Плантация Маунт Джосайя, колония Вирджиния.

Лорд Джон Грей

Мистеру Джеймсу Фрэзеру, эсквайру,

Фрэзер Ридж, Северная Каролина,

Шестое марта, 1775 год от Рождества Христова

Дорогой мистер Фрэзер!

Скажите ради всего святого, во что же Вы ввязались? За годы нашей дружбы я успел хорошо Вас узнать: помимо нетерпения и упрямства, Вы, несомненно, обладаете умом и честью. Однако, видимо, проигнорировали все предостережения, поскольку я обнаружил Ваше имя в нескольких списках возможных предателей и мятежников, замешанных в незаконных сборищах и потому подлежащих аресту. Тот факт, что Вы до сих пор на свободе, друг мой, объясняется лишь отсутствием военных в Северной Каролине. Но ситуация может измениться в любой момент. Джосайя Мартин взывает Лондон о помощи, и, уверяю, получит ее. Если бы генерал Гейдж не застрял в оккупированном Бостоне, а лорду Дансмору удалось бы закончить в Вирджинии сбор отрядов, армия добралась бы до Вас в считаные месяцы. Не стоит питать иллюзий: возможно, действия короля и необдуманны, зато правительство осознало, пусть и с опозданием, что по колониям распространяются хаос и смятение. И предпримет все усилия, дабы подавить беспорядки и пресечь их губительное воздействие.

Вы далеко не глупец и наверняка понимаете последствия своих действий. А я, будучи Вашим другом, обязан предупредить прямо и без обиняков: Вы подвергаете свою семью огромной опасности и затягиваете узел на собственной шее.

Во имя привязанности, которую Вы, возможно, еще ко мне питаете, а также ради наших теплых отношений, я умоляю Вас оборвать эти опасные связи, пока еще есть время.

Дочитав письмо, я взглянула на мужа. Он сидел за столом, заваленным бумагами и коричневыми осколками сургучных печатей. Бобби Хиггинс принес добрую охапку писем, газет и посылок, и Джейми отложил послание лорда Джона напоследок.

– Он очень за тебя боится, – сказала я, опуская исписанный листок на стопку остальных.

Джейми кивнул.

– Для человека его круга назвать действия короля необдуманными – почти что измена, саксоночка.

Мне показалось, что он пытается отшутиться.

– Там говорится о списках. О каких?

Пожав плечами, Джейми выудил из кучи бумаг на столе грязную измятую страницу, похоже, побывавшую в луже, и передал мне.

– Думаю, нечто вроде этого.

Список был неподписанный, почти нечитаемый и с множеством орфографических ошибок. В нем перечислялись «выротки и изврощенцы», которые словом, делом и даже своим внешним обликом представляли угрозу для всех, кто ценит мир и благоденствие. Далее автор описывал меры наказания: избить, содрать кожу, «акунуть в гарячую смолу», «привизать к забору», а особо злостных нарушителей следовало «павесить на крыше собственнава дома».

– Где ты его взял?

Я брезгливо бросила листок на стол.

– В Кэмпбелтоне. Кто-то отправил его мировому судье Фаркуарду. А тот передал мне, потому что там фигурирует мое имя.

– Неужели? – Я прищурилась, вглядываясь в кривые строчки. – А, ну да. Вот. Дж. Фрэзер. Это точно ты? Фрэзеров много. А среди них полно Джонов, Джеймсов, Джейкобов или Джозефов.

– Сравнительно немногих можно описать, как «рыжеволосого выродка», «чумного растовщика, сукина сына, что шарится по борделям, когда не надирается и не поднимает бунт на улицах».

– Хм, я, видимо, не дочитала.

– Где-то там, внизу страницы. – Он равнодушно взглянул на список. – Наверное, написано Бьюкеном, мясником.

– Даже если допустить, что слово «растовщик» существует, ума не приложу, с чего он вообще взял подобные глупости? У тебя же нет денег, чтобы давать в долг.

– Для обвинения совсем не обязательно иметь основания, саксоночка, – криво усмехнулся Джейми. – Благодаря Макдональду и Бобби очень многие считают, что деньги у меня водятся. А раз я никому не занимаю, так, верно, оттого, что отдаю их евреям и спекулянтам вигам. Ведь ради собственной наживы я без зазрения совести готов разорять добрых людей.

– Что за чепуха?

– Есть еще один документ, тут слог поприличнее.

Порывшись на столе, он извлек из вороха писем листок дорогой бумаги, исписанный аккуратным каллиграфическим почерком. Этот список попал в редакцию газеты в Хиллсборо от некоего «друга правосудия». Имени Джейми в нем не значилось, но объект обвинений был очевиден.

– Все дело в волосах, – сказала я, придирчиво разглядывая мужа. – Носил бы парик – задал бы задачку этим умникам.

Он раздраженно дернул плечом. Бытовало мнение, что обладатели рыжих волос поголовно имеют скверный характер, руководствуются животными инстинктами и вообще одержимы дьяволом. Эта точка зрения распространялась не только анонимными злопыхателями, но и куда более широкой публикой. Джейми знал о таком стереотипе и, возможно, именно поэтому принципиально никогда не надевал парик и не припудривал голову. Даже когда того требовали правила приличия.

Не спросив разрешения, я схватила стопку писем и принялась перебирать страницу за страницей. Он не стал препятствовать, а лишь молча наблюдал за мной под аккомпанемент дождя.

На улице бушевала весенняя гроза. Холодный влажный воздух был наполнен ароматами зеленого леса и просачивался в комнату через щели в окнах и дверях. Слушая, как ветер завывает в ветвях деревьев, я с ужасом представляла, что непогода вот-вот ворвется в дом, пронесется по коридорам, сметая все на своем пути и стирая следы нашего существования.

Письма лежали вперемешку, многие – от членов Комитета секретной корреспонденции Северной Каролины, с новостями: в Нью-Гемпшире и Нью-Джерси основаны комитеты Континентального конгресса, которые фактически исполняли функции правительства, поскольку губернаторы королевских колоний теряли власть над собраниями, судами и таможней, а в остатках колониальной администрации царили хаос и разброд. Бостон был по-прежнему захвачен войсками генерала Гейджа, и в некоторых письмах содержались просьбы о поставке продовольствия для горожан. Зимой мы направили туда два центнера ячменя, которые подрядился отвезти один из представителей семейства Вулам, а также три повозки с провизией на средства, собранные жителями Риджа.

Джейми взял перо и стал что-то писать, медленно и аккуратно выводя буквы.

Мне попалась записка из Массачусетса от Даниэля Патнэма, в которой он рассказывал о подъеме народного ополчения в сельской местности и просил ружей и пороха. Бумагу подписали десяток человек, свидетельствовавших, что написанное – истинная правда.

Было предложено созвать Второй Континентальный конгресс в Филадельфии. Дата пока не определена.

Автор одного из писем, ярый монархист, видимо, считал Джейми своим единомышленником и потому, описывая организацию съезда в Джорджии, написал следующие ликующие строки: «Великобритании абсолютно нечего опасаться, монархические настроения столь сильны, что лишь пять приходов из двенадцати направили своих представителей на сие противозаконное сборище».

А вот и замусоленный обрывок массачусетской газеты от шестого февраля с обведенной чернилами заметкой «Главенство закона и главенство народа» за подписью «Нованглус». Наверняка это прозвище на шутливо исковерканной латыни означает «новый англичанин» и является своеобразным ответом тори, называвшем себя Массачусетенсис. Какие выдумщики, надо же!

Я понятия не имела, кто скрывается под псевдонимом последнего, зато узнала пару фраз из послания Нованглуса, припомнив кое-что из школьных уроков Бри – то был Джон Адамс собственной персоной.

– Власть законов, а не людей, – пробормотала я. – А если бы ты сочинял нечто подобное, какое бы выбрал имя?

Джейми смутился.

– Неужели уже писал?

– Да так… Буквально пару писем, – стал защищаться он. – Никаких памфлетов.

– И под каким именем?

Муж пожал плечами:

– Скотус Американус. Хотя надо придумать что-то получше, а то так себя называют несколько человек.

– Да, королю придется попотеть, чтобы тебя найти…

Тихонько пробурчав себе под нос «Массачусетенсис», я взяла следующий листок.

Записка от Джона Стюарта, оскорбленного внезапным уходом Джейми в отставку. В ней было написано, что нелегитимный и недальновидный конгресс Массачусетса официально пригласил индейцев Стокбриджа на военную службу, и если племена чероки последуют их примеру, то он, Джон Стюарт, с превеликим удовольствием заверяет, что его, Джейми Фрэзера, непременно повесят за измену.

– Это он еще не знает, что ты рыжий, – пошутила я, откладывая письмо в сторону.

На самом деле меня бросило в дрожь. Записка с пугающей ясностью обозначила, что над нами сгущаются тучи. И, несмотря на шерстяную шаль, я поежилась при мысли о надвигающейся буре.

В кабинете камина не было, лишь маленькая печка в углу. Джейми поднялся, сгреб стопку записок со стола и принялся опускать их по очереди в горящее пламя.

Внезапно возникло чувство дежавю. Точно так же стоял он когда-то у камина в гостиной Джареда в Париже. Украденные письма заговорщиков-якобитов таяли в клубах белого дыма, растворяясь в тумане далекого прошлого.

Вспомнилось, как Фергус в ответ на указания Джейми произнес: «Я в таких играх не новичок». Что ж, я тоже примерно представляла, к чему все это может привести, и во мне стали зарождаться кристаллики ледяного страха.

Джейми бросил в печку последнюю записку, затем вернулся к только что написанному письму, посыпал его песком, встряхнул и передал мне. Он пользовался специальной бумагой, которую делала Бри путем прессования измельченной ветоши и растительной мякоти между рамами с натянутым шелком. Страницы получались плотные, мягкие и гладкие. А поскольку в сырьевую массу она бросала ягоды и крошечные стебельки, на готовой бумаге повсюду, словно капельки крови, краснели пятнышки и виднелись узорчатые очертания листиков.

Фрэзер Ридж, колония Северная Каролина,

16 марта, 1775 год от Рождества Христова,

Джеймс Фрэзер лорду Джону Грею,

плантация Маунт Джосайя, колония Вирджиния

Мой дорогой Джон!

Слишком поздно. Наша переписка опасна для Вас, и потому с величайшим сожалением я вынужден оборвать с Вами связь.

Верьте мне.

Я молча прочитала послание и вернула мужу. Он отчаянно искал восковую печать. На углу стола из-под завалов бумаг выглядывала запакованная посылка.

– Что это?

Я взяла ее в руки. Тяжелая.

– Подарок от его светлости для малыша Джемми.

Джейми поджег свечу от печки и покапал воском над сложенным письмом.

– Бобби сказал, что там набор игрушечных солдатиков.