Не успела Джорджи воспрянуть духом, как снова погрузилась в пучину отчаяния. Бедный Эдмунд! Несмотря на все, только что им рассказанное, он не может по-настоящему хотеть жениться на ней, в противном случае не стал бы упоминать об неисполнении супружеского долга. Ведь ей отлично известно, как отчаянно он мечтает о детях.

Просто он относится к ней по-доброму. Пытается приободрить в ситуации, которой не избежать. Он даже имел невероятно тяжелый разговор с матерью, чтобы облегчить ее собственное с ней общение.

Джорджиана вздохнула. Жаль, что она не такой стоик, как он, и не готова принять неизбежность их брака, хотя Эдмунд уже дал объявление в газете. Если бы ей удалось переговорить с ним до этого, она могла бы…

Вообще-то, нет, ничему она не сумела бы помешать. Только не после того, как мачеха застала его в ее спальне.

Эдмунд повел себя так благородно! Даже объявил, что именно брака он и добивался.

Но ей отлично известно, что это не так.

Он откашлялся.

– Тебя что-то беспокоит?

Ох, очень многое! Однако незачем обременять Эдмунда своими страхами, когда он так старается, чтобы все было хорошо. Поэтому она отрицательно покачала головой.

– Тогда отвезу тебя домой, – подытожил он, дав соответствующие распоряжения кучеру.

– Вообще-то, – снова заговорила она, видя, что ландо неотвратимо приближается к Камберлендским воротам, – мне хотелось сказать одну вещь. Нужно было сразу это сделать, но я была слишком… – Она неопределенно махнула рукой, выражая жестом сложную гамму чувств, владеющую ею с тех пор, как Эдмунд проник к ней в спальню.

– Что такое?

Она сделала глубокий вдох.

– Я хотела поблагодарить тебя за то, что вернул мне моего папу. Ох, неправильно прозвучало! Понимаешь, когда он женился вторично и передал меня на попечение мачехи, я решила, что он просто умыл руки. Или что любит свою новую жену куда сильнее, чем меня. Это было… ужасно.

Она тяжело вздохнула.

– Но теперь, когда ты выяснил, что случилось на самом деле, я знаю, что все было совсем не так. Он женился на мачехе, потому что думал, будто так будет лучше для меня. Он решил, что подвел меня, а не наоборот. Значит, он не переставал любить меня…

– Я рад, что сумел хотя бы частично исправить причиненный нам тогда вред, – хрипло проговорил Эдмунд. – Те события нашей жизни отравили все, что с нами случалось впоследствии. Для меня, по крайней мере. Чувства бурлили во мне, как бы я ни пытался их подавить. Это было так же бесполезно, как стараться удержать поднимающийся от реки утренний туман. Иногда, когда солнце припекает особенно сильно, он полностью застилает вид. Только туман ты и видишь. И чувствуешь себя в нем невероятно одиноким. Даже когда его нет, ты знаешь, что он неуловимо существует и способен полностью поглотить окружающий пейзаж.

– О, Эдмунд, как ты поэтично сказал! И совершенно верно.

Он кивнул и больше ничего не добавил. Разговаривать стало невозможно, поскольку экипаж выехал на оживленную улицу. Сама Джорджиана не сумела бы облечь свои мысли в слова. Ей следовало лучиться от счастья, ведь Эдмунд готов предложить ей тот брак, о котором она просила в самом начале. Но ее первой реакцией стала вовсе не радость, а… смятение. Потому что ей хотелось поцеловать его с тех самых пор, как он отвел ее в Музей Баллока, где они говорили о превращении гусениц в бабочек. А еще ей хотелось иметь детей, даже если для этого придется сделать то, чем слуги занимались на конюшне.

Тщательно обдумав увиденное, Джорджиана пришла к выводу, что горничная тоже активно участвовала в процессе: гладила руками спину конюха и время от времени даже сжимала его омерзительные волосатые ягодицы, будто поощряя продолжать.

Почему Джорджиана никогда прежде не задумывалась об этом?

Потому что смотрела на происходящее глазами ребенка, вот почему. На ее восприятие повлияли и воспоминания о предательстве, и созревание собственного тела, и слезы горничной, и равнодушие конюха, и несправедливость всего произошедшего.

Закрыв глаза, она попыталась без предубеждения восстановить в памяти случившееся. Не думая о последовавших событиях, сообщивших сцене оттенок порочности и тревожности. Без… тумана, застилающего глаза, о котором говорил Эдмунд.

Джорджиана представила себя распростертой на соломе с разведенными в стороны ногами и лежащего на ней сверху Эдмунда. Без бриджей. Она тут же открыла глаза, шокированная охватившим ее при этом возбуждением.

Когда они приехали к ней домой, она пригласила его зайти выпить чаю, но он отказался. Ей с трудом удалось скрыть разочарование. Как бы то ни было, он и без того потратил значительную часть дня на то, чтобы осушить ее слезы и убедить, что рад на ней жениться. У него полно других, куда более важных дел.

Со вздохом стянув перчатки, Джорджиана стала подниматься по лестнице, едва переставляя ноги. Бедный Эдмунд. Женится на ней из чувства необходимости загладить вину… что за нелепость! Эдмунд ни в чем не виноват, так что и заглаживать нечего. Хотя то, что он так считает, объясняет его доброе к ней отношение, да и ко всему их семейству, с тех пор, как встретил их в Лондоне.

– Что с тобой? – Сьюки была в гардеробной, куда Джорджиана пришла положить капор и мантилью. – Разве тебе не понравилась прогулка? – Сьюки состроила рожицу. – Глупо даже спрашивать, это само собой разумеется. Лорд Эшенден, должно быть, уморил тебя скукой.

– Ничего подобного он не делал, – возмущенно запротестовала Джорджиана.

– Почему же тогда ты выглядишь такой угрюмой?

Джорджиана в очередной раз вздохнула.

– Все дело в том… при каких обстоятельствах случилась помолвка. – Она засунула капор в коробку. – Я переживаю из-за того, что брак со мной – совсем не то, чего он на самом деле хотел. – Закрыв крышку, она поставила коробку обратно на полку.

Сьюки усмехнулась:

– И на этом все? Джорджиана, ну ты и глупышка! Он не мог не знать, что случится, если его застанут в твоей спальне. И все же пришел. Значит, он был готов рискнуть.

– Да, он так и сказал, однако это не то же самое, как если бы он решил жениться на мне и сделал предложение по всем правилам, правда? – Она плюхнулась на стул, стоящий возле высокого зеркала.

Сьюки нетерпеливо махнула рукой.

– Кому есть дело до того, что он думал или почему повел себя подобным образом? Ты теперь станешь графиней, а у меня появится очень богатое приданое. А значит, платьев будет в изобилии! – Схватив шаль и подняв ее над головой, она закружилась по комнате, едва не сбив стоящие на каминной полке свечи.

– Жизнь состоит не из одних нарядов, – возразила Джорджи, отклоняясь в сторону, когда конец шали едва не задел ее по носу.

– А из чего же тогда? – Сьюки прекратила кружиться и накинула шаль на голову, так что та закрыла ей лицо наподобие вуали.

– Из необходимости стать хорошей женой, например, – с тоской в голосе отозвалась Джорджиана.

– Не понимаю, почему ты из-за этого переживаешь? Это же так просто.

– Неужели?

– О да, – жизнерадостно отозвалась Сьюки, легким движением перемещая шаль себе на плечи. – Мама говорит, что всего-то и нужно, что с самого начала спросить мужа, чего он хочет от жены, а потом притворяться, что так и делаешь.

Джорджи подперла кулаком подбородок.

– Он уже сказал мне, чего хочет, – детей. Наследников, – печально добавила она, вспоминая причину, по которой он отверг ее предложение. – Но…

Сьюки пожала плечами:

– Да, я тебя понимаю. Ты представляешь, что придется исполнять свой долг в спальне. С ним.

– Незачем делать такое лицо. Уверена, все будет совсем не… – Она не сразу сумела подобрать подходящее слово.

– Отвратительно, – подсказала Сьюки.

– Отвратительно совершенно определенно не будет.

Чудо, что она сумела вспомнить сцену на конюшне без содрогания и даже испытала прилив возбуждения, мысленно представив себя и Эдмунда участниками действа.

Но Сьюки она в этом не признается.

– Ну, потому что, когда мужчина берет меня за руку или даже смотрит на меня особым взглядом, я чувствую себя… грязной, – с содроганием пояснила она. – Но когда то же самое делает Эдмунд, это вызывает совершенно противоположные чувства. У меня тут как будто бабочки порхают. – Она прижала руку к животу. – А когда он меня поцеловал…

Сьюки взвизгнула.

– Он тебя поцеловал? Когда? – Она немедленно устроилась на полу у ног Джорджианы.

– Когда пришел ко мне в спальню, – пояснила та и замолчала, воскрешая в памяти восхитительный момент, когда Эдмунд наклонился и прижался губами к ее лбу.

– На что это было похоже?

При воспоминании о том, как сблизились их лица, в животе Джорджианы разлилась сладкая дрожь. Она тогда даже ощутила запах его мыла и кожи и испытала желание повернуться к нему и запечатлеть поцелуй на его гладко выбритой щеке.

– На самом деле все было очень мило. И мне захотелось… – При мысли об этом ее губы сами собой приоткрылись. Не ворвись в спальню мачеха, она, вероятно, поцеловала бы его в ответ. – То состояние заставило меня понять… – но только сегодня днем, – что, что бы он ни делал, как бы ни дотрагивался до меня, это не вызовет у меня отвращения. Даже… интимная близость.

– Вот видишь? Разве мама не говорила тебе, что нужно лишь найти правильного мужчину? Теперь, когда ты его нашла, ты испытываешь к нему совсем другие чувства, не как к прочим. О, как это будет восхитительно! Я так за тебя рада!

– Все совсем не так, – возразила Джорджи. – Эдмунд хочет… а точнее, не хочет… вернее, не торопится… – Она осеклась и, покраснев, принялась теребить край рукава.

Сьюки не унималась:

– Он сам тебе это сказал? Сегодня?

Джорджиана кивнула.

– Отчего, по-твоему, это так? Может?.. Нет, с ним вроде все в порядке. У него же было несколько любовниц, не так ли?

– Да. Однако ни одна из них не похожа на меня, верно? Во всяком случае, если верить слухам. Все они были изящными и очень женственными. Я просто не его тип, Сьюки. И… ну… – Она в ужасе замолчала, увидев в своих нервных пальцах оторванный кусок тюля.

Тут Сьюки заставила ее встать и принялась расстегивать ей пуговицы.

– Видишь? Я совсем не женственная и не грациозная, – простонала Джорджиана, позволяя сестре снять с себя испорченную мантилью и повесить ее на крючок. – Я некрасива и неумна. У меня нет титула. И приданого тоже нет. Единственное, что я могу ему дать, – это наследник, а если он ко мне даже не прикоснется…

– Ты в самом деле хочешь стать ему хорошей женой, так?

– Да. А если я не смогу заставить его… ну, ты понимаешь, – покраснев, пояснила Джорджиана. – Боюсь, он продолжит брать любовниц. Это убьет меня, Сьюки!

– Он этого не сделает.

– Тебе-то откуда знать? Ох, ты просто стараешься подбодрить меня, правда?

– Нет, – ответила Сьюки, беря обе руки Джорджианы в свои и пожимая их. – Джорджи, ты что, слепая? Именно с тобой его застали в спальне. Именно тебя он преследовал на балах и приемах, которых прежде избегал, как чумы. Тебя он представил своим друзьям и их женам, и сестрам тоже. Из-за тебя он создал знатный переполох, ударив мистера Истмана. Всему этому может быть лишь одно объяснение: он ревнует.

– Ревнует? Эдмунд? – Джорджиана не могла в это поверить. Нет, просто он защитил ее, заметив ее реакцию на мистера Истмана и верно истолковав, что тот нашептывал ей скабрезности.

– Ах, как это романтично, – прощебетала Сьюки. – Все так считают. Строго говоря, единственный человек, до сих пор не верящий, что ты скоро выйдешь замуж, – это ты сама. – Сьюки захихикала. – Ну же, Джорджиана, прекрати нянчить свои мнимые недостатки! Наслаждайся перспективой стать женой графа и самой сделаться графиней. Дюжины женщин пытались поймать лорда Эшендена в свои сети. Молва гласит, что он не замечал их, даже когда они едва не бросались ему под ноги.

– И не заметил бы, поскольку его мысли заняты чем-то другим. – Например, открытием новых видов мотыльков или иными достижениями в области естествознания. – Ты-то откуда все это знаешь?

– Ну, Лотти и Дотти способны выяснить практически все, что происходит в обществе. Многие уверены, что лорд Эшенден влюблен в тебя.

– Влюблен в меня? – Джорджи всплеснула руками. – Просто чувствует ответственность, вот и все. Он сам мне так сказал.

– Хм… – Сьюки задумалась на мгновение, потом лицо ее снова просветлело. – Он может говорить что угодно, но его поступки куда красноречивее слов. А ведет он себя как по уши влюбленный мужчина. И потом. Ты определенно преуспела там, где многие более красивые, богатые и знатные девушки потерпели поражение. Неужели это ни о чем тебе не говорит?

– По-моему, он вообще не воспринимает меня как женщину. Должно быть, он до сих пор относится ко мне по-братски. – Ведь его зрение заволокло туманом из прошлого, о котором он говорил. – Или как к приятелю по играм, бегающему за ним по пятам, точно щенок, – угрюмо подытожила она.

– А ты хочешь, чтобы он видел в тебе женщину?

– Конечно, хочу!

Потому что Эдмунд для нее – тот самый, правильный мужчина.

– В таком случае следует показать ему, что ты больше не его приятель по детским играм, но женщина.

– И как мне это сделать?

– Ради всего святого, Джорджи! Я думала, это очевидно, – воскликнула Сьюки, указывая ей на грудь. – У тебя тут весьма весомый аргумент.

Джорджиана покраснела. Намекает ли Сьюки, чтобы она?.. В голове закружился хоровод мыслей.

Ведь только… потаскухи обнажаются перед мужчиной, чтобы соблазнить его. А ей вовсе не хотелось, чтобы Эдмунд так о ней подумал. Это вызовет у него омерзение, и она лишится даже дружбы, которую он ей предлагает. Тогда у нее не останется даже самоуважения.

О боже, что же ей делать?

В следующие несколько дней Джорджиана была слишком занята, чтобы искать ответ. Бесконечные примерки платьев и покупка украшений, составление списков приглашенных, не говоря уже о развлечении толп гостей, наводнявших их гостиную в приемные часы.

В те несколько раз, когда она виделась с Эдмундом, мачеха зорко следила, чтобы они не оставались наедине, так что Джорджиане не удалось начистоту поговорить с ним. Кроме того, стоило ему войти в комнату – и все прочие будто исчезали, оставляя ее грезить наяву. Она смотрела на его губы, гадая, что почувствовала бы, если бы он поцеловал ее по-настоящему. А представляя, как его руки ласкают ее и даже сжимают груди, она вся воспламенялась и вынуждена была отвести взгляд, мямля банальные замечания в ответ на его реплики.

Тогда Эдмунд бросал на нее обеспокоенный взгляд или слишком долго протирал очки.

Джорджиана совсем сникла, поскольку не понимала, как они будут жить вместе.

Следующее, что она помнила, – как входит в церковь под руку с лордом Хэйвлоком, вызвавшимся быть ее посаженым отцом. Она поклялась любить и почитать Эдмунда и во всем ему подчиняться. Потом они вышли из церкви под ослепительно-яркие солнечные лучи, и его матушка поприветствовала ее с улыбкой на лице.

– Добро пожаловать в семью, – сказала она.

За венчанием последовал праздничный завтрак, во время которого лорд Хэйвлок произнес остроумную речь о склонности Эдмунда к составлению списков и планированию всего вплоть до последней мелочи, а также о том, как к нему нежданно-негаданно нагрянула любовь и заставила выбросить все списки в окно. Все нашли шутку очаровательной, а Джорджиана лишь прочнее утвердилась в мысли, что совершенно не подходит Эдмунду в качестве жены.

Однако она уже его жена. Гости говорят тосты в честь невесты, то есть ее. Потом она обнаружила себя стоящей в дверях и прощающейся со всеми, после чего Эдмунд передал ее на попечение высокой, тощей женщины, своей экономки, которая отвела Джорджиану в ее комнату и пожелала доброй ночи.

Джорджиана не смела даже дышать.

Как же ей сказать Эдмунду, что она готова разделить с ним брачное ложе?

Джорджиана могла побиться об заклад, что у Сьюки подобных проблем в первую брачную ночь не возникло бы. Сестра инстинктивно догадалась бы, как возбудить и воспламенить мужа, доведя до состояния, когда он отпустил бы всех слуг, а жену затащил в укромный уголок, а не отправил в спальню одну.

Но Джорджиана столь долго отвергала собственное тело, что совершенно не умела пользоваться им себе во благо, как сделала бы на ее месте любая другая женщина. Из-за того, что некогда ее назвали потаскухой, и из опаски, что она и в самом деле такая, она безжалостно подавляла чувственную сторону своей натуры, поэтому теперь, пожелав отпустить себя на свободу, не знала, с чего начать.

Джорджиана позволила Мэвис, горничной, ожидающей в огромной роскошной спальне, подготовить себя ко сну. Мысленно настраиваясь спать в одиночестве.

Через несколько минут после того, как горничная удалилась, унеся с собой перекинутое через локоть свадебное платье Джорджианы, а сама Джорджиана легла в богато украшенную, пахнущую лавандой кровать с балдахином, раздался стук в дверь.

Сердце ее екнуло. Она натянула одеяло до подбородка, гадая, уж не Эдмунд ли пожаловал.

– Войдите, – пропищала она неуверенным голоском. Нерешительность сопровождает ее сегодня весь день. Даже дольше – с тех пор, как они с Эдмундом обручились. Нет, еще дольше – с тех пор, как отец женился на мачехе, и они заставили ее поверить, что из нее не вырастет ничего хорошего.

Это в самом деле был Эдмунд. И он хмурился.

– Что-то случилось? – От его внимательного взгляда не укрылось то, как отчаянно Джорджиана прижимает одеяло к груди. – Я же уже говорил, что не стану набрасываться на тебя, требуя исполнения супружеского долга. Я пришел лишь, чтобы…

– Но как раз в этом и дело, – поспешно перебила его Джорджиана, решив ухватиться за возможность рассказать ему о своих чувствах. – Я бы хотела, чтобы ты набросился! – воскликнула она, откидывая одеяло прочь и вставая с постели. – Ну, то есть не совсем набросился. Но чтобы ты… начал… э-э-э…

– Джорджи, нет нужды это говорить, – перебил он, подходя к ее туалетному столику и ставя на него тяжелую коробку, которую принес с собой. – Я же видел, как ты весь день нервничала. Если это означает, что ты хочешь поскорее со всем покончить, то…

– Нет! Я вовсе не нервничаю. Ну, это не совсем правда. На самом деле я ужасно нервничаю. Но больше не боюсь. И… меня уже не отвращает идея… – Взглядом она указала на кровать.

Перехватив ее взгляд, Эдмунд нахмурился еще сильнее.

– Джорджи, я пришел лишь для того, чтобы подарить тебе… маленький свадебный подарок.

Сердце ее упало.

Дело, оказывается, вовсе не в ее отношении к… этому. А в его. Он вовсе не кажется сгорающим от нетерпения женихом.

Хорошо Сьюки было советовать Джорджиане соблазнить Эдмунда своим… достоинством. Он никогда и виду не подавал, что интересуется ее грудью. В то время как другие мужчины не могли отвести взор от выреза ее платья, Эдмунд всегда смотрел ей в глаза.

И сейчас тоже. Во взгляде его светилась нетерпеливость. При этом он теребил ручку ящика орехового дерева.

Если Эдмунд не хочет ее, как жених хочет невесту, ей нужно просто научиться с этим жить.

Жить в браке без любви, начало которому они сегодня положили.

Она подошла к стоящему у туалетного столика Эдмунду. На лице его застыло угрожающее выражение.

– Можно мне открыть его прямо сейчас?

– Разумеется. Я очень хотел при этом присутствовать, – сказал он, отступая на шаг, когда Джорджиана положила руку на крышку. – Мне пришло в голову, – продолжил он, – что, если бы у нас был традиционный период ухаживаний, я бы уже преподнес тебе множество подарков. Поэтому мой первый дар будет совершенно особенным. Только помни, Джорджи, – добавил он, накрывая ее ладонь своей в тот момент, когда она хотела поднять крышку, – что я ученый, а не какой-нибудь треклятый щеголь. Надеюсь, ты поймешь меня.

Она всмотрелась ему в лицо, поражаясь прозвучавшим в его голосе оборонительным ноткам.

– Уверена, что так и будет, – заверила Джорджиана, чувствуя, что это не просто подарок, но и некое испытание. Испытание, которое она намерена с честью выдержать.