовущимися павлиний глаз.

Изучая ящичек с гусеницами, они почти соприкасались головами, так что Джорджиана щекой ощущала теплое дыхание Эдмунда, согревающее все ее тело вплоть до кончиков пальцев. Тут она вспомнила, что он ничего подобного не испытывает.

– Это очень… мило с твоей стороны, – выдавила она наконец дрожащим голосом. – Найти бабочек в это время года в Лондоне абсолютно невозможно, поэтому у тебя не получилось бы в точности повторить мой сюрприз. Но твой подарок свидетельствует о желании, чтобы я видела в тебе друга. Друга, который всегда придет мне на выручку, вне зависимости от того, как это может быть трудно или какие препятствия придется ради этого преодолеть.

– Именно так, – довольно подтвердил Эдмунд. – В детстве мы были добрыми друзьями, так ведь?

Не вижу причин, препятствующим нам построить брак на дружбе. И заботе. И взаимном уважении. Теперь, когда мы женаты, ты вольна приезжать в Бартлшэм так часто, как пожелаешь. И жить там столько, сколько захочешь. Фонтеней-Корт стал твоим домом, и тебе не нужно опасаться, что кто-то отнимет у тебя крышу над головой. Выйдя за меня замуж, ты обрела стабильность и безопасность.

Джорджиану охватило уныние. Потому что Эдмунд дает ей все, о чем она просила в самом начале.

Боже, какой же глупой она была в тот день у ручья!

– Более того, я надеюсь сделать тебя счастливой. Я приобрету для тебя лошадей. Вообще-то, уже начал переговоры по выкупу Уайтсокса.

– Большое спасибо, – прошептала она сквозь стоящий в горле ком. Прежде новость о воссоединении с Уайтсоксом наполнила бы ее безграничной радостью. Прежде, но не теперь.

– Пустяки. – Эдмунд откашлялся. – Более того, я никогда не стану заставлять тебя следовать за мной в Лондон, если ты сама не пожелаешь. В отличие от большинства женщин ты не выказываешь склонности к социальной мишурности, и я почти уверен, что и посещать лекции и научные заседания со мной ты тоже не захочешь. А какая жена бы захотела? – добавил он с глухим смешком. – И в Фонтеней-Корт ты будешь жить не потому, что не в силах переносить сплетни обо мне, а потому, что предпочитаешь деревню. Я стану приезжать в Бартлшэм, а ты в Лондон не ради яростных ссор, а потому, что хотим провести время вместе.

Улыбнувшись, Эдмунд выжидательно посмотрел на Джорджиану:

– Что скажешь?

Она ненадолго задумалась – и пришла лишь к одному выводу.

– Значит, ты решил продолжать иметь любовниц. И… совсем меня не хочешь!

– Не хочу тебя? Да ты с ума сошла! – Он рассмеялся про себя. – Я, разумеется, нахожу тебя очень привлекательной, но знаю, что ты думаешь о физической близости, а ты слишком дорога мне, чтобы тебя расстраивать…

Для Джорджианы это стало последней каплей.

– Чушь какая! – воскликнула она.

– Что?

– Чушь, – повторила она. – Если бы я хоть чуточку тебе нравилась, ты бы захотел… – Она неопределенно махнула рукой в сторону кровати, не будучи до конца уверенной, как правильно назвать то, что делают мужчина и женщина.

– Именно потому, что ты мне нравишься, я и не…

– Не говори мне этого! – воскликнула она со слезами на глазах. – Все твои любовницы были миниатюрными, изящными блондиночками. Полная противоположность мне – во всем.

– Разве это ни о чем не свидетельствует?

– О да, – всхлипнула она. – О том, что я не в твоем вкусе.

– Дело совсем не в этом, – раздраженно проговорил Эдмунд. – Просто… – Он отступил на шаг от Джорджианы и отвернулся. Потом снова повернулся к ней с довольно глупым выражением на лице. – Когда я только начал… э-э-э… проводить время подобным образом, – он указал глазами на кровать, – я намеренно избегал женщин, могущих хоть чем-то напомнить мне тебя.

– Из каких же соображений? – саркастично осведомилась она.

– Потому что нет ничего более жалкого, – выпалил он, – чем мужчина, выбирающий любовниц, похожих на ту единственную женщину, которую он не может получить.

– Ох! – Джорджиана едва не задохнулась.

Мир пошатнулся. По крайней мере, так ей показалось. Признание, что выбор женщин для амурных дел вовсе не означает любовь к маленьким белокурым красавицам, было таким характерным для Эдмунда! На самом деле он не хотел, чтобы стало известно об его истинных вкусах. Впервые за долгое время в душе Джорджианы зародилась надежда.

– Ты имеешь в виду…

– Да. Прости меня, Джорджи, но даже в тот день, когда ты принесла мне бабочек, мои чувства к тебе не были совсем уж братскими. – Он сглотнул и опустил голову. – Моя мать заметила это прежде, чем я признался самому себе, что мое отношение к тебе претерпело изменения.

– Ох! – снова повторила она. – Имеешь в виду, что ты меня все же хочешь?

– Я всегда тебя хотел. Даже тогда, когда, как мне казалось, я тебя ненавидел, я сходил с ума от мысли, какая ты красивая. Однако можешь не беспокоиться, я способен себя контролировать…

– Но, возможно, я не хочу, чтобы ты это делал.

– Что? Нет! – Он покачал головой. – Не говори так…

– Я знаю, что не должна. Ты четко дал понять, что, если я пожелаю, остаток жизни мы проживем как брат и сестра. Но, Эдмунд, я этого не желаю.

– В самом деле?

На его лице отразилось выражение, весьма напоминающее паническое. Но на этот раз Джорджиана не позволит себя остановить, так как понимает, что будет несчастной в браке, о котором изначально просила и который Эдмунд вознамерился ей дать. Если она не выскажется сейчас, прежде чем все окончательно будет решено, сколь долгий путь ей придется пройти, чтобы заставить Эдмунда изменить направление?

– Да. Потому что я больше не гусеница.

– Гусеница?

– Ну, то есть не ребенок, – пояснила она, едва сдерживая желание топнуть ногой от досады на собственное неумение точно излагать мысли. – Когда я делала тебе предложение, то рассуждала… не как взрослая женщина. А потом я поняла, что мне нужно гораздо больше, чем просто крыша над головой и кто-то для компании. Мне нужно… мне нужно… – Она замолчала, не находя подходящих слов, но тут ее посетило вдохновение. – Мне нужна любовь, Эдмунд. Не та, какую испытывают друг к другу мальчик и девочка, но настоящая, взрослая любовь.

Эдмунд вздрогнул и покачал головой:

– Как раз ее я дать тебе не могу.

– Ты… не можешь любить меня? – Пол под ее ногами заходил ходуном. – Но… из того, что ты говорил, я заключила… – Джорджиана опустилась на стоящий перед туалетным столиком стул.

– Джорджи, мне очень жаль. – Он опустился на колени и взял ее за руки. – Просто я на такое не способен. Я… я думал, что ты предала меня, и… закалил свой характер. Поклялся, что больше никому не дам над собой такой власти, чтобы мне могли причинить боль. Я… больше не способен на подобные чувства.

– Разве не из ревности ты ударил мистера Истмана?

Он нахмурился, будто от смущения.

– А зачем ты посещал балы и тан-танцевал со мной? – всхлипнула она, и одна-единственная слезинка выкатилась из ее глаза и поползла по щеке. – И отваживал других мужчин? И затащил меня в буфет? И тайком пробрался ко мне в спальню?

– Не плачь, Джорджи! – воскликнул Эдмунд, ошеломленный при виде второй слезинки, последовавшей за первой. – Мне невыносима мысль, что я заставляю тебя плакать. Да еще и в нашу первую брачную ночь.

– В том нет твоей вины. Если ты не можешь л-любить меня, то так тому и быть. Не такая уж я и п-приятная, – икнула она.

– Конечно, приятная. Вообще-то, – в глазах его появился дикий блеск, – Хэйвлок и Чепстоу заявили, что я тебя люблю. Сказали, что я веду себя как влюбленный мужчина, но я…

Внезапно он вскочил на ноги и принялся мерить комнату шагами.

– Думаешь, возможно, что они… правы?

Джорджиана затаила дыхание.

– Мне была невыносима мысль о том, чтобы к тебе прикасался другой мужчина, – пробормотал он, отходя от нее. – И сделал тебя несчастной, – добавил он, возвращаясь обратно. – Или счастливой. – Он запустил пальцы в волосы. – Увидев Армитаджа у твоего дома и уверовав, что он вполне способен уговорить тебя принять его предложение, я утвердился в мысли посвататься к тебе самому. А решив, что ты, быть может, умираешь, заявился прямиком к тебе в спальню, Джорджи, потому что запаниковал. – Он крутанулся вокруг своей оси и снова уставился на Джорджиану.

Она боялась пошевелиться.

– Я пришел в ужас при мысли, что никогда тебя больше не увижу и не расскажу о письмах. В тот момент половинчатый брак, который ты мне предлагала, показался не таким уж страшным. Как, по-твоему, это поступки влюбленного мужчины?

Он выглядел таким несчастным, что Джорджи устремилась к нему всем сердцем. Зачем ей требовать от него признания, которое он не может облечь в слова, когда его действия говорят красноречивее слов?

– Похоже на то, – сказала она и тут же добавила, поднимаясь на ноги: – Но сейчас не стоит об этом задумываться.

Потому что, когда гусеница выходит из кокона, она поначалу тоже смущается появившихся у нее крыльев. А Эдмунд признался, что давным-давно спрятал свое сердце в прочный защитный кокон. Подобно тому как только что появившаяся на свет бабочка нуждается в солнечном тепле, чтобы расправить крылья, так и Эдмунду требуются подходящие условия, чтобы начать доверять собственным чувствам к ней.

– Я… – Сделав глубокий вдох, она шагнула к нему. – Я люблю тебя, Эдмунд, и, как мне кажется, всегда любила. Сначала то были чувства озорной маленькой девчонки. Потом нас разлучили, а с разлукой умерла и любовь. Мы оба прошли этап… нахождения в коконе. Чтобы выжить, мы были вынуждены завернуться в собственную гордость и отрицание. Но теперь мы вышли навстречу чему-то новому, что оба мы сочтем восхитительным, если, конечно, достанет смелости…

С этими словами она взялась за ленточку у ворота ночной сорочки и дерзко ее развязала.

– Тебе необязательно это делать, Джорджи.

– Но я хочу, – возразила она, развязывая вторую ленту.

Эдмунд сжал руки в кулаки.

– Джорджи, если ты обнажишься еще немного… Она тут же развязала третью ленточку.

Дыхание его сделалось прерывистым.

– Я же всего лишь мужчина, черт подери. С такими же потребностями, как майор Гоуван. – Он отступил на шаг. – Мне очень жаль. Я не вынесу, если вызову у тебя отвращение.

– Ты никогда не вызовешь у меня отвращение, Эдмунд, – возразила она, не двигаясь с места. Ей очень хотелось шагнуть к нему, но ноги так дрожали, что она больше им не доверяла. – Ты верно заметил, я не пережила бы… любви другого мужчины. Но ты не другой мужчина. Ты… – Она пожала плечами. – Эдмунд. Мой Эдмунд.

Казалось, что он тоже слегка подрагивает. Для Джорджианы это служило утешением, поскольку ей было совсем не просто стоять перед ним с частично обнаженной грудью, поощряя смотреть на себя.

– Если кто и может помочь мне преодолеть это препятствие, то только ты. Я поняла, что мне потребуется помощь. В большей степени, вероятно, чем любой другой женщине. Потому что я понятия не имею, что нужно делать. Я осознаю, что мне недостает женских чар, ведь все эти годы тема взаимного влечения людей противоположного пола была для меня под запретом. Я… я в самом деле мечтаю стать для тебя лучшей женой. Если только ты подскажешь мне, что и как делать, клянусь…

– Джорджи, нет, – перебил Эдмунд. – Не нужно ничего делать, просто будь собой. Не старайся доставить мне удовольствие. Ты уже это делаешь.

– Тогда почему ты до сих пор там стоишь, когда я… – Она указала на распахнутый ворот ночной сорочки.

– Потому что я скорее умру, чем отвращу тебя от себя. Я знаю, что физическая близость кажется тебе… омерзительной.

– С любым другим мужчиной так и было бы, я действительно имела это в виду. Но, Эдмунд. Пришло время мне научиться быть настоящей женщиной. Не хочу навсегда застрять на стадии… – Она покачала головой. – Иметь женское тело, но не чувствовать себя в нем как дома. Понимаешь, что я имею в виду? Всегда бороться со своей сущностью. Это… так угнетает, Эдмунд.

– Я не хочу, чтобы ты страдала.

– Так научи меня быть бабочкой! – воскликнула она, разводя руки в стороны. – Хочу подставить крылья солнцу. И твоей любви, Эдмунд.

– Дорогая! – Поспешно преодолев разделяющее их расстояние, он крепко обнял ее и уткнулся лицом ей в шею.

Но тут же резко отпрянул.

– Ты обнажилась для меня, – сказал он, решительно стаскивая с себя сюртук. – Будет справедливо, если и я поступлю так же. – Он быстро развязал шейный платок и потянулся к рубашке. – Вот так, – проговорил он, снова шагая к ней. Так близко, что она могла бы дотронуться до него.

Ей очень хотелось это сделать, положить ладонь на его прекрасный торс. Не в силах дольше противиться своему желанию, она коснулась пальцами его покрытых волосами мускулов. Эдмунд замер, позволив Джорджиане изучить свое тело. Когда она прочертила пальцем дорожку, сбегающую вниз по животу и скрывающуюся за поясом бриджей, он вздрогнул.

И схватил ее за запястье, не давая двигаться дальше.

– Пока достаточно.

– Что-то не так? – Она-то думала, что он поощряет ее чувственное исследование! – Мне не стоило этого делать?

– Все так. Я рад, что ты это сделала. Рад, что не находишь мое тело отталкивающим или пугающим.

– Ничто в тебе не отталкивает и не пугает меня. Потому что это ты, Эдмунд.

Он сглотнул. В глазах его появился блеск. Медленно, почти с опаской, он просунул руку за отворот ее ночной сорочки.

И начал гладить и ласкать ее. Джорджиане было так приятно, что она прикрыла глаза от удовольствия. Эдмунд же перевел взгляд с ее лица на свои длинные, тонкие пальцы, сжимающие ее грудь.

Теперь оба дышали с трудом. Джорджиана решила, что могла бы простоять так вечно: чтобы одной рукой Эдмунд обнимал ее за талию, а другой гладил грудь.

Тут он склонил голову и принялся покрывать ее груди поцелуями. Она же обхватила его руками за голову и вплела пальцы в волосы.

Иного поощрения ему не требовалось. Он продолжил сжимать ее груди, посасывать их, даже покусывать, до тех пор пока она не застонала от наслаждения, затопившего ее тело.

Он поднял голову.

– Ты уверена?

– Да, да, – просительно простонала она.

Он подхватил ее на руки, отнес на кровать и бережно уложил. Отступив на шаг, некоторое время просто любовался ею.

– Ничего нет более красивого, чем ты, Джорджи, лежащая в ожидании меня. Желающая меня. – Он присел на краешек кровати, взял ее за левую руку, на безымянном пальце которой поблескивало его кольцо, и принялся по очереди целовать кончики пальцев. Потом губы его перебрались на запястье и заскользили выше по внутренней стороне руки. – Такая нежная, – выдохнул он, распространяя по ее венам жаркую дрожь.

Эдмунд опустился на колени рядом с кроватью и, все еще держа Джорджиану за руку, принялся целовать пальцы ее ног, выглядывающие из-под подола ночной сорочки.

– Какие изящные у тебя пальчики, – сказал он, целуя ее лодыжку и сдвигая подол сорочки чуть выше. – Какие стройные ножки, – выдохнул он. Поцеловав одно колено, он слегка развел ей ноги в стороны, чтобы получить доступ ко второму. Губы у него очень горячие, а щекочущие бедра волосы мягкие.

Он встал с пола и снова присел на кровать.

– Знаешь, – сказал Эдмунд, пошире раскрывая ворот ее ночной сорочки, – эти холмики интригуют меня не меньше, чем любого другого мужчину. – Он медленно обнажил ей плечи, вопросительно глядя на нее, будто давая возможность запротестовать.

– Но ты же видишь не только их, глядя на меня, не так ли, Эдмунд?

Он улыбнулся:

– Нет. Они лишь часть тебя. Очень красивая часть, но далеко не все, что я… – У него перехватило дыхание, и он бросил на нее встревоженный взгляд.

Джорджиана взяла его руку и прижала к своему сердцу. Он снова принялся ласкать ее, и она застонала от удовольствия.

– Какие ощущения?

– Не знаю, как и объяснить, – выдохнула она. – Но сердце у меня колотится так сильно, что, должно быть, и ты это ощущаешь.

– Так и есть. Что скажешь, если я продолжу свое исследование?

«Я, вероятно, взорвусь от восторга», – хотелось ей ответить, но с губ ее слетел лишь невнятный стон. Верно истолковав его, Эдмунд хрипло рассмеялся и, опустив голову, принялся ласкать ее груди. Поначалу поцелуи его походили на легкокрылых бабочек, а когда она стала задыхаться от наслаждения, сделались более настойчивыми.

– Боже мой, Эдмунд, – задыхаясь, вымолвила она. – Я и не мечтала о подобных ощущениях.

– Как ты себя чувствуешь?

Он хочет, чтобы она облекла свои ощущения в слова? Конечно, хочет. Это же Эдмунд.

– Теплой. Живой. В ожидании. И это только начало.

– Верно. Тебе еще предстоит вырваться на свободу из кокона, сплетенного из внешних обстоятельств и твоих собственных страхов. И взлететь.

Эдмунд встал, ловко стянув с нее ночную сорочку, уложил обратно на постель и развел ее руки и ноги в стороны, будто она в самом деле бабочка, расправляющая крылья навстречу солнцу.

Джорджиана закрыла глаза, смущаясь подобной позы. Она ведь совершенно обнажена. И шокирована собственным возбуждением.

Она услышала, как шуршит одежда, падая на пол. Значит, Эдмунд теперь тоже голый. Вот он оказался рядом с ней, она ощутила его покрытую волосами кожу. Он снова принялся целовать груди, потом живот, потом, что совсем уж невообразимо, спустился ниже. К тому месту, которое жаждало его прикосновения.

Он действовал, словно бы плетя новый, чувственный кокон. Джорджиана была не в силах лежать спокойно. Ее руки и ноги двигались сами по себе, и она вдруг поняла, что рано ставить на себе крест как на женщине. Едва она перестала сдерживать собственное тело, как оно зажило своей жизнью, точно зная, что нужно делать. С правильным мужчиной. Он ласкал ее губами и руками, зубами прикусывая нежную кожу, погружаясь языком в жаркие глубины, и Джорджиана начала извиваться под ним. Сердце ее билось все быстрее и быстрее, скача галопом к некой неизвестной цели. Потом случилось нечто, похожее на взрыв. Что-то, что одновременно и успокоило ее, и довело до точки кипения. Смущенная, беспомощная, она вскрикнула и вцепилась Эдмунду в волосы.

– Прости, – с трудом выдохнула она. – Я сделала тебе больно?

Он хрипло рассмеялся.

– Ты сделала больно мне? Этот вопрос обычно задается женихом, а не невестой.

– Прошу прощения. Я этого не знала. Я вообще не представляю, что должна чувствовать и что говорить.

– Ты все делаешь просто превосходно, – заверил он, скользя вверх по ее телу и чмокая в кончик носа. – Лучше, чем я мог надеяться. Ты в самом деле отпустила себя на свободу, не так ли?

– Я ничего не могла с собой поделать. Ты… – Она погладила его по плечу и спустилась ниже по мускулистой руке. – Ты заставляешь меня чувствовать…

Эдмунд испустил низкий рык.

Далее все ощущения слились в восхитительное чувство единения и все мысли пропали. Она отпустила свое тело на свободу, позволив ему извиваться. Руки ее бродили вверх и вниз по спине Эдмунда, нащупывая сокращающиеся и расслабляющиеся мышцы. Она целовала его шею и плечо, с восторгом встречая его дерзкие поцелуи.

Как же это восхитительно, особенно то, что Эдмунду явно доставляет удовольствие овладевать ею. Потом он вскрикнул и извергся в нее, а она крепко прижала его к себе, плача от переполняющих ее мощных эмоций.

Эдмунд резко отпрянул.

– Джорджи! Я сделал тебе больно?

– Нет, – хватая ртом воздух, отозвалась она. – В-все б-было п-прекрасно.

– Почему же тогда ты плачешь?

– Я н-не з-знаю. В-возможно, п-потому, ч-что т-так д-долго б-была д-дурочкой. С-сдерживала с-свои ч-чувства.

– Это можно понять, – мягко возразил Эдмунд. Поднявшись на локтях, он обхватил ладонями ее щеки. – Отец позволял тебе быть дикаркой, пока не вмешалась моя матушка и не указала на его неосмотрительность. Тогда он женился на женщине, которая старалась сделать из тебя ту, кем ты на самом деле не являешься. Неудивительно, что это привело тебя в уныние. Смутило. И ты даже начала… ненавидеть саму себя.

– Да. Потому что, как бы я ни старалась, девочка из меня получалась никудышная.

– Нет-нет, вовсе не никудышная. Ничего подобного. Ты прекрасная женщина, которая станет прекрасной матерью.

– Что? Я? С чего ты взял?

– Ты была единственной в Бартлшэме, кто проявил сострадание к одинокому необщительному мальчику. Тебе достало мужества навещать его, хотя никому другому это и в голову не приходило. Я хочу, чтобы у моих детей была именно такая мать. Женщина, готовая преодолеть огонь и воду – ну, или вскарабкаться на дерево и взломать окно, – чтобы удостовериться, что о ребенке хорошо заботятся. Которой дела нет ни до норм приличия, ни до того, что подумают или скажут люди. Из тебя получится самая замечательная и заботливая мама на свете.

– Эдмунд, – в изумлении прошептала она, – ты почти заставил меня в это поверить.

– Нужно верить. Поверь еще и вот во что, – проникновенно добавил он. – В ожидании появления детей ты будешь мне идеальной женой. Ты не… – он поиграл локоном ее волос, – не бросишь меня в Лондоне и не уедешь жить в Фонтеней-Корт, даже зная, что я не заведу себе любовницу, правда же?

Это прозвучало как мольба.

– Только если ты сам этого не захочешь.

– Не хочу.

– Эдмунд, я же уже обещала, что стану именно такой женой, какая тебе нужна.

Он сверкнул глазами.

– Хочу, чтобы ты была рядом со мной. Чтобы поддерживала так же преданно, как когда мы были детьми. Чтобы, когда я живу в Лондоне, ты тоже была здесь. Даже если тебе неинтересны посещаемые мной лекции, я хочу каждый вечер возвращаться домой, где меня ждешь ты. В моей постели. Джорджиана не стала указывать на то, что технически это ее постель. Эдмунд не сделал бы подобной ошибки, если бы размышлял трезво. Значит, слова его идут из самого сердца.

– Хочу, – продолжил он, – каждое утро просыпаться рядом с тобой.

– О, мне бы тоже этого хотелось! – воскликнула она, довольно вздыхая. – Звучит восхитительно.

– Несмотря даже на то, что я не признался тебе в любви?

– Вообще-то, признался, – возразила она, обнимая его руками за шею.

– Что? Когда?

– Когда предпочел фиктивный брак перспективе моего замужества с другим мужчиной. Когда оставил надежду обзавестись наследниками, которые столь важны для тебя. Когда ударил мистера Истмана. Когда ты… – Джорджиана слегка улыбнулась при виде залегшей у него между бровей складки. – Когда ты пришел на встречу к ручью, кипя от ярости и горя желанием поставить меня на место.

– В тот день я повел себя отвратительно. Разве можно расценивать это как подтверждение моей любви к тебе?

– Не будь ты в меня влюблен, так бы не злился. Пожав плечами, ты проигнорировал бы и мою записку, и мое присутствие в деревне… и в Лондоне тоже. Ты же вместо этого…

– Я не мог оставить тебя одну. Мне была невыносима мысль, что какой-то другой мужчина сделает… это, – пояснил он, толкая ее бедрами.

По позвоночнику Джорджианы прошла восхитительная дрожь, и она толкнула его бедрами в ответ.

Тогда Эдмунд поцеловал ее. Жадно. Между ними пробежала искра, заставившая их надолго замолчать.

После интерлюдии Эдмунд перекатился на бок, и некоторое время они лежали, держась за руки, пытаясь отдышаться.

– Чувствую себя невероятно счастливым, – наконец вымолвил он. – Признай я раньше, что испытываю к тебе на самом деле, и ухаживай за тобой должным образом, мы бы уже много лет были вместе.

Джорджиана тоже легла на бок и прижала палец к его губам.

– Не забывай о гусеницах, Эдмунд.

– О чем?

– Тебе отлично известно, что им нужно пройти стадию… как она называется? Побыть внутри кокона, прежде чем превратиться в бабочку. Если бы ты остался в Бартлшэме, и никто не пытался разлучить нас…

Он придвинулся поближе к ней и посмотрел в лицо:

– Я позволял бы тебе тенью следовать за мной и принимал бы тебя как нечто должное. Поженись мы тогда, я так никогда и не понял бы, какое сокровище мне досталось. Но нас разлучили насильно. И дружба наша умерла. Когда я увидел тебя снова, после лет, проведенных на островах, меня захлестнули яростные эмоции. Я кипел от ненависти, боли и страстного томления, совсем не похожих на едва теплое, несформировавшееся, бесхребетное чувство, которое питал к тебе в юности и которое продолжал бы испытывать и потом, сделавшись мужчиной.

– Да, Эдмунд. То время нашей жизни было ужасно, но его необходимо было пережить, чтобы обогатить будущее. Потому что мы поняли, какой была бы жизнь друг без друга.

Он содрогнулся.

– Отвратительной. Холодной. Одинокой.

Она коснулась ладонью его щеки.

– Знаешь, а ведь ты права, – добавил он, пристально глядя ей в глаза. – Я действительно тебя люблю.

– Знаю, – ответила она и улыбнулась.

Потому что наконец поверила его словам.