Переминаясь с ноги на ногу, Эдмунд ожидал очереди войти на благотворительный бал леди Чепстоу. Одновременно он пытался убедить себя, что действует из благих соображений, хотя в действительности ему не было ровным счетом никакого дела до малоимущих гувернанток, или на чьи там нужды сегодня собирают деньги. Ему просто хотелось снова увидеть Джорджи. После разговора в Музее Баллока о том, что он чувствовал, когда мать отправила его в ссылку, он корил себя, что так и не спросил, почему так и не состоялась их переписка.

Он практически обвинил Джорджиану в трусости и нежелании взрослеть, хотя сам не решился поговорить начистоту. Потому что не был уверен в результате. Ведь она могла разозлиться, или почувствовать себя уязвленной, или испытать такие же глубокие чувства, что обуревали его самого. Возможно, даже ударилась бы в слезы прямо в музее.

Поэтому он, не придумав ничего лучше, перевел разговор на ее потенциальных поклонников. И это когда вокруг нее и без того крутится слишком много мужчин, пускающих слюни от одного ее вида!

Эдмунд вложил свой билет в руку леди Питерс, горгоны, сторожащей вход в Дюран-Хаус, и поспешил пройти дальше, не слушая ее тирад о землях, которые будут приобретены на собранные за счет сегодняшнего мероприятия деньги.

Ему нужно увидеть Джорджиану, чтобы…

Он и сам не вполне уверен зачем. Испытывая отвращение к самому себе, он взбежал по лестнице, ведущей в бальный зал. Похоже, что с тех пор, как Джорджиана сделала ему вопиющее предложение, он пересмотрел все свои жизненные принципы. Он мог бы приехать в Лондон с намерением доказать, что он лучше, чем она о нем думает, и помочь ей заключить брак, о котором она просила, а что сделал вместо этого? Намеренно разрушил представившийся ей прекрасный шанс, предупредив ее мачеху о склонностях лорда Фреклтона, вот что.

Он вошел в бальный зал в тот самый момент, как оркестр доиграл мелодию, и стал искать Джорджиану глазами среди возвращающихся на свои места пар.

И увидел. С Истманом. С Истманом! Разве он недостаточно ясно предупредил ее насчет этого распутника? Очевидно, нет, поскольку в этот самый момент Истман склоняется над рукой Джорджианы. А мачеха одобряюще улыбается подлецу, в то время как улыбка самой Джорджианы вежливая, но вымученная и явно дается ей с большим трудом.

Потом Истман удалился в направлении комнаты для карточных игр, а Джорджиана так и осталась сидеть с крепко сжатыми губами и напряженными плечами.

Эдмунд подошел к ней.

– Что он тебе сказал?

Джорджиана заморгала, будто не понимая, о ком речь.

– Тебе отлично известно, о ком я говорю. Об Истмане, – уточнил Эдмунд.

– Ничего, что я хотела бы повторить, – призналась она, опуская голову и принимаясь рассеянно теребить свой веер.

– Я думал, мы договорились, чтобы ты держалась от него подальше, – напомнил Эдмунд.

– Ты не понимаешь…

– Так объясни мне.

– Он пригласил меня на танец. Если бы я отказала ему…

Дальше можно было не продолжать. Прилюдно отказав одному партнеру, она не смогла бы танцевать ни с кем другим. Эдмунд бросил презрительный взгляд на ее мачеху, чья задача как раз и заключалась в том, чтобы оберегать своих подопечных от неподходящих или нежелательных мужчин.

– И он воспользовался случаем?

– Только чтобы сказать… кое-что. Он ничего не сделал…

Конечно, не сделал. Уж точно не во время танца. Однако нетрудно догадаться, что он ей наговорил.

– Я с ним разберусь, – прорычал Эдмунд. Свою жертву он настиг на пороге карточной комнаты.

– На два слова, – проговорил он, входя вслед за Истманом.

– Меня? – Истман бросил на Эдмунда взгляд через плечо. – Представления не имею, что вам от меня понадобилось, – обронил он с презрением.

Эдмунд проигнорировал намеренное оскорбление, поскольку испытывал равное пренебрежение к людям вроде Истмана, попусту растрачивающим жизнь на банальные, а зачастую и аморальные приключения. Эдмунд шагнул к нему и заговорил, понизив голос, хотя из-за доносящегося из бального зала шума едва ли кто-то мог услышать даже беседу обычным голосом.

– Это касается мисс Уикфорд.

– Вот как? – Облик Истмана едва заметно изменился; теперь он напоминал Эдмунду гончую, учуявшую в воздухе слабо уловимый, но соблазнительный запах. – Я и не догадывался, что вы сами интересуетесь этой крошкой.

Использование неуважительного слова в адрес Джорджианы красноречивее чего бы то ни было поведало Эдмунду о грязных намерениях Истмана.

– Зато теперь вы об этом осведомлены, – процедил Эдмунд сквозь зубы.

– Я бы скорее предположил, – добавил Истман, поворачиваясь к собеседнику, – что вам больше по вкусу ее сводная сестренка.

Эдмунд сдержал готовое сорваться с губ резкое замечание. Сам виноват, что все решили, будто он предпочитает миниатюрных блондинок!

– Я знаю мисс Уикфорд с детства, – сообщил он, решив сразу изложить суть дела.

– Вот как? Значит, она родом из Бартлшэма? Мне это было неизвестно.

– Да. Ее отец был местным егермейстером.

– Это многое объясняет, – проговорил Истман, прислоняясь спиной к деревянной стенной обшивке и складывая руки на груди.

– Что объясняет? – не сдержавшись, спросил Эдмунд.

– Ее ладно сбитую фигуру. Я так и вижу, как она скачет вслед за гончими. Отчаянная, должно быть, наездница, а?

– Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать ее манеру скакать верхом.

Истман рассмеялся, явно уловив в словах собеседника грязный намек.

– Эшенден, вы меня поражаете, – заявил он с лукавой усмешкой, вытаскивая из кармана жилета табакерку.

– Я не… дело в том, что мисс Уикфорд…

– Мне все равно, – будничным тоном отозвался Истман, привычным жестом откидывая крышку, – девственница она или нет. Я не возражаю, если буду у нее не первым. Ей явно есть что предложить мужчине, при таких-то… талантах. Буду с нетерпением ждать случая… объездить ее, – закончил он со зловещей усмешкой.

Не сдержавшись, Эдмунд выбросил вперед кулак.

Истман упал, как срубленный дуб, выронив табакерку и засыпая все вокруг табаком.

Мгновение он просто лежал на полу с удивленным выражением лица – примерно таким же, какое было и у самого Эдмунда.

– Боже мой, – ахнул Истман, поднося руку к носу и обнаруживая кровь. – Вы меня ударили.

– Именно, – согласился Эдмунд, пошатываясь. И не только от осознания совершенного безрассудного поступка, да еще и без всякого колебания, а от понимания, к чему это приведет. К дуэли. Потому что нельзя ударить человека вроде Истмана и выйти сухим из воды.

Эдмунд тут же решил, что выберет пистолеты. Было бы глупо драться на шпагах с противником, руки которого гораздо длиннее его собственных. А пистолеты уравняют их возможности.

Придя к такому выводу, Эдмунд почувствовал, как в глубине души зашевелилось предвкушение. Ему доставит огромное удовольствие прострелить дырку в голове ухмыляющегося распутника.

Кто-то приоткрыл дверь в карточную комнату, и послышались удивленные возгласы, быстро сменившиеся взрывом мужского смеха. Это привело Эдмунда и Истмана в чувство.

– Черт… – прорычал Истман, шаря рукой в кармане в поисках носового платка. – Не пройдет и нескольких минут, как все вокруг узнают, что вы отправили меня в нокдаун.

Будто в подтверждение его слов до них донесся чей-то голос, объявляющий:

– Эшенден подрался с Истманом!

И кто-то произнес в ответ:

– Эшенден? Да быть того не может!

Заскрипели отодвигаемые стулья, раздался топот ног любопытствующих, направляющихся к ним.

Но Эдмунд не сводил глаз с противника.

– О боже, – жалобно проскулил Истман. – Как подумаю обо всех тех храбрецах, кто пытался вызвать меня на поединок, а на деле даже атаковать толком не могли…

– Секундант требуется? – раздался чей-то голос над ухом Эдмунда. Краем глаза он заметил лорда Хэйвлока, с одобрением рассматривающего распростертого на полу Истмана.

По лицу Истмана промелькнула тень раздражения. В следующее мгновение губы его изогнулись в иронической улыбке.

– Я не собираюсь драться на дуэли из-за этого маленького… недопонимания. Плохо уже то, что меня отправил в нокдаун тщедушный книжный червь вроде вас, – проворчал он, осторожно ощупывая нос. – Ну а если дело дойдет до дуэли, можно уже сейчас открывать продажу билетов. Считайте это, – он указал на кровь, запачкавшую лицо, – достаточным удовлетворением. Как и тот факт, что все присутствующие здесь джентльмены стали свидетелями вашего триумфа. Ну же, – сказал он, просительно протягивая Эдмунду руку, – помогите мне подняться, будьте добры.

Ощетинившись, Хэйвлок шагнул вперед, намереваясь закрыть собой друга.

– Ох, бога ради, Хэйвлок, – проворчал Истман, – не думаете же вы, что я намерен устроить заварушку прямо у дверей бального зала?

– Лучше вам этого не делать, – предупредил тот.

– Вы извинитесь, – мрачно проговорил Эдмунд.

– Безоговорочно, – согласился Истман, не оставив Эдмунду выбора, затем попытался неловко встать на ноги. Эдмунд бесцеремонно дернул его за руку и поднял.

– Не такой уж вы и тщедушный, – удивился Истман и, вытянув вторую – свободную – руку, пощупал мышцы на предплечье Эдмунда. – Телосложение у вас, может, и хрупкое, но вы явно не все время за чтением книг проводите.

– Это к делу не относится.

– Полагаю, что нет. Я почти… – Тряхнув головой, он поморщился. – Не обращайте внимания. Прошу, примите мои искренние извинения, – добавил он, отвешивая Эдмунду низкий шутовской поклон, – за то, что забрел на вашу территорию. Я, разумеется, больше не потревожу вашу… нареченную. Пожмем друг другу руки?

«Нареченную?» – прошелестел по толпе собравшихся шепоток, точно ветерок в ветвях деревьев. Эдмунду сильнее прежнего захотелось выбить Истману парочку зубов и заставить их проглотить. Однако, отреагируй он на коварный намек Истмана касательно женщины, из-за которой они подрались, кто-нибудь обязательно догадается, о ком речь.

Иными словами, у него не было иного выбора, кроме как угрюмо пожать протягиваемую Истманом руку.

Истман усмехнулся:

– Раскройте же ваш секрет: как вам удается поддерживать такую отменную физическую форму, Эшенден?

– Гребля. Я начал заниматься ею, еще будучи мальчиком. Меня тогда отправили на южные острова поправить здоровье, а гребля оказалась лучшим способом перемещаться с одного острова на другой. Мой доктор поощрял это занятие в надежде, что я смогу нарастить мышечную массу на груди и избавлюсь от проблем с дыханием. Продолжил тренировки в Оксфорде.

Когда все мужчины, кроме лорда Хэйвлока, разошлись, беззаботность разом покинула Истмана.

– Полагаю, – произнес он, глядя в сторону карточной комнаты, – мне пора попытать удачу в игре. Раз не везет в делах сердечных.

– Прежде приведите себя в порядок, – посоветовал Хэйвлок и щелкнул пальцами, чтобы позвать лакея, который, похоже, находился неподалеку. – Бриджес добудет вам воды и полотенце. И свежий шейный платок. Вы же не можете играть в карты в грязном.

Истман как ни в чем не бывало зашагал вслед за лакеем.

А Эдмунд наблюдал за тем, как он уходит, не разжимая кулаков и горько сожалея, что, принеся якобы чистосердечные извинения, можно уклониться от дуэли.

– Идем, – сказал Хэйвлок, беря друга под руку.

– Что? Куда ты меня тащишь?

– В мой кабинет. Это единственное место, где ты сможешь побыть в тишине, чтобы собраться с мыслями.

В тишине Эдмунду побыть не удалось. Оказавшись в кабинете Хэйвлока, они встретили там лорда Чепстоу, сидящего со стаканом в руке в придвинутом к неразожженному камину кресле.

– А, Хэйвлок, – приветствовал его Чепстоу, салютуя стаканом. – Ты же не возражаешь, правда? Это оказалось единственным местом, не занятым дамами-благотворительницами, жаждущими избавить меня от моих денег.

– Нисколько, – благодушно отозвался Хэйвлок, подталкивая Эдмунда ко второму креслу. – Мы и сами по той же причине сюда явились.

– Вот это да! – вдруг воскликнул Чепстоу и сел прямо. – Какого черта с тобой случилось, Эш?

– Стычка с Истманом, – пояснил Хэйвлок, подходя к пристенному столику и наливая две порции алкоголя. – Сбил его с ног метким ударом.

– Не может быть! – усмехнулся Чепстоу. – Почему?

Потому что у него не было иного выхода. Нужно было убедить Истмана оставить Джорджи в покое. Она не станет его следующей жертвой. Эдмунд ударил его, поскольку все вокруг знали, как хорошо Истман умеет разбивать женские сердца и губить репутацию. Эдмунд сожалел лишь о том, что действовал не думая, повинуясь порыву. Это было глупо и совершенно для него нетипично.

Но он не мог просто стоять в стороне и наблюдать, как Истман добавит Джорджи к списку своих побед. Или причинит ей боль. Или вообще дотронется до нее, если уж на то пошло. При мысли о том, как Истман или этот неповоротливый кавалерийский майор касаются своими слюнявыми губами совершенной груди Джорджи…

Невыносимо!

В попытке защитить ее честь он создал у ее несостоявшегося соблазнителя впечатление, что сам собирается сделать ей предложение.

А это не так.

Теперь найдутся по крайней мере двое, кто так считает.