Джорджи не верилось, что к ней вторгся кто-то еще. За утро она бесчисленное множество раз слышала стук дверного молоточка, значит, в гостиной полным-полно посетителей. Но ведь никому не позволено подниматься к ней, чтобы помучить? Неужели ее не могут оставить в покое хотя бы на один час? Знают ведь, что, будучи в таком состоянии, она не способна защищаться. Да и что еще ей сказать? Не ее вина, что Эдмунд ударил мистера Истмана, и половина присутствовавших на благотворительном балу гостей заключила, что Эдмунд вот-вот сделает ей предложение.

В чем она действительно виновата, так это в том, что не сумела его убедить в необходимости их союза. Ничто на свете не заставит Эдмунда посвататься к ней, ведь брак для него лишь способ произвести на свет наследников.

А мачеха поняла, что она мучается чувством вины, и не стала слушать ее протесты о том, что Эдмунд просто защищал ее, поскольку они дружили в детстве. Поэтому впервые с тех пор, как ей исполнилось тринадцать лет, Джорджи была рада наступлению ежемесячного женского недомогания, из-за которого частенько была не в состоянии встать с кровати.

Но похоже, тот, кто вошел сейчас к ней в комнату, не питает ни грана сочувствия к ее ужасающему положению. Поскольку этот человек прошел к окну и…

Раздернул занавески?

– И что, по-вашему, вы делаете? – слабо запротестовала она.

– По-моему, это и так ясно, – ответил незваный гость.

Голосом, который она сразу же узнала. Но это же невозможно! Эдмунд не может находиться в ее спальне.

Она осторожно перекатилась на бок и открыла один глаз. И увидела Эдмунда, открывающего подъемное окно.

– Не знаю, что за недуг тебя беспокоит, – сказал он, поворачиваясь к ней и делая шаг к постели, – но в закрытом помещении лучше точно не станет. Тебе нужен свежий воздух, Джорджи.

Она приложила руку к глазам, пытаясь заслониться от яркого света, струящегося, кажется, прямо к ней в мозг.

– Задерни занавески, – взмолилась она. – Не переношу света! – Даже этих кратких фраз было достаточно, чтобы вызвать тошноту. Застонав, она натянула подушку на голову и отчаянно всхлипнула.

По шороху ткани и вновь воцарившейся темноте она поняла, что Эдмунд выполнил ее просьбу.

– Прости, – сказал он и подошел к кровати. – Терпеть не могу запах комнаты больного, ты же знаешь.

Услышав поскрипывание, она поняла, что он сел на стул.

– Слишком часто я в детстве сидел взаперти, – добавил он. – Кроме того, мне известна твоя любовь к свежему воздуху. Вот я и подумал…

Джорджиана почувствовала, что он тянет подушку вверх. Должно быть, хочет увидеть ее лицо. Будь у нее силы, вырвала бы злосчастную подушку из его пытливых пальцев и поколотила бы его ею.

– Вообще-то, нет, не думаю, – остановил он сам себя. В голосе его звучало беспокойство. – Что с тобой, Джорджи? Тебя лихорадит? – Он просунул руку под подушку и пощупал ей лоб. Его сильные, но нежные пальцы оказали успокаивающее воздействие. – Горло першит? Поэтому ты не кричишь на меня, чтобы убрался из твоей спальни?

Она покачала головой. И поморщилась.

– Голова болит, не могу говорить, – пожаловалась она.

– И не переносишь света. – Он помолчал. – Будь ты мужчиной, я бы сказал, что у тебя похмелье.

Будь она мужчиной, горько подумала Джорджи, ничего подобного с ней бы не происходило.

Не вставая со стула, Эдмунд подался вперед, так что их лица почти соприкоснулись.

– Не следует тебе здесь находиться, – прошептала она, поскольку, раз он так близко, ей не нужно повышать голос, вызывая новую волну боли в голове.

– Разумеется, следует, – пробормотал он. – Ты больна. А когда мне случалось болеть, ты всегда пробиралась ко мне в спальню, чтобы приободрить. И никогда не боялась заразиться от меня.

– Но тогда мы были детьми, и все это не имело значения. Теперь же… это неподобающе.

Он протянул руку и погладил Джорджи по волосам.

Она вздрогнула, не в силах сдержаться. Эта ласка оказалась такой неожиданной и, более того, желанной, что Джорджи опасалась выдать себя, если немедленно не отстранится.

Эдмунд убрал руку.

– Прости, – произнес он. – Не хотел поставить тебя в неловкое положение.

– Еще более неловкое, ты имеешь в виду. У меня в спальне мужчина!

– Если бы ты в самом деле испытывала недовольство этим обстоятельством, давно потребовала бы, чтобы я ушел. Или закричала бы, зовя на помощь.

– Я не в состоянии кричать, – сухо ответила она. – Голова раскалывается. От звука собственного голоса у меня внутри черепа точно колотушкой ударяют.

– Бедная Джорджи, – посочувствовал Эдмунд. – Могу я чем-то помочь? Может, тебе требуется лекарство? – Бросив взгляд на прикроватный столик, он увидел там лишь грелку, отложенную Джорджи, когда та остыла, и принесенный им букет. Горничная Бетси с такой силой плюхнула вазу на столик, что засыпала подушку Джорджи дождем розовых лепестков.

– Ничего не помогает. Мне нужны лишь тишина и покой, а также темнота. Пока все не пройдет.

– Так эти головные боли у тебя регулярно?

По счастью, не каждый месяц. Однако, даже когда голова не грозила вот-вот расколоться на части, Джорджи не могла ни кататься верхом, ни зачастую даже совершать пешие прогулки. Более того, в это время она всегда ощущала себя грязной и ничтожной. Сьюки не понимала, отчего она не в состоянии переносить ежемесячное женское недомогание более достойно. Сама Сьюки справлялась весьма элегантно и никогда не испытывала ничего серьезнее незначительной боли время от времени. Потому что она умеет быть женщиной.

Убрав подушку с лица, Джорджи угрюмо глянула на Эдмунда и удостоила его весьма кратким ответом:

– Да.

– Мне очень жаль. Я всегда считал… Ну, ты всегда кажешься такой здоровой.

Присмотревшись к Эдмунду повнимательнее, она поняла, что он вовсе не так спокоен, как ей поначалу показалось. Какое уж тут спокойствие, когда его в любой момент могут застать у нее в спальне?

– Эдмунд, я не знаю, зачем ты сюда явился, но тебе не следовало этого делать.

– Еще как следовало, – с вызовом возразил он. – Когда я болел, ты всегда приходила меня навестить. И ничто не могло тебя удержать.

– Ну что ты сравниваешь! Я тогда не могла придумать ничего другого.

– Хочешь сказать, – медленно проговорил он, – что сожалеешь о нашей дружбе, о том, что поддерживала меня?

Джорджиана вздохнула.

– Временами да, сожалею, – призналась она. Она устала утаивать от Эдмунда правду. Устала храбриться в его присутствии, притворяться, что он для нее всего лишь друг. Она поступала так столь долго лишь из-за собственной гордости, глупой гордости. Но сегодня он увидел ее в наихудшем состоянии, и вдруг сокрытие своих истинных чувств лишилось смысла.

– Не будь мы так дружны, все не было бы так ужасно, когда ты уехал. Или, по крайней мере, если бы я не считала тебя своим лучшим другом. Но я тогда в самом деле не видела ничего плохого в дружбе с мальчиком – как и в нахождении с ним наедине или играх в его спальне.

– А. – Он опустил взгляд на ее пальцы, судорожно сжимающие край одеяла. – Что ж, мы выделили две проблемы, каждую из которых следует рассмотреть отдельно. Во-первых, твое отношение к собственному полу. Это вполне понятно, ведь отец обращался с тобой как с сыном, забывая, вероятно, что на самом-то деле ты девочка. Как следствие, ты считала совершенно естественным выбрать себе в товарищи мальчика своего возраста, а не девочку, чьи интересы и привычки ограничивались типично женской сферой.

– Это верно. – Местные девчонки всегда казались ей глупыми, пустоголовыми созданиями, приходящими в ужас при мысли о том, чтобы влезть на дерево, или забраться в пруд проверить глубину, или весь день бегать на свежем воздухе, практически питаясь подножным кормом.

Для Джорджианы явилось тяжелым ударом, когда собственное тело стало демонстрировать признаки того, что способно выносить ребенка. Оно предало ее, как уже сделали Эдмунд и ее отец. За короткое время ее жизнь подверглась череде таких серьезных изменений, что временами казалось, она знает, каково это – пережить землетрясение. Не осталось ни клочка твердой земли, на котором она могла бы стоять. Некуда бежать, чтобы укрыться от огромных тяжелых валунов, сыплющихся на нее и угрожающих расплющить ее жизнь.

– Так что твоей вины здесь нет, – твердо произнес Эдмунд. – Ты вела себя так по незнанию.

Она ощутила огромный прилив нежности к нему и едва сдержала порыв пожать ему руку. Хорошо, что она так крепко ухватилась за одеяло, – это убережет ее от совершения безрассудных поступков и сохранит благопристойность.

– Теперь перейдем ко второй проблеме, – продолжил Эдмунд рассудительно, стараясь не показать внутреннее волнение. – Выделив голосом личное местоимение, ты тем самым намекнула, что я тебя своим лучшим другом не считал.

Вот черт! Следовало бы предвидеть, что он обратит на это внимание и захочет обсудить.

– Но так ведь оно и было, разве нет? Тогда я этого не поняла, потому что была совсем глупенькой, но позднее осознала, что ты меня просто терпел, поскольку тебе было скучно, а родители не разрешали общаться с другими детьми…

Эдмунд резко выбросил вперед руку, но прикосновение его пальцев к ее губам, чтобы заставить замолчать, оказалось на удивление нежным.

– Все было совсем не так, – твердо возразил он. – Ты действительно была моим лучшим другом, Джорджи. Моим единственным другом.

Он, похоже, говорит искренне.

– Но очень скоро ты меня забыл, не так ли?

– Не так. Совсем не так.

– Ах, перестань…

– Воспоминания о последнем дне, проведенном вместе с тобой, о том, как ты принесла мне бабочек… – Он покачал головой и моргнул, точно пытаясь собраться с мыслями. – Нет, вообще-то, тогда был не последний раз, когда я тебя видел. Это случилось в тот день, когда меня услали прочь. Я мельком увидел тебя в окно кареты. Ты махала мне.

– А ты не помахал мне в ответ.

– Нет, помахал. Просто ты не заметила.

– Ничего подобного.

– Вид у тебя был такой, будто ты плакала. Потом я подумал, что это невозможно. Джорджи не плачет, она сильная. Забавно, что, увидев тебя с глазами на мокром месте, я почувствовал облегчение. Потому что это означало, что ты будешь тосковать по мне так же сильно, как и я по тебе.

Джорджиана недоверчиво покачала головой:

– Нисколько ты по мне не тосковал. Ты забыл обо мне, стоило только уехать из Бартлшэма.

– Ты заблуждаешься. Я очень сильно по тебе тосковал. Мне было больно, очень больно, что ты не сдержала своего обещания писать мне.

– Что? Но я же писала! Я не нарушала никаких обещаний! – Мысленно она застонала, недовольная тем, как нескладно выражает свои мысли. – Зачем ты все передергиваешь? – гневно зашипела она. – Я сдержала слово. Это ты ни строчки не прислал мне в ответ.

– О нет, я тебе писал, – возразил Эдмунд. – Каждую неделю. Даже не получая ответа, я продолжал писать в надежде, что письма от тебя задерживаются… из-за плохой погоды или иных обстоятельств.

– Что?

Эдмунд продолжил говорить, и его губы кривились от горечи.

– Потом я решил, что ты, должно быть, слишком занята верховой ездой, или плаванием, или рыбалкой, поэтому тебе не хочется сидеть и писать мне. Я старался оправдать тебя, напоминал себе, что ты не из усидчивых. Она, конечно, пришлет мне поздравление с Рождеством, убеждал я себя. Но праздник пришел и прошел, а от тебя по-прежнему не было ни строчки, и я ел свой рождественский обед в одиночестве, вдали от всех, кого знал, гадая, отчего ты стала такой… – он резко втянул в себя воздух, – такой жестокой.

– Все было совсем не так, Эдмунд! Я писала тебе.

– А потом настал день моего рождения, – продолжал он, будто она ничего не сказала. – От тебя ничего. Я занимался составлением нового письма тебе и тут сообразил, что просто перечисляю всех обитателей дикой природы, встреченных мной на островах. Вдруг меня осенило: должно быть, мои послания кажутся тебе жутко скучными, и ты решила на них не отвечать. Поскольку не знаешь, что сказать, чтобы не обвинить меня в занудстве. Хотя обычно ты не умела притворяться.

– Нет, – возмутилась Джорджиана. – Я никогда не сочла бы твои письма скучными, Эдмунд. И никогда не считала тебя занудой. Ты ведь и сам это понимаешь, правда? Ты же такой умный! Всегда подмечаешь то, на что другие не обращают внимания. Например, разницу между жуками, которых мы ловили в лесу. Другие люди просто… раздавили бы их, даже не заметив. И я тебе писала. Чаще раза в неделю. Поначалу…

Он угрюмо кивнул:

– Да, полагаю, так и было. Поначалу. А потом сдалась, не так ли?

– Ну да, я решила, что ты позабыл обо мне. И начала думать, что, вероятно, прежде ты лишь терпел мое присутствие рядом, поскольку болел, и тебе было скучно.

– Нет! – страстно воскликнул он. – Все было совсем не так.

– А как же тогда? – Джорджиане вдруг показалось, что на нее снова обрушилось землетрясение. – Если ты писал мне… – Заметив, каким напряженным сделалось лицо Эдмунда, она поспешно поправилась: – То есть, я хочу сказать, куда же тогда девались твои письма? А мои? Если ты их не получил… Ах! Свои я отдавала отцу для отправки. Хочешь сказать, что он… что он оставлял их у себя? Все до единого? – Джорджиану будто с силой ударили в живот. Неужели папа предал ее еще и в этом?

– За это я поручиться не берусь. Знаю только, что всю корреспонденцию, приходящую к нам на остров, получал мой наставник. И ему же я передавал свои письма для отправки.

– Значит, он и виноват! По-другому и быть не может. – Она облегченно вздохнула. – Но… зачем бы он стал так поступать?

– Очевидно, потому, что получил такие распоряжения.

– Что? Почему? Зачем кому-то понадобилось заставлять тебя страдать? И меня? Бессмыслица какая-то.

– Наоборот, тут отлично прослеживается смысл, Джорджи. Сама подумай. – Эдмунд подался вперед. – Неужели не помнишь, как отреагировала миссис Балстроуд, обнаружив нас в моей постели с опущенным пологом?

Джорджи содрогнулась.

– Она назвала меня потаскухой, а я тогда даже слова такого не знала. Его смысл открылся мне много позже. – Когда Уилкинз довел горничную до беды. Потом, из сыпавшихся на бедняжку оскорблений, когда ее выгоняли, Джорджи заключила, что потаскуха – это девушка, раздвигающая ноги на конюшне, чтобы мужчина мог воспользоваться ею, точно обезумевшее чудовище.

– Я слышал, как экономка бранила тебя, но тогда эта ситуация показалась мне забавной. Я лишь недавно узнал, – смущенно продолжил он, – что она обо всем рассказала моей матери. А та, в свою очередь, предприняла меры, чтобы… разъединить нас.

– Но зачем? Зачем отправлять тебя так далеко и не разрешать нам общаться? – Она прижала руку к голове, пульсирующей от попыток осознать сказанное Эдмундом. – Почему бы просто не объяснить нам, что такое поведение неподобающе? И заодно почему оно таковым считается.

– Потому что миссис Балстроуд верила, что объяснять нам что-либо уже поздно.

– Как это? Что ты имеешь в виду?

– Джорджи, ну, сама посуди. Она подняла полог и увидела, что юбки на тебе задраны до самой талии, а я лежу в одной ночной сорочке.

– Но я же задернула полог исключительно для того, чтобы наполнить твой мир яркими красками. Как… как ставят в вазу цветы. Я не хотела, чтобы бабочки разлетелись по всей комнате. Так бы и случилось, если бы я просто их выпустила.

– Подозреваю, что они все устремились бы к окну и украсили его, – педантично поправил Эдмунд. – И все равно идея была превосходная, – поспешно добавил он, похлопывая ее по руке. – Я навсегда сохранил эту картину в своей памяти. Даже когда убедил себя, что ненавижу тебя, не забывал о радости, которую ты подарила мне в тот день, и не мог до конца отвергнуть тебя.

– Ты ненавидел меня? – У Джорджи засосало под ложечкой. – Что я такого сделала?

– Разбила мне сердце, – ответил он.

– Я… что?

– Ты была мне не просто другом, Джорджи. Ты была моим солнечным светом, моей радостью. Вероятно, ты тогда была слишком юна, чтобы испытывать ко мне схожие чувства, но… правда в том, что я любил тебя. Когда ты не стала писать мне – точнее, когда меня заставили в это поверить, – я почувствовал себя опустошенным.

– О, Эдмунд! Нет! – Она протянула к нему руку и что было сил сжала ладонь.

Он ответил на пожатие.

– Единственным способом пережить эту боль было исказить истинные чувства к тебе, превратив их в ненависть. Когда я вернулся в Бартлшэм на короткое время перед отбытием в Оксфорд, я стремился лишь причинить тебе страдания. Поэтому, когда ты попыталась поприветствовать меня, будто ничего особенного не случилось, я…

– Окатил меня презрением. Я решила, это оттого, что ты сделался графом. И тебе стыдно, что позволял мне бегать за тобой по пятам, когда я была девчонкой, а теперь изо всех сил стараешься поставить меня на место, как твоя мать обычно поступает с неугодными ей людьми.

Эдмунд покачал головой:

– Смею заметить, что-то похожее проскальзывало и в моем поведении, но лишь потому, что мне невыносимо было смотреть на тебя и думать, что ты позабыла меня, что тебя не волновало, как сильно ты меня ранила. Всякий раз, стоило мне тебя увидеть хоть мельком, во мне будто клубок змей начинал шевелиться.

Как точно он описал ситуацию! Джорджиана и сама именно так чувствовала. Из-за обуревавших эмоций ей постоянно хотелось сделать выпад, подобно змее, ужалить и впрыснуть яд.

– Я вела себя ужасно, когда ты вернулся домой. Потому что, даже не получив от тебя ни единого письма, я все равно ходила к столбу ворот, надеясь… – Договорить она не сумела.

– Ты ждала от меня посланий? После того, что я, по-твоему, сделал?

Она кивнула.

– Я ускользала из дома, чтобы сходить и на наш ручей тоже. В надежде встретить там тебя, как раньше. Я думала, что если застану тебя, то сумею убедить рассказать мне, почему мы больше не можем быть друзьями. Но…

– Джорджи, – ахнул Эдмунд. – Невзирая на то, как я, по-твоему, поступил, ты продолжала надеяться? О боже! – Он склонился над их сцепленными руками. – В тебе было больше веры в меня, чем у меня в тебя. Я считал, – сказал он, поднимая голову и глядя ей в глаза, – я правда считал, что ты настолько мало ценишь нашу дружбу, что с легкостью позабыла наши с тобой обещания.

– О, Эдмунд. Все эти годы… – Нижняя губа ее задрожала, на глаза навернулись слезы.

– Не плачь, Джорджи. Радуйся, что мы снова обрели друг друга, – проговорил он. И, потянувшись вперед, коснулся губами ее лба.

Джорджи резко всхлипнула.

Тут тишину прорезал яростный крик.