В самом разгаре производства кровяной колбасы во двор с двумя бочонками виски заявился Ронни Синклер. Еще несколько он нес на спине, осторожно привязав их наподобие каскада; в целом он напоминал какую-то экзотическую гусеницу, опасно накренившуюся вперед в процессе окукливания. Стоял прохладный день, но с Ронни бежали ручьи пота от долгого подъема в гору, и по этому поводу он не стеснялся в выражениях.

– Почему, ради всего святого, Сам построил свой чертов дом здесь, в этих Богом забытых горах? – вопросил он без всяких церемоний. – Почему не в том месте, где до двора может доехать повозка?

Он аккуратно опустил бочонки, потом просунул голову через лямки своей упряжи, чтобы сбросить свой панцирь. Он с облегчением вздохнул и стал растирать плечи в тех местах, где в них впивались лямки.

Я проигнорировала риторические вопросы и продолжила мешать, пригласив его в дом кивком головы.

– Там есть свежезаваренный кофе, – сказала я. – И еще булочки с медом.

Мой собственный желудок сжался от упоминания еды. Приправленная специями, сваренная и пожаренная кровяная колбаса была деликатесом, но на более ранних стадиях приготовления, включающих манипуляции руками в емкости, наполненной наполовину свернувшейся свиной кровью, она, мягко выражаясь, не вызывала аппетита.

Как бы то ни было, Синклера взбодрило упоминание еды. Он вытер пот со лба рукавом и кивнул мне, направляясь к дому. Но потом вдруг развернулся на полпути.

– Ах. Совсем забыл, миссис. У меня для вас весточка. – Он осторожно похлопал себя по груди, а потом по ребрам, пока наконец не нашел то, что искал, и не вытащил его из складок пропитанной потом одежды. Ронни вытащил влажный, сложенный в несколько раз листок бумаги и протянул его мне, не беря во внимание тот факт, что моя правая рука была по плечо покрыта кровью, да и левая не отличалась чистотой.

– Может, вы просто оставите его на кухне? – предложила я. – Сам внутри. Я приду, как только разберусь с этим. Кто… – начала я было спрашивать про отправителя, но тактично исправилась: – Кто вам его передал?

Ронни не умел читать, но и никаких пометок снаружи я не заметила.

– Жестянщик, направлявшийся в Белем-Крик, – ответил он. – Он не сказал, от кого оно, сказал только, что это для целительницы.

Он нахмурился, глядя на сложенный листок, но я заметила, как он косится на мои ноги. Несмотря на прохладу, я была босиком и одета в нижнюю рубашку и корсет, один только измазанный фартук обхватывал мою талию. Ронни уже довольно долго искал себе жену и приобрел полубессознательную привычку оценивать физические данные каждой женщины, которая ему встречалась, несмотря на возраст и доступность кандидаток. Он заметил, что я заметила, и торопливо отвел взгляд.

– И это все? – спросила я. – Целительнице? Он не назвал моего имени?

Синклер запустил пятерню в редеющие рыжие волосы, так что два вихра встали над его порозовевшими ушами, усилив всегдашний по-лисьему хитрый вид.

– Так ему вроде и незачем было. – Без всяких дальнейших разъяснений он окончил разговор и направился в дом в поисках еды и Джейми, оставив меня наедине с моим кровавым делом.

Худшей частью была чистка крови: я шарила рукой в темных, пахучих глубинах бочки, чтобы собрать волокна фибрина, которые образуются, когда кровь начинает сворачиваться. Волокна цеплялись за мою руку, после чего их можно было вытащить и смыть; эту процедуру нужно было многократно повторять. Такая работа была все же чуть приятнее, чем промывка кишок, которые должны стать колбасной оболочкой. Этим у ручья занимались Брианна и Лиззи.

Я проинспектировала последние результаты: никаких волокон в капающей с моих пальцев красной жидкости видно не было. Я снова обмакнула руку в ведро с водой, которое стояло рядом с кровавой бочкой, поставленное на доски, уложенные на пару чурок под большим каштаном. Джейми, Роджер и Арч Баг притащили свинью – не белую свиноматку, а одного из ее многочисленных отпрысков, рожденных в прошлом году, – во двор, ударили ее промеж глаз кувалдой, подвесили на дерево и перерезали ей глотку, так чтобы вся кровь стекала в бочку.

Затем Роджер и Арч унесли потрошеную тушу, чтобы ошпарить ее и избавиться от щетины. Джейми тем временем пришлось иметь дело с майором Макдональдом, который внезапно объявился на Ридже, отдуваясь и хрипя от крутого подъема в гору. Я подумала, что, если бы у Джейми была возможность выбирать между ним и тушей, он несомненно выбрал бы свинью.

Я закончила отмывать руки и пальцы – бессмысленный труд, но необходимый для моего душевного спокойствия – и вытерла их льняным полотенцем. После этого я начала высыпать из приготовленных мисок в бочку ячмень, овес и вареный рис, улыбаясь при этом от воспоминаний о пунцовом лице майора и жалобах Ронни Синклера. Сам выбрал место на Ридже из стратегических соображений – он решил строить здесь именно потому, что сюда так сложно добраться.

Я провела рукой по волосам, сделала глубокий вдох и опустила руку назад в бочку. Кровь быстро остывала. С добавлением злаков запах немного смягчился – металлическая вонь свежей горячей крови ушла. Смесь, однако, была по-прежнему теплой, и зернышки создавали изящные бело-коричневые водовороты по мере того, как я мешала.

Ронни был прав: не было необходимости звать меня иначе чем «целительница». В округе не было врачей ближе Кросс-Крика, если не считать индейских шаманов, – а большинство европейцев не принимали их в расчет.

Я размышляла, кто мог послать записку и было ли это что-то срочное. Скорее всего, нет – по крайней мере, это точно не преждевременные роды и не серьезный несчастный случай. Такие новости в срочном порядке приносили друзья или родственники. Письмо, доверенное жестянщику, явно не могло быть доставлено быстро – жестянщики и лудильщики бродили или оставались на одном месте в зависимости от наличия работы.

Вообще такие кочевники редко доходили до самого Риджа, хотя за последние три месяца мы видели трех. Я не знала, был ли тому причиной рост населения – Ридж Фрейзера насчитывал уже больше шестидесяти семейств, хотя дома и были разбросаны на площади больше десяти миль по заросшим лесом горным склонам – или нечто более зловещее.

– Это один из знаков, саксоночка, – сказал мне Джейми хмуро, глядя на удаляющуюся фигуру последнего такого гостя. – Когда в воздухе пахнет войной, мужчины выходят на дорогу.

Я подумала, что он прав. Мне вспомнились бродяги в Шотландии, разносящие слухи о грядущем восстании. Будто дрожь от грядущих потрясений толкала в путь тех, кто не был привязан к месту любовью к земле или к семье, их подхватывали течения и водовороты смуты и несли вперед – первые случайные осколки замедленного взрыва, который разрушит все до основания. Я поежилась от порыва холодного ветра, который забрался мне под рубашку.

Масса в бочке дошла до нужной консистенции – очень густого, темно-красного крема. Я отряхнула комки склеившихся зернышек с рук и чистой левой рукой потянулась за заранее приготовленной деревянной миской с порубленным обжаренным луком. Сильный, по-домашнему приятный луковый аромат перекрыл запах крови. И соль, и перец были уже помолоты и готовы к использованию. Единственное, чего мне недоставало… Как будто прочитав мои мысли, из-за угла появился Роджер с большим тазом, наполненным мелко порубленным свиным салом.

– Как раз вовремя! – воскликнула я и кивнула на бочку. – Нет, не бросай все сразу, сначала нужно примерно определить количество.

Я использовала десять пригоршен овса, десять риса и десять ячменя. Половина от этого, получается – пятнадцать. Я откинула волосы с лица и, аккуратно зачерпнув пригоршню сала, с плеском сбросила его в бочку.

– Ты в порядке? – спросила я и кивнула на табуретку, начав руками вмешивать сало в кровавую субстанцию. Роджер был по-прежнему немного бледен и напряжен, но слабо улыбнулся мне, усевшись на табурет.

– В порядке.

– Ты же знаешь, что тебе было не обязательно это делать.

– Обязательно. – В голосе его прозвучала злая ирония.

Я пожала плечами и потянулась к тазу, который он вытянул в мою сторону.

– Это требует практики.

Роджер вызвался убить свинью. Джейми просто передал ему кувалду и отступил назад. Я видела раньше, как Джейми убивал свиней: он читал короткую молитву, благословлял свинью и потом одним сокрушительным ударом пробивал ей череп. Роджеру пришлось сделать пять ударов, и воспоминания о поросячьем визге заставили волосы у меня на плечах встать дыбом. Когда дело было сделано, он отложил кувалду и ушел за дерево, где его смачно стошнило.

Я зачерпнула еще одну горсть. Смесь густела, становясь жирнее.

– Он должен был показать тебе, как это делается.

– Вряд ли тут есть какие-то технические сложности, – сухо заметил Роджер. – Врезать животному кувалдой по голове – задача довольно простая.

– Физически, быть может, – согласилась я. Я зачерпнула еще сала, работая теперь обеими руками. – Но, знаешь, для этого есть молитва. Для забоя скота, я имею в виду. Джейми должен был рассказать тебе.

Он выглядел немного ошарашенным.

– Нет, я знал. – Он улыбнулся, на этот раз немного бодрее. – Последние почести свинье, ай?

– Не думаю, что это для блага свиньи, – сказала я с иронией.

Мы погрузились в молчание на несколько мгновений, пока я вмешивала остатки сала в смесь, останавливаясь, чтобы убрать случайные кусочки жил. Я чувствовала, как Роджер смотрит на бочку, наблюдая за таинственной кулинарной алхимией – процесс превращения жизни одного существа в источник пищи для другого.

– Шотландские погонщики иногда выпускают кружку или две крови с одной скотины и смешивают с овсом, чтобы перекусить в дороге, – сказала я. – Надо думать, это питательно, но не особенно вкусно.

Роджер отвлеченно кивнул. Он опустил на землю почти опустевший таз и кончиком ножа вычищал засохшую кровь из-под ногтей.

– Эта та же самая, что и для оленей? – спросил он. – Молитва. Я видел, как Джейми читает такую, но я не все слова разобрал.

– Граллох? Молитва перед потрошением дичи? Я не знаю. Почему бы тебе не спросить у него?

Роджер сосредоточенно работал над своим большим пальцем, не отрывая глаз от руки.

– Я не был уверен, считает ли он, что мне можно ее рассказать. Я имею в виду, что я ведь не католик.

Я посмотрела вниз, на смесь, пряча улыбку.

– Не думаю, что это имеет значение. Эта конкретная молитва гораздо старше Римской католической церкви, если я не ошибаюсь.

Искра интереса осветила лицо Роджера, разбудив дремавшего в нем школяра.

– Мне пришло в голову, что это очень старая форма гэльского – старше того, что можно услышать в это время… Я хочу сказать… сейчас. – Он немного покраснел, осознав, что именно сказал. Я кивнула, но ничего не ответила.

Я вспомнила, каково это – жить внутри ожившей фантазии. Я вспомнила ощущение того, что реальность существует в другом месте и времени. Я вспомнила и с удивлением осознала, что это все действительно лишь только воспоминание – для меня время сдвинулось, как будто моя болезнь заставила меня пройти некий финальный барьер.

Сейчас было мое время – реальностью было шершавое дерево бочки и скользкий жир под пальцами, солнечный диск, который задавал ритм моим дням, близость Джейми. Для меня тот мир – мир машин и звенящих телефонов, будильников и займов – казался далеким и нереальным, как сны.

Ни Роджер, ни Бри не перешли этот предел. Я понимала это по их поведению, по обрывкам их личных разговоров. Возможно, причина была в том, что они были друг у друга: они делили между собой этот маленький исчезнувший мир, сохраняли его живым. Мне было легче пережить эту перемену. Я уже жила здесь, к тому же второй раз совершила путешествие намеренно, и у меня был Джейми. Не имело значения, что я рассказывала ему о будущем, для него оно всегда оставалось небылицей. Наш маленький мир строился на других вещах.

Время от времени я волновалась за Бри с Роджером. Было опасно обращаться с прошлым так, как делали это они – как с чем-то занятным и увлекательным, как с временным состоянием, из которого есть выход. Для них выхода не существовало – будь то любовь или долг, Джемми привязывал их обоих к настоящему моменту, как маленький рыжеволосый якорь. Было бы лучше – по меньшей мере безопаснее, – если бы они могли принять это время как свое собственное.

– У индейцев она тоже есть, – сказала я Роджеру. – Молитва перед потрошением дичи или вроде того. Поэтому я сказала, что она должна быть старше церкви.

Он заинтересованно кивнул.

– Я думаю, подобные вещи присущи всем примитивным культурам – есть везде, где люди вынуждены убивать, чтобы прокормиться.

Примитивные культуры. Я прикусила нижнюю губу, чтобы не сделать ему замечание: примитивная культура или нет, если он хочет, чтобы его семья выжила, ему лично придется убивать для них. Но затем мой взгляд упал на его руки – он буднично оттирал засохшую между пальцев кровь. Он все это уже знал. «Обязательно», – ответил он, когда я сказала, что ему не обязательно было убивать свинью.

Он посмотрел на меня, увидел мой взгляд и устало улыбнулся. Он все понял.

– Я думаю, что, может… забой без всякой церемонии выглядит как убийство, – медленно произнес он. – Если есть какой-то ритуал, который подтверждает твою нужду…

– Нужду, а еще жертву, – раздался мягкий голос Джейми откуда-то у меня из-за спины, заставив меня вздрогнуть. Я резко повернула голову. Он стоял в тени большой красной ели. Я задалась вопросом о том, как долго он там уже стоял.

– Я не слышала, как ты вышел из дома, – сказала я, поворачивая голову для поцелуя, когда он подошел ближе. – Майор уже уехал?

– Нет, – ответил он и поцеловал мою бровь – одно из немногих чистых участков на моем теле. – Я оставил его с Синклером ненадолго, он ведь проявил себя в отношении Комитета Безопасности, верно? – Он поморщился и повернулся к Роджеру: – Ай, ты прав насчет этого. Нет ничего приятного в том, чтобы убивать, но это необходимо. Однако если ты должен пролить кровь, то делать это правильней с благодарностью.

Роджер кивнул, глядя на смесь, которой я занималась, по локоть в пролитой крови.

– Значит, вы скажете мне нужные слова для следующего раза?

– Еще не поздно для этого раза, разве нет? – заметила я. Оба мужчины посмотрела на меня немного ошарашенно. Я приподняла одну бровь, посмотрев сначала на Джейми, а потом на Роджера. – Я ведь сказала, что это не ради свиньи.

Джейми ответил мне с искрой юмора во взгляде, но серьезно кивнул.

– Действительно.

По моему указанию он взял в руки тяжелую чашку со специями: смесь мускатного ореха, майорана, шалфея, перца, петрушки и тимьяна. Роджер вытянул сложенные ковшом руки, и Джейми наполнил их измельченными травами. Затем Роджер медленно начал перетирать травы между ладонями, высыпая мелкие зеленые хлопья в бочку, их сильный аромат смешивался с запахом крови. Джейми неторопливо произносил слова на древнем языке, оставшемся со времен викингов.

– Произнеси ее на английском, – попросила я, поняв по лицу Роджера, что он разобрал не все слова.

– Господь, благослови кровь и плоть этого создания, что Ты отдал мне, – мягко заговорил Джейми. Он взял щепотку трав и растер их между большим и указательным пальцами в дождь ароматной пыльцы. – Сотворенного Твоей дланью, коей ты сотворил человека,

Жизнь, отданная для жизни.

Чтобы я и мои могли утолить голод с благодарностью за дар,

Чтобы я и мои могли воздать благодарность за Твою жертву из плоти и крови.

Жизнь, отданная для жизни.

Последние кусочки зеленого и серого исчезли в смеси под моими руками – колбасный ритуал был завершен.

* * *

– Это был хороший поступок, саксоночка, – сказал Джейми, вытирая мои наконец-то чистые руки полотенцем. Он кивнул на угол дома, за которым исчез Роджер, чтобы помочь с разделкой оставшейся туши, выглядел он при этом куда более умиротворенным. – Я хотел рассказать ему до этого, но не знал, как подступиться.

Я улыбнулась и придвинулась ближе к нему. Стоял прохладный и ветреный день и теперь, когда я закончила работать, холод заставил меня искать тепла в его объятиях. Джейми обхватил меня обеими руками, и я ощутила две вещи сразу – надежный жар его тела и мягкое похрустывание бумаги под рубашкой.

– Что это?

– О, это записка, которую принес Синклер, – сказал он, отклоняясь немного назад, чтобы запустить руку под рубаху. – Я не хотел открывать ее у Дональда на виду и не хотел оставлять в доме, потому что он вполне мог решить ее прочитать в мое отсутствие.

– В любом случае она адресована не тебе, – сказала я, забирая у него потрепанный квадрат бумаги. – А мне.

– Вот как! Синклер ничего не сказал, просто отдал ее мне.

– Ничего удивительного!

Типично для этого времени, Ронни Синклер воспринимал меня – и всех женщин вообще – только как придаток к мужу. Я заранее испытывала жалость к женщине, которую ему однажды удастся завлечь в брак.

Я не без усилия развернула записку: ее так давно носили близко к потному телу, что края истрепались и склеились.

Сообщение внутри было коротким и загадочным, но тревожным. Слова были нацарапаны чем-то вроде обструганной ветки, в качестве чернил использовалось нечто, напоминающее высохшую кровь, хотя, скорее всего, это был просто ягодный сок.

– Что там, саксоночка? – Увидев, как я хмурюсь, Джейми попытался заглянуть в записку. Я развернула послание к нему.

В нижнем углу, почти на краю, мелкими буквами – будто отправитель надеялся, что эту часть никто не заметит, – было выцарапано слово «Фьетра». Само сообщение было выписано крупнее: ТИБЕ НАДА ПРЕЙЕХАТЬ.

* * *

– Это, должно быть, она, – сказала я, дрожа и покрепче запахивая шаль на груди. В операционной было холодно, несмотря на то, что в углу теплилась небольшая жаровня. Ронни Синклер сидел на кухне и пил сидр, дожидаясь, когда сварится колбаса. Я развернула записку на операционном столе – угрожающий призыв выглядел темным и зловещим над робкой подписью. – Посмотрите. Кто еще это может быть?

– Но ведь она не умеет писать? – возразил Джейми. – Хотя, наверное, кто-нибудь мог написать это для нее, – признал он, нахмурившись.

– Нет, думаю, она и сама могла это написать. – Брианна и Роджер тоже пришли в операционную. Бри вытянула руку и коснулась потрепанной бумаги, длинный палец осторожно обвел прыгающие буквы. – Я научила ее.

– Правда? – Джейми явно был удивлен. – Когда?

– Когда я жила в Риверане. Когда вы с мамой уехали искать Роджера. – Она на мгновение сжала свои полные губы – это было совсем не то время, о котором ей нравилось вспоминать.

– Я научила ее алфавиту, я хотела научить ее читать и писать. Мы прошли все буквы – она знала, как они звучат, и могла их нарисовать. Но потом однажды она сказала, что больше не может учиться, и отказалась приходить на уроки. – Она подняла на нас глаза, между широкими рыжими бровями залегла тревожная морщинка. – Я подумала, что, может, тетя Иокаста узнала и запретила ей.

– Скорее, Улисс. Иокаста бы остановила тебя, девчушка. – Джейми посмотрел на меня с точно такой же морщинкой между бровей, как у Брианны. – Значит, ты думаешь, это Федра? Горничная моей тети?

Я покачала головой и закусила губу в сомнении.

– Рабы в Риверане так и произносят ее имя – Фьетра. И я совершенно точно не знаю больше никого с таким именем.

Джейми задал пару вопросов Ронни Синклеру – невзначай, так, чтобы не дать повода для встречных расспросов или сплетен, – но бондарь знал не больше того, что уже рассказал мне: записку ему передал жестянщик с нехитрым указанием адресата: «для целительницы».

Я наклонилась над столом, высоко подняв свечу, чтобы еще раз посмотреть на записку. Буква «Ф» в подписи была выведена нерешительным, несколько раз повторенным росчерком – автор сделал больше одной попытки, прежде чем решился подписать письмо. Тем больше доказательств в пользу нашей версии, решила я. Я не знала, считалось ли в Северной Каролине противозаконным учить рабов читать и писать, но это совершенно точно не поощрялось. Хотя присутствовали явные исключения – например, рабы, образованные в угоду хозяевам, как сам Улисс, – это было в целом опасным навыком, причем таким, который раб будет стараться скрыть.

– Она не стала бы рисковать, посылая весточку вот так, не будь положение дел серьезным, – сказал Роджер. Он стоял позади Бри, положив руку ей на плечо и глядя вниз на записку, которую она пальцами прижимала к столу. – Но что могло случиться?

– Тебе в последнее время приходили вести от Иокасты? – спросила я Джейми, но я знала ответ еще до того, как он покачал головой. Любые новости из Риверана, которые достигали Риджа, становились достоянием общественности в течение нескольких часов.

Мы не поехали на собрание на горе Геликон в этом году – на Ридже было слишком много дел, к тому же Джейми старался избегать горячих политических дебатов. Но Иокаста и Дункан должны были быть там. Если бы что-то случилось, то слухи достигли бы нас уже давно.

– Значит, это не просто серьезно, но и касается лично рабыни, – сказал Джейми, – иначе Иокаста или Дункан написали бы сами. – Он один раз постучал своими негнущимися пальцами по бедру.

Мы стояли вокруг стола, глядя на записку так, будто это был маленький белый кусочек динамита. Холодный воздух наполнил запах варящейся колбасы – домашний и умиротворяющий.

– Но почему вы? – спросил Роджер, глядя на меня. – Думаете, это может быть что-то, связанное со здоровьем? Может, она заболела или, например, забеременела?

– Это не болезнь, – сказала я. – Слишком срочное дело.

До Риверана была по меньшей мере неделя езды – в хорошую погоду и без происшествий. Бог знает, сколько этому письму пришлось путешествовать перед тем, как оно достигло Риджа Фрейзеров.

– Но что, если она беременна? Это возможно. – Брианна поджала губы, по-прежнему хмурясь на записку. – Я думаю, она считает маму другом. Мне кажется, тебе она сказала бы прежде тети Иокасты.

Я неохотно кивнула. Дружбой это можно было назвать только с большой натяжкой – люди с такими разными жизнями, как у нас с Федрой, не могли быть друзьями. Отношения сдерживалась многими факторами – подозрением, недоверием и пропастью других отличий, налагаемых рабством. И все же определенная симпатия между нами существовала, это было правдой. Я работала вместе с ней бок о бок – выращивала и собирала травы, готовила их для засушки и объясняла их назначение. Мы вместе похоронили мертвую девочку и прятали беглого раба, которого обвинили в ее убийстве. У нее были способности к уходу за больными, и она знала немного о травах. Но что-то вроде неожиданной беременности…

– И что в таком случае она может от меня ожидать? – думала я вслух, и кончики пальцев холодели от размышлений. Нежданный ребенок от рабыни не озаботит владельца – напротив, он будет приростом капитала. Но я слышала истории о рабынях, которые убивали детей при рождении, только чтобы они не росли рабами. Однако Федра была домашней рабыней, с ней хорошо обращались, к тому же я знала, что Иокаста не разлучает семьи рабов. Если дело в ребенке, то ее ситуация была не настолько отчаянной – хотя, разумеется, не мне об этом судить.

Я выдохнула облачко пара, полная сомнений.

– Я просто не понимаю почему… Я хочу сказать, она вряд ли ожидает, что я помогу ей избавиться от ребенка. А если это что-то другое… то почему я? Есть повитухи и целители куда ближе. В этом нет никакого смысла.

– А что, если… – начала Брианна и резко остановилась. Она сжала губы в раздумье и переводила взгляд с меня на Джейми. – Что, если, – повторила она осторожно, – она беременна, но отец кто-то… кто им не должен быть?

У Джейми в глазах зажглись настороженно-шальные искры, усиливая сходство с Брианной.

– Кто, девчушка? – спросил он. – Фаркуард Кэмпбелл?

Я рассмеялась в ответ на это предположение, а Брианна весело фыркнула, и пар от ее теплого дыхания заклубился над ее головой. Идея о чопорном – и весьма пожилом – Фаркуарде Кэмпбелле, соблазняющем домашних рабынь, была…

– Ну, нет, – сказала Брианна. – Хотя у него ведь столько детей. Но я просто подумала – может, это Дункан?

Джейми прочистил горло, избегая при этом моего взгляда. Я прикусила губу и ощутила, как лицо начала заливать краска. Дункан признался Джейми в хронической импотенции перед тем, как жениться на Иокасте, но Брианна об этом не знала.

– О, думаю, это маловероятно, – отозвался Джейми немного придушенно. Он закашлялся и отмахнулся от дыма, идущего от жаровни. – Откуда тебе в голову пришла эта идея, девчушка?

– О, дело не в Дункане, – заверила она его. – Но тетя Иокаста… ну, уже не молода. И ты сам знаешь, какими могут быть мужчины.

– Нет, какими? – невинно спросил Роджер, заставив меня кашлянуть, скрывая смешок.

Джейми посмотрел на нее с долей цинизма во взгляде.

– Знаю куда лучше тебя, a nighean. И хотя я не стал бы ручаться за иных мужчин, я готов держать пари, что Дункан не из тех мужчин, что стали бы нарушать брачные клятвы ради черной рабыни своей жены.

Я поперхнулась, и Роджер приподнял одну бровь, глядя на меня.

– Вы в порядке?

– Да, в порядке, – ответила я сдавленно. – Все… нормально. – Я прижала краешек шали к моему, без сомнения, пунцовому лицу и демонстративно закашлялась. – Что-то… здесь очень дымно, не находите?

– Может, и так, – согласилась Брианна, обращаясь к Джейми. – Может, тут что-то другое. Но Федра адресовала письмо «целительнице» скорее всего потому, что не хотела использовать мамино имя на случай, если кто-то увидит записку прежде, чем она дойдет сюда. Я подумала, что, может, ей вообще нужна не мама, а ты.

Это отрезвило и меня, и Джейми, и мы переглянулись. Такое точно было возможно, но ни одному из нас не пришло в голову.

– Она не могла адресовать письмо ни одному из вас, не вызвав таким образом пересудов и вопросов, – продолжила Брианна. – Но она могла написать «целительнице», не называя имени. Она знает, что если приедет мама, то вместе с ней приедешь ты, особенно в это время года. А если нет, мама может открыто за тобой послать.

– Это похоже на правду, – протянул Джейми. – Но зачем, во имя всего святого, ей понадобился я?

– Есть только один способ узнать, – сказал Роджер. Он посмотрел на Джейми. – Большая часть работы закончена – урожай собран, сено заготовлено, с забоем мы тоже разобрались. Мы справимся, если вы уедете.

Джейми замер на минуту, хмурясь, затем подошел к окну и потянул раму. Холодный ветер ворвался в комнату, и Бри прижала затрепетавшую записку к столу, чтобы она не улетела. Угли в маленькой жаровне задымились и разгорелись ярче, пучки трав над ней тревожно зашуршали.

Джейми высунул голову в окно и глубоко вдохнул, закрыв глаза, как будто смакуя букет хорошего вина.

– Холодно и ясно, – объявил он, закрывая окно и возвращаясь к нам. – Будет ясно по меньшей мере три дня. Если поедем быстро, то за это время спустимся с гор. – Он улыбнулся мне, кончик его носа покраснел от холода. – Как думаешь, колбаса уже готова?