Понятие прогресса является своеобразным защитным механизмом, который спасает нас от страха перед будущим.

В день, когда ему исполнилось семнадцать лет, Фейд-Рота Харконнен убил на семейных играх своего сто первого гладиатора. Гости-наблюдатели от Императорского Двора, граф и леди Фенринг, прибыли ради этого события на фамильную планету Харконненов Гиду Приму, и в полдень их пригласили в позолоченную баронскую ложу, расположенную прямо над треугольной ареной.

В честь дня рождения на-барона, а также чтобы напомнить всем Харконненам и их подданным, что Фейд-Рота — законно назначенный наследник, на Гиде Приме был объявлен праздничный день. Старый барон издал приказ по всем меридианам — отдыхать от трудов, а в столичном городе Харко была сделана попытка создать видимость народного веселья: повсюду развесили знамена и вдоль всего Дворцового Пути у домов выкрасили фасады.

Но в стороне от главной дороги граф Фенринг и его леди заметили кучи мусора, обшарпанную краску в темных провалах переулков и испуганно суетящихся прохожих.

В огороженной синими стенами башне барона царил леденящий душу порядок, но граф и леди видели, какой ценой его обеспечивали: повсюду стояла охрана с саблями наголо, и наметанный глаз мог определить по характерному блеску металла, что ими пользуются весьма часто. Даже внутри крепости по всему их маршруту стояли через равные промежутки посты. В слугах за версту была видна военная выправка — в осанке, в походке, в привычке постоянно наблюдать, наблюдать, наблюдать…

— Основательно его прижало, — заметил граф на их семейном языке. — Барон только сейчас начинает понимать, чего ему в действительности стоило избавиться от герцога Лето.

— Время от времени мне приходится напоминать вам легенду о птице Феникс, — ответила леди.

Они стояли в приемной зале, ожидая, когда их пригласят на игры. Зала была небольшой — метров сорок в длину и приблизительно вдвое меньше в ширину. Но декоративные колонны вдоль стен, резко сходящиеся кверху на конус, и легкая искривленность потолка создавали впечатление значительно большего пространства.

— А-а, вот и барон, — сказал граф.

Барон шел по зале вихляющей походкой — из-за поплавковых подвесок, подпиравших его тело. Многочисленные подбородки колыхались то вверх, то вниз, а под оранжевым плащом подпрыгивали и. перекатывались поплавки.

Подле барона шел Фейд-Рота. Его темные волосы были завиты в мелкие кудряшки, создававшие игривое впечатление, которое никак не вязалось с его хмурым взглядом. Он был одет в плотно облегающую тело черную куртку и узкие брюки, под которыми чуть выпячивалось намечающееся брюшко. На маленьких ногах — длинные туфли на мягкой подошве.

Леди Фенринг обратила внимание на то, как он держится, как играют мускулы под курткой, и подумала: Такой молодец не позволит себе лишнего жира.

Барон остановился перед ними, крепко ухватил Фейд-Роту за плечо и сказал:

— Мой племянник, на-барон Фейд-Рота Харконнен. — Потом повернул свое пухлое младенческое личико к племяннику: — Граф и леди Фенринг, я тебе о них говорил.

Фейд-Рота мотнул головой, отдавая дань приличиям. Он уставился на леди Фенринг — стройную, золотоволосую, в свободно ниспадающем платье из экры, простота которого только подчеркивала совершенство фигуры. В ответ на него уставились ее серо-зеленые глаза. В ней было то бен-джессеритское изящество и раскованность, от которых молодому человеку стало немного не по себе.

— Ум-м-м-ах-хм-м, — сказал граф. Он изучал Фейд-Роту.

— Какой собранный молодой человек, а, моя… хм-м… дорогая? — он взглянул на барона. — Дорогой барон, вы обмолвились, что уже говорили про нас этому собранному молодому человеку? И что же вы ему рассказали?

— Я рассказывал моему племяннику о том, какое огромное уважение питает к вам наш Император, граф Фенринг, — про себя барон подумал: Примечай хорошенько, Фейд! Убийца с повадками кролика — самый опасный тип!

— Разумеется, — и граф улыбнулся своей даме. Фейд-Роте речи и манеры этого человека показались почти оскорбительными. Они балансировали на самой грани нормальных приличий. Молодой человек изо всех сил старался раскусить графа: маленький, даже тщедушный с виду человечек. Лисье личико с огромными темными глазами. На висках седина. Но то, как он поворачивал голову или махал ручкой, совершенно не соответствовало тому, как он говорил. За ним было очень трудно уследить.

— Ум-м-ах-хм-м, редко, редко встретишь такую собранность, — граф обратился куда-то за плечо барона. — Я… и-да, поздравляю вас хм-м… со столь совершенным наследником. Так сказать, с точки зрения старших.

— Вы слишком добры, — ответил барон. Он поклонился, но Фейд-Рота заметил, что глаза дяди отнюдь не выражали такой же учтивости.

— Когда человек иронически настроен, можно предположить, что он, хм-м, способен на глубокомысленные рассуждения.

Опять он за свое, подумал Фейд-Рота. Говорит так, словно издевается над тобой, а придраться не к чему и удовлетворения не потребуешь.

Фейд-Рота слушал графа, и у него возникало ощущение, будто ему обкладывают ватой голову… ум-м-ах-хм-м! И он снова переключил свое внимание на леди Фенринг.

Клянусь гуриями Императорского гарема, она красотка, подумал он и обратился к ней:

— Сегодняшнее убийство я посвящаю вам, миледи. Я объявлю об этом на арене, с вашего позволения.

Леди Фенринг ответила безмятежным взглядом, но ее голос, когда она заговорила, хлестнул его как удар бича:

— Я не даю вам своего позволения.

— Фейд! — воскликнул барон. И подумал: У, дьяволенок! Нарывается на то, чтобы этот убийца-граф его вызвал?

Но граф только улыбнулся и сказал:

— Хм-м-ум-м.

— Тебе в самом деле нужно подготовиться к выходу, Фейд. Отдохни хорошенько, чтобы избежать ненужного глупого риска.

Фейд-Рота поклонился, но его лицо потемнело от досады.

— Я уверен, дядя, что все будет именно так, как вы желаете.

Он кивнул графа Фенрингу: — Граф! — потом даме: — Миледи, — развернулся и зашагал через залу, едва удостоив взглядом представителей Младших Домов, толпящихся у двойных дверей.

— Он еще так молод, — вздохнул барон.

— Ум-м-ах, конечно, хм-м, — ответил граф.

А леди Фенринг подумала: Неужели это тот самый юноша, которого имела в виду Преподобная Матерь? Неужели это и есть та генетическая линия, которую мы должны поддерживать?

— В нашем распоряжении еще больше часа до начала игр, — сказал барон. — Мы могли бы пока поболтать о том о сем, граф, — он склонил вправо несуразно большую голову, — накопилось столько всего, что следовало бы обсудить.

А про себя подумал: Сейчас мы прощупаем, что за известия принес нам императорский мальчик на побегушках. Он не бывает настолько глуп, чтобы выкладывать все напрямую.

Граф обратился к своей даме:

— Ум-м-ах-хм-м, вы, мм-м, нас, ах-х, извините, дорогая?

— Каждый день, а порой каждый час что-то меняется, — туманно ответила она. — Мм-м.

И леди Фенринг, прежде чем отвернуться, премило улыбнулась барону. Зашелестели длинные юбки, и, идеально прямо держа спину, она королевской походкой направилась к двойным дверям в конце залы.

Барон обратил внимание, как разом смолкли Младшие Дома при ее приближении, как все взгляды устремились на нее. Проклятая бен-джессеритка! подумал он. Когда же Вселенная избавится от них!

— Здесь неподалеку, слева между колоннами, есть немая зона. Мы можем поговорить там, не опасаясь, что нас подслушают, — и барон вихляющей походкой направился к звуконепроницаемой площадке, чувствуя, как тускнеют и отдаляются все звуки.

Граф двинулся следом. Они повернулись лицом к стене, чтобы никто не мог читать по губам.

— Мы недовольны тем, как вы выдворили с Аракиса сардукаров, — начал граф.

Решил говорить прямо! подумал барон.

— Было слишком рискованно их там оставлять, кто-нибудь мог обнаружить, каким образом Император оказывает мне помощь.

— Но похоже, ваш племянник Раббан не выказывает особого рвения в решении вольнаибской проблемы.

— Чего же желает Император? — спросил барон. — На Аракисе осталась лишь горсточка вольнаибов. Южная пустыня необитаема. Северную регулярно прочесывают наши патрули.

— Кто сказал, что южная пустыня необитаема?

— Ваш собственный планетолог, дорогой граф.

— Но доктор Каинз мертв.

— Ах, да… к несчастью.

— Мы располагаем данными одного из облетов южных областей. Там есть следы растительности.

— Неужели Гильдия дала согласие на космическое наблюдение?

— Вы прекрасно знаете, барон, что Император не вправе установить официальный контроль за Аракисом.

— И я тоже не могу позволить себе такие расходы. Но кто все-таки делал это облет?

— Один… контрабандист.

— Кто-то вас обманул, граф. Контрабандистам до южных областей не добраться. У них оснащение не то, что у людей Раббана. Вы сами знаете — бури, статические пески и все прочее. Воздушные зонды падают, не успев выйти в нужную точку.

— Проблему статических песков мы обсудим в другой раз, — оборвал его граф.

Ага, подумал барон.

— Вы обнаружили какую-то ошибку в моих донесениях? — резко спросил он.

— Если вы допускаете, что в них могут быть ошибки, о чем нам тогда говорить?

Он нарочно старается меня разозлить. Барон два раза глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Он вдруг почувствовал запах собственного пота, а поплавковый корсет под плащом стал почему-то раздражать и натирать кожу.

— Императора не могла не порадовать смерть наложницы и мальчишки. Они сбежали в пустыню во время бури.

— Да, там вообще было много удобных совпадений, — согласился Фенринг.

— Мне не нравится ваш тон, граф.

— Недовольство — это одно, барон, а насилие — совсем другое. Позвольте вас предостеречь: если со мной здесь произойдет несчастный случай, все Великие Дома поймут, что вы совершили на Аракисе. Они уже давно подозревают, как вы обделываете свои дела.

— Единственное сомнительное дело, которое я могу припомнить, — это доставка на Аракис нескольких легионов сардукаров.

— Вы намерены использовать этот козырь против Императора?

— Что вы, как можно!

Граф улыбнулся.

— Среди сардукаров может найтись офицер, который под присягой покажет, что они действовали безо всяких приказов, что им просто захотелось покуражиться над вашим вольнаибским отродьем.

— Я думаю, что многим такие признания покажутся весьма сомнительными, — ответил барон, но угроза заставила его поежиться. Неужели сардукары столь беспрекословно подчиняются дисциплине? изумился он.

— Император настойчиво просит позволения ознакомиться с вашими бухгалтерскими книгами.

— В любое время.

— Вы… хм… не против?

— Ничуть. Мое директорское кресло в АОПТ обязывает меня к безупречно строгой отчетности. А про себя барон подумал: Пускай выдвинет против меня ложное обвинение и раструбит об этом повсюду. Я смогу с видом мученика говорить всем: «Смотрите, люди! Меня оболгали!» А потом пусть обвиняет меня в чем угодно. Великие Дома не поверят нападкам обвинителя, который однажды оказался клеветником.

— Без сомнения, ваши книги окажутся безупречными, — пробормотал граф.

— Отчего Император так заинтересован в гибели всех вольнаибов? — спросил барон.

— Вы, похоже, хотите переменить тему разговора? — граф дернул плечами. — Этого хотят сардукары, а вовсе не Император. Им нужно кого-то убивать, чтобы не терять навыков… и они терпеть не могут бросать начатое дело.

Он что, хочет напугать меня, напоминая о кровожадных убийцах, на которых он опирается?

— Убийство в какой-то мере всегда было ремеслом, — сказал барон. — Но ведь должен же быть и предел. Кому-то ведь надо собирать пряности?

Граф хохотнул, словно пролаял:

— Вы всерьез рассчитываете обуздать вольнаибов?

— Их всегда было не слишком много, чтобы говорить об этом всерьез, — сказал барон. — Но бесконечные убийства растревожили остальное население. Мы дошли до точки, когда я вынужден предложить другое решение аракианской проблемы, дорогой мой Фенринг. И я должен напомнить, что мои идеи всегда заслуживали уважения Императора.

— Н-да?

— Видите ли, граф, моя новая идея касается Императорской планеты-тюрьмы, Сальюзы Секунды.

Граф сверкнул на него глазами:

— Какую связь вы углядели между Аракисом и Сальюзой Секундой?

Барон увидел настороженный взгляд Фенринга и ответил:

— Пока никакой.

— Пока?

— Вы не можете не признать, что мы могли бы значительно пополнить Аракис рабочей силой, превратив его в планету-тюрьму.

— Вы предвидите увеличение числа заключенных?

— Начались такие беспорядки, — оправдываясь, сказал барон, — мне пришлось проявить некоторую жестокость. В конце концов, вы-то знаете, сколько мне пришлось выложить этой проклятой Гильдии, чтобы доставить на Аракис наши объединенные силы. Деньги должны ведь откуда-то и поступать.

— Я надеюсь, вы не рискнете превратить Аракис в планету-тюрьму без позволения Императора, барон.

— Разумеется, нет, — ответил тот, удивляясь внезапному холоду в голосе графа.

— И еще одно. Нам стало известно, что ментат герцога Лето, Суфир Хайват, вовсе не убит, а работает на вас.

— Я не мог позволить себе такое расточительство — бросаться ментатами.

— Вы обманули командира сардукаров — сказали ему, что Хайват погиб.

— О, всего лишь невинная ложь, дорогой мой граф. У меня не хватило бы сил переспорить вашего вояку.

— Хайват и есть тот самый предатель?

— Избави, нет! Предатель — фальшивый доктор, — барон отер пот с шеи. — Вы должны меня понять, Фенринг. Я остался без ментата. Вы знаете это. Мне никогда еще не приходилось оказываться в таком положении. Ужасно неудобно!

— Как вам удалось склонить Хайвата на свою сторону?

— Его герцог погиб, — и барон выдавил из себя улыбку. — Не стоит бояться этого ментата, дорогой мой граф. В его тело внедрен, медленно действующий яд. А в пищу мы добавляем противоядие. Не будет противоядия — яд сработает, и через несколько дней он умрет.

— Убрать противоядие, — приказал граф.

— Но он пока нам полезен!

— Он знает слишком много того, чего живому человеку знать не положено.

— Вы говорили, что Император не боится разоблачений.

— Бросьте со мной шутки шутить, барон!

— Когда я увижу приказ, скрепленный Императорской печатью, я ему подчинюсь. Но исполнять ваши прихоти я не собираюсь.

— Вы считаете, это прихоть?

— А чем еще это может быть? Император тоже в определенной мере обязан мне, Фенринг. Ведь я избавил его от беспокойного герцога.

— С помощью нескольких сардукаров.

— Где бы Император нашел Дом, который обеспечил бы его сардукаров своими мундирами, чтобы никто не заметил в этом деле его руку?

— Император задавал себе подобный вопрос, барон. Но он расставлял акценты чуть по-другому.

Барон изучал лицо Фенринга: мышцы вокруг рта напряжены, предельное внимание.

— Ах, вот как! Я-то думал, Император не собирается застигнуть меня врасплох.

— Он надеется, что в этом не будет необходимости.

— Император не может думать, что я способен на предательство! — воскликнул барон, изобразив в голосе гнев и горечь. Пусть обвинит меня в этом! Тогда, захватывая место на троне, я смогу бить себя в грудь и жаловаться, что меня оболгали!

Голос графа прозвучал сухо и равнодушно:

— Император доверяет собственным чувствам.

— Неужели Император рискнет предъявить мне обвинение в измене на Совете Ассамблеи? — барон задержал дыхание, надеясь услышать «да».

— У Императора нет необходимости чем-либо рисковать.

Барон крутнулся на своих поплавках, чтобы скрыть возбуждение. Это может случиться еще при моей жизни! Пускай он обвинит меня! А потом — где взятки, где давление, и Великие Дома объединятся со мной, они сбегутся под мои знамена, как чернь в поисках защиты. Больше всего на свете они боятся, что Император натравит на них своих сардукаров — на все Великие Дома по очереди.

— Император искренне надеется, что ему никогда не придется обвинять вас в измене, — сказал граф.

Барон едва удержался, чтобы в его голосе прозвучала не насмешка, а обида, но справился с собой.

— Я всегда был самым верным подданным. Ваши слова глубоко ранят меня.

— Ум-м-ах-хм-м, — промычал граф.

Барон, отвернувшись от него, покачал головой. Наконец он произнес:

— Нам пора идти.

— Разумеется, — ответил Фенринг.

Они вышли из немой зоны и направились бок о бок к группке представителей Младших Домов в конце залы. Из глубины башни раздались размеренные удары гонга — до начала оставалось двадцать минут.

— Младшие Дома ждут, чтобы вы повели их, — заметил граф, кивая на стоявших перед ними людей.

Как двусмысленно… как двусмысленно, подумал барон.

Он бросил взгляд на новые талисманы, прибитые над входом: бычью голову и выполненный маслом портрет герцога Атрейдса — отца герцога Лето. Они наполнили душу барона каким-то странным предчувствием, и он подумал о том, какие мысли внушали герцогу Лето эти предметы, висевшие в его замке на Каладане, а потом на Аракисе, — самонадеянный отец и голова убившего его быка.

— Человечество, ум-м, любит только, хм-м, одну науку, — заговорил граф, когда они возглавили потянувшуюся из залы процессию и перешли в комнату для ожидания — довольно узкую, с высокими окнами и полом в белую и лиловую клетку.

— И что же это за наука? — спросил барон.

— Это наука, ум-м-да-аг наука всегда быть недовольным.

Представители Младших Домов, услужливые, с бараньими лицами, почувствовали иронию и засмеялись, но их смех прозвучал неестественно на фоне внезапно ворвавшегося в комнату рева двигателей — пажи распахнули наружные двери, и перед ними выстроилась вереница автомобилей, украшенных трепещущими на ветру вымпелами.

Барон возвысил голос, чтобы перекрыть шум:

— Я надеюсь, вам понравится сегодняшнее выступление моего племянника, граф.

— Я, ах-хм, сгораю, ум-м, от нетерпения, Будто слушаешь, ах-хм, устный донос, нд-да, proces verbal, знаете ли, когда нужно проверить, ум-м, источник информации.

Барон окаменел от изумления и споткнулся на первой же ступеньке, ведшей к выходу. Proces verbal Это обвинение в преступлении против Империи!

Но граф только хихикнул, словно обращая свои слова в шутку, и похлопал барона по плечу.

Тем не менее на всем пути до арены, сидя на бронированных подушках в своем автомобиле, барон бросал косые взгляды на сидевшего рядом графа, недоумевая, почему императорский мальчик на побегушках счел нужным отпустить подобную шутку в присутствии Младших Домов. Барон знал, что граф Фенринг редко совершает поступки, в которых не видит особой необходимости, или произносит два слова там, где можно сказать одно, или придает определенным словам неопределенное значение.

Они сидели в золоченой ложе над треугольной ареной — трубили трубы, ряды гудели от гомона толпы, развевались флаги и вымпелы, и тут барон неожиданно получил ответ на свой вопрос.

— Мой дорогой барон, — прошептал граф, наклонясь к самому его уху, — знаете ли вы или нет, что Император еще не дал официального подтверждения вашему выбору наследника?

Барону внезапно показалось, что он вновь очутился в немой зоне — он был так потрясен, что перестал что-либо слышать. Он пялился на графа и едва заметил, как мимо охраны в ложу прошла леди Фенринг и уселась в кресло.

— Вот потому-то я сегодня здесь, — продолжал граф. — Император хочет, чтобы я доложил ему, сколь достойного преемника вы себе выбрали. Ничто так не открывает истинное, без всяких масок, лицо человека, как арена, не правда ли?

— Император пообещал мне свободу в выборе наследника, — скрипнул зубами барон.

— Посмотрим, — и Фенринг отвернулся, чтобы поприветствовать свою даму. Она села, улыбнулась барону и поглядела вниз, на усыпанный песком пол — на арене уже появился затянутый в трико Фейд-Рота. В его правой руке, обтянутой черной перчаткой, — длинный нож, в левой руке, в белой перчатке, — короткий.

— В белой перчатке — отравленный нож, в черной — чистый, — заметила леди Фенринг, — не правда ли, забавный обычай, мой дорогой!

— Ум-м, — сказал граф.

Из семейных лож взметнулись приветственные возгласы, но Фейд-Рота не спешил отвечать на них. Он скользил взглядом по лицам — кузины и кузены, троюродные братья, наложницы и какие-то далекие родственники. Красные рты открывались и закрывались среди разноцветья одежды и флажков.

Фейд-Рота вдруг осознал, что все эти плотные ряды лиц будут одинаково возбуждены при виде и его крови, и крови раба-гладиатора. В исходе сражения можно было, разумеется, не сомневаться. Опасность была чисто показная, не настоящая, хотя…

Фейд-Рота поднял свои ножи к солнцу и отсалютовал ими на старинный манер во все три угла арены. Первым отправился в ножны короткий нож из руки в белой перчатке (белый — цвет яда). Затем — длинный нож из руки в черной перчатке, чистое лезвие, которое сегодня не было чистым — его тайна, призванная превратить сегодняшний день в его личное торжество: отравлено было черное лезвие.

Настройка силового щита заняла всего одно мгновение: он помедлил только для того, чтобы почувствовать легкое жжение около лба — включилось защитное поле.

Эта короткая пауза имела еще одно особое значение, и Фейд-Рота выдержал ее с истинным артистизмом. Он кивнул людям из группы прикрытия, наметанным глазом оценил их снаряжение — кандалы с острыми, блестящими шипами, дроты с небольшими маленькими крючками и шесты с крючьями, на которых развевались голубые вымпелы.

Он дал знак музыкантам.

Зазвучал медленный марш, исполняемый в старинной торжественной манере, и Фейд-Рота во главе своего отряда через всю арену направился к дядиной ложе для ритуального приветствия. Он поймал брошенный ему символический ключ.

Музыка смолкла.

Во внезапно наступившей тишине он отступил на шаг назад, поднял ключ и громко выкрикнул:

— Я посвящаю этот знак… — и сделал паузу, зная, что его дядя сейчас думает: Этот юный болван все-таки собирается произнести посвящение леди Фенринг и нарваться на скандал! —…моему дяде и покровителю, барону Владимиру Харконнену!

Он с удовольствием увидел, как барон облегченно вздохнул.

Вновь заиграла музыка, на этот раз в ритме быстрого марша, и Фейд-Рота с людьми развернулись и потрусили обратно, к специальной аварийной двери, которая открывалась только рукой с повязанной на ней опознавательной лентой. Фейд-Рота гордился тем, что никогда не пользовался этой спецдверью и редко прибегал к помощи группы прикрытия. Но сегодня ему было приятно осознавать, что она есть, — его сегодняшние планы были особыми, а значит, предвещали и особую опасность.

Над ареной снова воцарилась тишина.

Фейд-Рота повернулся лицом к большой красной двери напротив, через которую должен появиться гладиатор.

Особый гладиатор.

План, разработанный Суфиром Хайватом, был, по мнению Фейд-Роты, восхитительно прост и безотказен. Рабу не вводили наркотик, это было рискованно. Вместо этого в его подсознание внедрили ключевое слово, которое в критическую минуту парализует все его мышцы. Фейд-Рота смачно произнес про себя заветное слово: «Ублюдок!» У публики должно возникнуть впечатление, что избежавший инъекции наркотика раб проник на арену умышленно, чтобы убить на-барона. И факт этой вопиющей измены должен был свидетельствовать против главного надсмотрщика.

Из-за красной двери раздалось негромкое жужжание — заработали открывающие ее серводвигатели.

Фейд-Рота направил все свое внимание на дверь. Первый момент всегда очень важен. Появление гладиатора многое может сказать опытному глазу. Предполагалось, что все гладиаторы проходили обработку наркотиком «элакка», благодаря которому по боевой стойке раба сразу было видно, как проще его убить. По тому, как он ставит ноги, как уклоняется от удара, обращает или не обращает внимания на публику. Одно то, как гладиатор держит нож, могло дать все необходимые данные для правильной атаки.

Красная дверь распахнулась.

Из нее появился высокий мускулистый человек с обритой головой и темными пятнами глаз. Его кожа была морковного цвета, как от наркотика «элакка», но Фейд-Рота знал, что это всего лишь краска. На нем было зеленое трико, перехваченное красным поясом полущита. Стрелка на поясе указывала влево — знак того, что щитом прикрыт левый бок гладиатора. Нож он держал как меч и стоял, чуть наклонившись вперед, — сразу было видно опытного бойца. Он медленно вышел на арену и повернулся левым боком к Фейд-Роте и стоявшей у аварийной двери группе прикрытия.

— Мне что-то не нравится его вид, — сказал Фейд-Роте один из копьеметателей. — Ему в самом деле всадили наркотик, милорд?

— Посмотри на цвет, — ответил Фейд-Рота.

— А стоит как настоящий воин, — заметил другой.

Фейд-Рота сделал два шага вперед, изучая раба.

— Что он сделал со своей рукой? — спросил еще кто-то.

Фейд-Рота обратил внимание на кровавый порез, протянувшийся от левого плеча к самой кисти гладиатора, который словно указывал на намалеванный кровью грубый рисунок на левом бедре. На зеленой материи ярко выделялся стилизованный профиль ястреба.

Ястреб!

Фейд-Рота заглянул в глубокие темные глаза и увидел, что они горят огнем, которого ему еще не приходилось видеть.

Наверняка один из солдат герцога Лето, которых мы захватили на Аракисе! сообразил он. Это не простой гладиатор! Его пробрала дрожь: ему пришло в голову, что Хайват задумал свой план сегодняшнего выступления — план внутри плана внутри плана. А вся вина падет лишь на главного надсмотрщика!

Старший оруженосец зашептал ему на ухо:

— Не по душе мне этот парень, милорд. Позвольте, я всажу ему в правую руку крючок-другой, проверю на вшивость.

— Я сам могу всадить в него крючки, — оборвал его Фейд-Рота. Он взял у оруженосца пару длинных дротов и прикинул их на руке, определяя центр тяжести. Предполагалось, что крючья дротов тоже натерты наркотической мазью— правда, не сегодня! — и старший оруженосец мог заплатить за это жизнью. Но все это было частью общего плана. «В итоге ты сделаешься героем, — говорил Хайват. — Ты убьешь своего гладиатора в честном бою, несмотря на измену. Главного надсмотрщика казнят. На его место ты поставишь своего человека».

Фейд-Рота сделал еще пять шагов по песку, выбирая момент и присматриваясь к противнику. Он знал, что специалисты по боевым стойкам уже заподозрили неладное. Цвет кожи гладиатора якобы соответствовал наркотику, но тем не менее он твердо стоял на ногах и не дрожал от страха. Знатоки сейчас наверняка перешептываются: «Посмотрите, как он стоит! Он должен быть возбужден, должен нападать или отступать. А он ждет, бережет силы. Почему он ждет?»

Фейд-Рота почувствовал, что в нем просыпается азарт. Пусть себе Хайват задумал измену. Я смогу справиться с этим рабом! К тому же на этот раз отравлен мой длинный нож, а не короткий. Об этом даже Хайват не знает.

— Хай, Харконнен! — крикнул ему раб. — Ты приготовился к смерти?

Над ареной воцарилась мертвая тишина. Рабы не бросают вызов!

Теперь Фейд-Рота ясно увидел выражение глаз гладиатора. Он прочитал в них холодную решимость отчаяния. Он отметил все особенности боевой стойки раба — собранность, но никакой напряженности, мышцы подчинены стремлению к победе. От одной камеры к другой рабу передавали весть от Хайвата: «У тебя есть реальный шанс убить на-барона!»

И все это тоже было частью задуманного ими плана.

Фейд-Рота криво улыбнулся, не разжимая губ. Он поднял дроты, увидев в таком поведении гладиатора залог успеха своих планов.

— Хай! Хай! — снова выкрикнул раб и, крадучись, сделал два шага вперед.

Ну, теперь на галереях больше никто не сомневается, подумал Фейд-Рота.

Тем не менее этот раб должен быть слегка одурманен специальным вселяющим ужас наркотиком. Все время в каждом его движении должно присутствовать сознание того, что надежды для него нет, что победить он не может. Его голова должна быть напичкана историями про яды, которые на-барон выбирает для своего белого лезвия. Фейд-Рота никогда не дарует побежденному легкую смерть, он предпочитает наслаждаться, объясняя зрителям, как действуют редкие яды, и демонстрирует на корчащейся жертве любопытные побочные эффекты. Все так, в этом рабе заметен страх — но не ужас.

 Фейд-Рота высоко поднял дроты с крючками и кивнул почти приветственно.

Гладиатор прыгнул.

Его выпад и защитный блок были чудо как хороши — Фейд-Роте не доводилось встречать лучше. Точно рассчитанный удар едва не пронзил его левую ногу.

Фейд-Рота, словно танцуя, отскочил в сторону, оставив дрот с крючком в правой руке гладиатора. Крючок глубоко вошел в плоть, теперь его было не выдернуть, не порвав сухожилий.

На галереях восхищенно выдохнули.

Этот звук воодушевил Фейд-Роту.

Теперь он знал, какие чувства испытывает его дядя, сидя бок о бок с Фенрингами, наблюдателями Императорского Двора. Он не мог вмешаться в схватку — нельзя нарушать правила при свидетелях. И происходящее на арене барон мог объяснить себе только одним — изменой.

Раб отступил назад, взял нож в зубы и вымпелом примотал дрот к руке.

— Плевать мне на твои булавки! — выкрикнул он.

Он опять глубоко присел, взял нож наизготовку, выставил вперед левый бок и слегка отклонился назад, чтобы лучше защититься своим полущитом.

Все это не укрылось от внимания галерей. Из фамильных лож раздались резкие выкрики. Люди из группы прикрытия приготовились прийти на помощь.

Фейд-Рота махнул им рукой, чтобы они отошли от спецдвери.

Я устрою им такой спектакль, которого они до сих пор не видывали, подумал он. Это вам не убийство дрессированных кроликов, когда можно развалиться в кресле и наслаждаться хорошим стилем. Я сделаю так, что вас проберет до печенок и еще наизнанку вывернет. Вы еще не успеете забыть этот день, когда я уже стану бароном. Помня о нем, вы у меня по струнке ходить будете.

Фейд-Рота медленно отступал перед крадущимся к нему словно краб гладиатором. Под ногами скрипел песок. Он слышал тяжелое дыхание раба, чувствовал запах собственного пота и разлитый в воздухе сладковатый аромат крови.

Фейд-Рота продолжал отступать, забирая вправо и держа наготове другой дрот. Раб боком приближался к нему. Фейд-Рота сделал вид, что споткнулся и услышал, как вскрикнули на галереях.

Раб снова прыгнул.

Боги, что за боец! подумал Фейд-Рота, отскакивая в сторону. Только проворство молодости спасло ему жизнь, но он успел оставить второй дрот в правой руке гладиатора.

От одобрительных возгласов на галереях поднялась настоящая буря.

Вот теперь они действительно меня приветствуют, как и предсказывал Хайват. Фейд-Рота слышал, как зрители заходятся от радости. Никого из их семьи так никогда не приветствовали. И он мрачно припомнил слова Хайвата: «Если ты восхищаешься своим врагом, он делается для тебя еще страшнее»,

Фейд-Рота быстро отбежал на середину арены, откуда всем было хорошо видно происходящее. Он достал длинный нож, пригнулся и стал поджидать раба.

Одно мгновение потребовалось гладиатору, чтобы привязать к руке второе древко, и он опять бросился в погоню за противником.

Ну-ка, пусть родственнички полюбуются! Я ведь тоже их враг: пускай они всегда представляют меня таким, каким увидят сейчас.

Он вытащил короткий нож.

— Я тебя не боюсь, харконненская свинья, — крикнул ему гладиатор. — Мертвому твои яды не страшны. Я сам могу всадить в себя нож, прежде чем твоя свора хоть пальцем ко мне прикоснется. А ты будешь дохлым валяться рядом со мной!

Фейд-Рота ухмыльнулся и показал рабу длинный нож.

— Попробуй-ка вот этого, — сказал он и тут же сделал выпад коротким ножом.

Раб отбил его руки, ловко проскочил между ними и схватил его кисть в белой перчатке, ту в которой по традиции должно быть отравленное лезвие.

— Ты подохнешь, Харконнен, — прошипел раб.

Они молча боролись. Там, где щит Фейд-Роты касался полущита гладиатора, возникало голубоватое свечение. В воздухе вокруг них запахло озоном.

— Ты подохнешь от своего яда!

Раб начал заламывать руку в белой перчатке внутрь, направляя на Фейд-Роту лезвие, которое считал отравленным.

А теперь пусть все видят, Фейд-Рота наклонил длинный нож и услышал, как он глухо ткнулся в примотанное к руке раба древко.

На мгновение его охватило отчаяние. Ему и в голову не приходило, что дроты с шипами могут помогать рабу. Но они превратились в дополнительный щит! И до чего же здоровый этот мужик! Короткое лезвие продолжало приближаться, и Фейд-Рота впервые осознал, что неотравленный клинок тоже может убить!

— Ублюдок! — прошептал Фейд-Рота.

Едва прозвучало ключевое слово, мышцы раба на мгновение послушно размякли. Этого оказалось достаточно. Фейд-Рота протиснул длинный нож в открывшееся между ними пространство. Ядовитое лезвие сверкнуло и прочертило на груди гладиатора красную линию. Яд действовал мгновенно. Раб разжал руки и качнулся назад.

Ну, дорогая моя семейка, глядите! подумал Фейд-Рота. Запомните раба, пытавшегося повернуть против меня нож, который он считал отравленным! Поломайте себе голову над тем, как на арену проник гладиатор, способный на такое. И всегда имейте в виду, что вы никогда не угадаете, в какой руке у меня яд!

Фейд-Рота молча стоял, наблюдая за медленными движениями раба. Тот впал в странное оцепенение. По его лицу можно было читать, как по книге, — там была написана смерть. Раб знал, что с ним сделали и каким образом. Отравленным оказался другой нож.

— Ты..! — простонал раб.

Фейд-Рота отошел назад, уступая место смерти. Парализующие добавки к яду еще не начали как следует действовать, но их присутствие уже угадывалось в замедленных движениях.

Раб, спотыкаясь, пошел вперед. Казалось, будто его тянули за веревочку: шаг — пауза, шаг — пауза. Каждый шаг мог стать последним. Он все еще сжимал нож, но его острие гуляло из стороны в сторону.

— Придет день… и кто-нибудь из наших… до тебя… доберется, — прохрипел он.

Его рот исказила гримаса горечи. Он присел, сложился пополам, обмяк, потом словно одеревенел, откатился от Фейд-Роты и замер, упав лицом вниз.

В полном молчании Фейд-Рота подошел к нему, поддел ногой и перевернул на спину, чтобы с галерей ясно было видно, как начнет действовать яд, перекручивая мышцы лица. Но когда гладиатор перевернулся, оказалось, что в его груди торчит нож.

Несмотря на досаду, Фейд-Рота испытал что-то вроде восхищения человеком, преодолевшим действие паралитических веществ. Вместе с восхищением пришло чувство, что в сегодняшнем бою действительно было чего опасаться!

То, что делает человека сверхчеловеком, способно внушить ужас.

Подумав об этом, Фейд-Рота вдруг услышал, какой шум поднялся в галереях и ложах. Его приветствовали с безудержным восторгом.

Фейд-Рота отвернулся и посмотрел на зрителей.

Ликовали все, кроме барона, который сидел в глубокой задумчивости, подперев подбородок ладонью, графа и его дамы — они оба пристально смотрели вниз, на него, скрывая лица под улыбчивыми масками.

Граф Фенринг повернулся к своей даме и сказал:

— Ах-х-ум-м, в молодом человеке чувствуются большие возможности. А, м-м-ах, дорогая?

— У него, ах-х, прекрасная симпатическая нервная система — хорошие реакции.

Барон посмотрел на нее, на графа и снова перевел взгляд на арену, размышляя: А ведь кто-то чуть не прикончил одного из членов моей семьи… Страх постепенно сменялся гневом. Сегодня же ночью главного надсмотрщика поджарят на медленном огне… а если граф и леди тоже приложили к этому руку…

Разговор в ложе барона представлялся Фейд-Роте немой сценой — их голоса тонули в криках и топанье ног. С галереи начали скандировать:

— Го-ло-ву! Го-ло-ву!

Барон нахмурился — ему не понравилось, с каким выражением лица Фейд-Рота посмотрел на него. С трудом подавляя гнев, он помахал рукой молодому человеку, стоявшему на арене над распростертым телом раба. Отдайте мальчику голову. Он заслужил ее уже тем, что открыл мне глаза на главного надсмотрщика.

Фейд-Рота увидел знак одобрения и подумал: Им кажется, что они оказывают мне честь. Пусть видят, что у меня на уме!

Он посмотрел на приближавшегося с ножом-пилой оруженосца и махнул ему рукой, чтобы тот шел прочь, потом еще раз, потому что оруженосец застыл в недоумении. Они думают оказать мне честь, отдав голову!

Он наклонился и скрестил руки гладиатора на груди с торчащей из нее рукояткой ножа, потом вытащил нож и вложил его в мертвую ладонь. Это заняло всего одно мгновение, потом он выпрямился и кивнул оруженосцам:

— Похоронить его так, как есть, с ножом в руках. Он это заслужил.

Наверху, в золоченой ложе, граф наклонился к уху барона и прошептал:

— Великодушный жест, истинное благородство. У вашего племянника кроме смелости есть чувство стиля.

— Он оскорбляет толпу, отказываясь от головы, — пробормотал барон.

— Ничуть, — вмешалась в разговор леди Фенринг. Она посмотрела по сторонам, оглядывая верхние ярусы.

Барон обратил внимание на совершенную линию ее шеи: такая изящная и гибкая, как у хорошенького мальчика.

— Им понравился поступок вашего племянника, — заметила она.

Когда до самых дальних рядов докатилось значение жеста Фейд-Роты, когда люди увидели, как оруженосцы уносят неповрежденное тело гладиатора, барон понял, что она правильно оценила их реакцию. Люди просто зашлись от восторга, они хлопали друг друга по спине, кричали и топали.

Барон устало заговорил:

— Я должен отдать распоряжение о начале народного гуляния. Нельзя отпускать людей домой в таком возбужденном состоянии. Я должен показать им, что разделяю их ликование.

Он дал знак охране, и стоявший над ложей слуга стал размахивать харконненским флагом: раз, два, три — сигнал к началу праздника,

Фейд-Рота пересек арену и остановился под золоченой ложей: оружие в ножнах, руки вдоль тела. Перекрывая безумство толпы, он крикнул:

— Народное гуляние, дядя?

— В твою честь, Фейд, — отозвался барон и снова приказал помахать сигнальным флагом.

Силовые барьеры вдоль арены опустились, и туда устремилась толпа молодых людей, которые наперегонки бросились к Фейд-Роте.

— Вы распорядились убрать силовое ограждение, барон? — спросил граф.

— Никто не причинит мальчику вреда, — ответил тот. — Сегодня он герой дня.

Первые молодые люди добежали до Фейд-Роты; подняли его на плечи и торжественно понесли вдоль арены.

— Сегодня вечером он может гулять по самым глухим трущобам Харко без щита и без оружия. Они поделятся с ним последней коркой хлеба.

Барон оттолкнулся от кресла и перенес тяжесть тела на поплавковые подвески.

— Я прошу извинить меня. К сожалению, возникли вопросы, требующие моего немедленного вмешательства. Охрана проводит вас в замок.

Граф привстал и поклонился:

— Разумеется, барон. Мы предполагаем остаться на праздник. Я, хм-м, никогда еще не видел харконненского гулянья,

— Да. Гулянья, — барон повернулся, и, едва он сделал шаг к выходу из ложи, охрана тут же окружила его со всех сторон.

Один из офицеров поклонился графу Фенрингу:

— Что прикажете, милорд?

— Мы, ах-х, подождем, мм-м, это столпотворение кончится.

— Да, милорд, — офицер поклонился и отступил на три шага назад.

Граф повернулся к своей даме и заговорил с ней на семейном, похожем на гудение коде:

— Ты, конечно, видела?

Она отвечала ему на том же языке:

— Мальчишка знал, что гладиатор не будет обработан наркотиком. На мгновение он испугался — это да, но не удивился.

— Все было подстроено. Настоящий спектакль.

— Без сомнения.

— Здесь не обошлось без Хайвата.

— Определенно.

— А я недавно потребовал, чтобы барон уничтожил Хайвата.

— Ты был неправ, дорогой.

— Теперь я понимаю.

— Харконненам может скоро потребоваться новый барон.

— Если Хайват добивается именно этого.

— Это еще надо проверить.

— Молодым управлять будет легче.

— Нам будет легче… после сегодняшней ночи.

— Ты полагаешь, тебе нетрудно его соблазнить, моя милая племенная лошадка?

— Нет, милый. Ты же видел, как он смотрел на меня.

— Да, и, признаюсь, теперь мне понятно, зачем нужно сохранять эту линию крови.

— Несомненно, и, кроме этого, нужно припасти для него хорошую уздечку. Я внедрю в его сознание несколько бинду-фраз, чтобы вертеть им, когда понадобится.

— И сразу же уедем — как только ты сделаешь это.

Она пожала плечами:

— Как же иначе. Я не собираюсь вынашивать ребенка в таком ужасном месте.

— Чего нам только не приходится терпеть во имя человечества!

— Твоя роль полегче моей.

— Ты знаешь, у меня есть кое-какие предрассудки, которые приходится перебарывать.

— Бедный мой возлюбленный, — улыбнулась она и потрепала его по щеке. — Ты ведь знаешь, что это единственная возможность быть уверенным в сохранении этой линии крови.

Он сухо ответил:

— Я прекрасно понимаю, что мы делаем.

— Можно не опасаться неудачи.

— Провал начинается с предчувствия неудачи, — предостерег он.

— Провала не будет. Гипно-программа в душе Фейд-Роты и его ребенок в моем животе — и мы тут же улетаем.

— Дядюшка хорош, — сказал граф. — Ты когда-нибудь встречала подобные пропорции?

— Дядюшка лют. Но и племянничек, когда подрастет, будет не хуже.

— Благодаря дяде. Знаешь, если бы мальчишка получил другое воспитание, в правилах Дома Атрейдсов, например…

— Что делать!

— Вот если бы нам удалось спасти обоих — отпрыска Атрейдсов и этого… По тому, что рассказывали о юном Поле, это достойный всяческого восхищения юноша, прекрасное сочетание благородного воспитания с хорошей выучкой, — он покачал головой. — Но что попусту сожалеть о судьбах нашей аристократии!

— В Бен-Джессерите есть пословица, — сказала леди Фенринг.

— У вас есть пословицы на все случаи жизни!

— Тебе она понравится. Слушай: «Никогда не считай человека мертвым, пока не увидишь его тело. И даже после этого ты можешь ошибаться».