…Из этого следует, что религиозная адаптация вольнаибов стала источником того, что мы сейчас называем Столпами Вселенной, и ее жрецы, квизар тафвиды, живут среди нас, преисполненные мудрости и дара пророчества. Они принесли нам с Аракиса чудесный мистический сплав красоты и глубокомыслия. Эта возвышенная музыка, основанная на древних формах, потрясает мощью вновь пробуждающейся жизни. Кто из нас слышал и не был глубоко тронут Гимном Древнего Человека?

Я шагал и шагал сквозь пустыню,

Где маячил мираж, словно призрак.

Я опасностей жаждал и славы,

К горизонтам стремясь аль-Кулаба.

На меня там охотилось время,

Громоздя глыбы дней, словно скалы.

Воробьи надо мною кружились,

Вслед за мною тащились шакалы.

Воробьи — птички легкого детства —

В моей юности были со мною.

Стайки птиц вьют во мне свои гнезда:

В моей памяти и в моем сердце…

Человек вскарабкался на вершину дюны. Он казался одинокой пылинкой в ослепительных лучах полуденного солнца. Одет он был в лохмотья — все, что осталось от разодранного плаща-джуббы, и горячие лучи обжигали чуть прикрытую лохмотьями кожу. Вместо вырванного с мясом капюшона человек соорудил из обрывков ткани нечто вроде тюрбана. Из-под него торчали лохмы песочного цвета волос — таких же, как клочковатая борода и густые брови. Под глазами — синими, без белков — и ниже, во всю щеку, темнели кровоподтеки. Усы и борода были примяты — это оставила свой след трубка влагосборника защитного костюма-влагоджари.

Посередине песчаного гребня человек замер. Руки свесились вниз, по склонам. На спине, руках и ногах запеклась кровь. К ранам прилипли лепешки желто-зеленого песка. Он медленно подтянул руки к телу, оперся на них и встал, покачиваясь. Даже теперь, когда он был в столь беспомощном состоянии, было заметно, что когда-то его движения были точными и уверенными.

— Я — Лит-Каинз, — сказал он, обращаясь к пустынному горизонту, и его голос прозвучал как грубая пародия на былую силу и уверенность. — Я — планетолог Его Величества Императора, — прошептал человек, — планетарный эколог Аракиса. Я — управляющий этой землей.

Он споткнулся и упал набок на запекшийся песок. Пальцы проскребли по склону дюны.

Я — управляющий этого песка, подумал он.

Он понимал, что почти бредит, что на самом деле ему следовало бы зарыться поглубже в песок, докопаться до относительно прохладного нижнего слоя и спрятаться там. Но он чувствовал сладковатый с гнильцой запах брожения предпряной массы — она наверняка залегала где-то под этими дюнами. Он понимал опасность лучше любого вольнаиба — если запах такой сильный, что проникает сквозь песок, значит, давление газов в кармане скалы достигло критического значения и вот-вот произойдет взрыв. Он должен убраться отсюда как можно скорее.

Его пальцы снова зашевелились и попытались проскрести по слежавшемуся песку.

Мозг пронзила мысль — ясная и отчетливая: Настоящее богатство этой планеты — ее земля. Мы должны постараться заложить основу цивилизации — земледелие.

Ему пришло в голову, что мозг, много лет приученный думать в одном направлении, не в состоянии свернуть с накатанной колеи. Харконненские солдаты бросили его здесь без воды и влагоджари, рассчитывая, что если не пустыня, так песчаный червь прикончит его. Они нашли это даже забавным — оставить планетолога на растерзание его же планете.

Убивать вольнаибов всегда было для Харконненов непростым делом, думал он. Мы не так-то легко умираем. А мне, пожалуй, скоро конец… Мне скоро конец… но я не могу перестать быть планетологом.

— Главное в экологии — уметь предвидеть последствия.

Голос заставил его вздрогнуть. Он знал, чей это голос, и знал, что его обладатель мертв. Голос принадлежал его отцу, который был здесь планетологом до него. Отец умер давным-давно, его убили в одной из пещер Гипсовой Долины.

— Ничего не скажешь, сынок, попал ты в переплет, — сказал отец. — Тебе следовало бы обдумать все последствия, прежде чем помогать сыну герцога.

Я брежу, подумал Каинз.

Казалось, что голос доносится справа. Царапая лицо о песок, Каинз повернул голову — ничего, только плавные извивы дюн, над которыми в палящих лучах солнца плясало призрачное марево.

— Чем больше жизни содержит система, тем больше в ней экологических ниш для жизни, — продолжал отец. Голос теперь раздавался слева, даже сзади.

Зачем он ходит кругами? спрашивал себя Каинз. Не хочет, чтобы я его видел?

— Жизнь улучшает возможности окружающей среды по поддержанию жизни. Жизнь делает более доступными необходимые питательные вещества. Благодаря ей из-за мощного химического взаимодействия между организмами происходит связывание энергии в системе.

Чего это он заладил одно и то же? Я знал это еще в десять лет.

Коршуны, пожиратели падали, самые хищные твари в этой пустыне, начали кружить над ним. Каинз увидел, как тень пробежала по его руке, и заставил себя вытянуть шею и приподнять голову. Птицы — неясные темные точки на серебристо-синем небе — парили высоко над ним.

— Мы любим обобщать, — говорил отец. — А общепланетарные проблемы невозможно вычертить как схему — по линеечке. Планетология — наука, в которой все нужно подгонять, согласовывать.

Что он пытается мне втолковать? ломал голову Каинз. Я что, проглядел какие-то последствия?

Его щека снова прижалась к горячему песку, и он почувствовал подмешанный к аромату предпряной массы запах раскаленной скалы. Где-то в уголке сознания сформировалась мысль: Надо мной кружат пожиратели падали, Может, кто-нибудь из моих вольнаибов заметит их и придет выяснить, в чем дело.

— Самым главным инструментом планетолога являются живые люди. Нужно насаждать среди людей основы экологической грамотности. Вот почему я и разработал совершенно новые принципы ведения экологической документации.

Он повторяет все, что говорил мне, когда я был еще маленьким. Его начало знобить, и снова из уголка сознания пришла мысль: Солнце стоит прямо над головой. У тебя нет влагоджари, и ты перегрелся. Солнце выжигает влагу из твоего тела.

Пальцы бессильно заскребли по песку.

Они не оставили мне даже влагоджари!

— Наличие влаги в воздухе замедляет испарение из человеческого тела, — прозвучал голос отца.

Почему он так настойчиво повторяет мне азбучные истины? недоумевал Каинз.

Он постарался подумать о влаге, присутствующей в воздухе, о поросших травой дюнах… об открытой воде, о длинном канале, несущем воду через пустыню, о деревьях, которые выросли по его берегам… Он никогда не видел воду под открытым небом — только на иллюстрациях в книгах. Открытая вода… ирригационные системы… Чтобы оросить один гектар земель в период интенсивного роста растений, требуется пять тысяч кубометров воды, вспомнил он.

— Нашей первоочередной задачей на Аракисе, — вещал отец, — будет создание степей. Мы начнем с самых неприхотливых трав. Когда мы задержим влагу в степях, можно будет переходить к лесам, потом — к созданию открытых водоемов. Сначала небольших — они будут располагаться в соответствии с преимущественными направлениями ветра. Мы выставим целые ряды атмосферных систем-влагоуловителей, чтобы перехватить воздушные потоки. Мы должны создать настоящий сирокко — влажный ветер, но и тогда мы не сможем обойтись без воздушных ловушек.

Как всегда, он читает мне лекции. Почему он никак не заткнется, неужели не видит, что я умираю?

— Ты умрешь, — продолжал отец, — если не сможешь отползти с газового пузыря, который сейчас формируется глубоко внизу. Он расположен как раз под тобой, и ты это знаешь. Ты прекрасно чувствуешь запах предпряной массы. И знаешь, что творилки уже начали выдавливать в нее воду.

Мысль о том, что под ним вода, сводила с ума. Он отчетливо представил себе воду — закупоренную в полости скалы кожистыми телами творилок: крохотных существ, полуживотных-полурастений. И прохладная струйка воды — прозрачной, свежей, чистой — уже начала просачиваться в…

В то, что должно превратиться в пряности!

Он вздохнул и почувствовал ноздрями сладковатую гниль. Запах стал гораздо сильнее.

Каинз подтянул к себе колени и услышал, как гортанно крикнула птица и захлопали крылья.

Это пряная пустыня, подумал он. Здесь даже днем поблизости могут быть вольнаибы. Они наверняка увидят птиц и придут.

— Постоянная смена места жительства — непременная черта животной жизни. И для кочевых народов это столь же необходимо. Кочевые пути определяются физическими потребностями в воде, пище, минеральных веществах. Мы обязаны следить за их перемещениями и подчинять их нашим требованиям.

— Старик, я прошу тебя, заткнись, — прошептал Каинз.

— Мы должны постараться проделать с Аракисом то, что никто никогда не пытался проделать с целой планетой. Мы должны использовать человека в качестве движущей силы экологического процесса, мы должны привязать формы жизни к ландшафту: здесь — растения, там — животные, а вон там — люди. Благодаря этому мы сможем преобразить круговорот воды, сможем формировать природу.

— Заткнись! — прохрипел Каинз.

— Именно изучение кочевых путей подтолкнуло нас к прослеживанию взаимосвязи между червями и пряностями.

Червь! У Каинза вновь пробудилась надежда. Творило обязательно приходит туда, где взрываются газовые пузыри. Но где мне взять крюки управления? Мне не оседлать огромное творило без крючьев…

Он почувствовал, что очередное разочарование высосало из него остаток сил. Вода так близко — всего в ста метрах под ним, червь придет — наверняка придет, но воспользоваться этим, вытащить червя на поверхность не удастся.

Каинз дернулся было вперед, но у него не хватило сил выбраться из неглубокой ямки, которую продавило в песке его тело. Он снова почувствовал горячий песок под левой щекой, но ощущение было уже неясным и смутным.

— Природа Аракиса выстраивает сама себя в соответствии с эволюцией естественных форм жизни, — не умолкал отец. — Как странно, что никого не удивило почти идеальное соотношение азота, кислорода и углекислого газа на Аракисе при полном отсутствии растительного покрова, и только очень немногие догадались связать это с пряностями. Казалось бы, энергетика планеты у всех на виду — смотри и соображай: энергообмен налицо, хоть и очень вялотекущий. В нем есть какой-то пробел. Значит, что-то должно заполнять этот пробел. Наука всегда была совокупностью понятий, кажущихся совершенно очевидными, после того как их объяснят. Я знал, что творилки существуют, еще задолго до того, как в первый раз их увидел.

— Хватит поучать меня, папа, — прошептал Каинз.

На песок, рядом с его выброшенной вперед рукой, сел коршун. Каинз увидел, как он сложил крылья, поднял голову и уставился на человека. Чтобы прикрикнуть на птицу, ему потребовалось напрячь все свои силы. Коршун отпрыгнул чуть в сторону, но глаз не отвел.

— Человек и продукты его деятельности всегда были болезненной опухолью на поверхности освоенных им планет. Естественное стремление природы — побороть болезнь, избавиться от опухоли, попытаться преобразить ее и включить в общую систему.

Коршун опустил голову, расправил крылья и снова сложил их. Его внимание привлекала теперь вытянутая вперед рука.

Каинз понял, что у него нет сил крикнуть еще раз.

— Вечные принципы беспощадного грабежа и мародерства не сработали здесь, на Аракисе. Нельзя безнаказанно хватать то, что тебе нужно, не задумываясь о будущих поколениях. Взгляды на экономику и политику определяются ресурсами планеты. Мы сформулировали наши взгляды, и наши задачи сделались очевидны.

Никогда он не мог обойтись без поучений, подумал Каинз. Поучения, поучения, бесконечные поучения.

Коршун подпрыгнул поближе к его руке, наклонил голову сначала на один бок, потом на другой, изучая лежащую перед ним плоть.

— Аракис — планета, приспособленная для одного вида растительности, — говорил отец. — Одного вида. Он является опорой правящего класса, живущего так, как жили все правящие классы до него: подминая под себя животную массу полурабов, которые довольствуются остатками с господского стола. На этих-то полурабов и на то, что им бросают хозяева, мы и должны обратить наше внимание. Это вопросы гораздо более важные, чем принято обычно считать.

— Плевать я хотел на тебя, папа, — прошептал Каинз. — Пошел вон.

И подумал: Кто-нибудь из моих вольнаибов обязательно должен быть поблизости. Не может быть, чтобы они не видели птиц надо мной. Они придут разузнать, не связано ли это с чьей-то влагой.

— Население Аракиса узнает, что мы стараемся напоить планету водой. У большинства из них, разумеется, возникнет почти мистическое представление о том, как мы сделаем это. Большинство не разбирается в тонкостях человеческих взаимоотношений. Возможно, они даже решат, что мы доставим воду с какой-то другой планеты. Пусть думают что угодно, главное — чтобы они верили в нас.

Я еще минуточку полежу, а потом встану и скажу все, что я о нем думаю. Стоит тут и поучает меня, вместо того чтоб помочь.

Птица подскочила поближе к руке. Еще две спланировали на песок и сели позади нее.

— Религия и закон должны значить для наших людей одно и то же. Любое неповиновение будет считаться грехом и наказываться как преступление против религии. Это принесет двойную выгоду — люди станут дисциплинированнее и храбрее. Мы сможем полагаться не на отдельных смельчаков, а на отвагу всего народа.

Где ты, мой народ, сейчас, когда я так нуждаюсь в тебе? подумал Каинз. Он собрал последние силы, шевельнул рукой и на несколько сантиметров придвинул ее к коршуну. Тот отпрыгнул назад к своим товарищам. Все птицы изготовились для полета.

— Мы построим наши планы в соответствии с естественным ритмом жизни. Жизнь планеты — явление очень сложное, все в нем взаимно переплетается. Первые изменения в растительном и животном мире определятся грубой физической силой, которой будем управлять мы. А когда процесс определится, нам придется расширить сферу нашего влияния, придется иметь дело со всей природой. Но помни, что нам достаточно управлять тремя процентами всего энергетического комплекса — только тремя процентами — и мы сможем создать полностью самодостаточную систему.

Почему ты не хочешь мне помочь? Каждый раз одно и то же: ты меня подводишь именно тогда, когда я больше всего нуждаюсь в тебе. Каинз хотел повернуть голову и посмотреть туда, откуда доносился голос отца, чтобы испепелить взглядом старого зануду. Но мышцы отказались повиноваться ему.

Он увидел, что настойчивая птица снова оказалась рядом с ним. Коршун осторожно приблизился к его руке, пока остальные птицы с насмешливым безразличием наблюдали за ним. Всего один шажок отделял теперь хищника от бессильно скрюченных пальцев.

Мозг Каинза озарило прозрение. Совершенно неожиданно он увидел, что Аракис может ожидать совсем иная судьба, о которой его отец и не подозревал. На него нахлынуло отчетливое понимание иных, новых возможностей.

— Нет ничего страшнее для твоего народа, чем оказаться в руках Героя, — сказал отец.

Читает мои мысли! Ладно … пусть.

Во все поселения-сичи уже посланы гонцы. Их уже не остановишь. Если сын герцога остался в живых, они найдут его и спасут, как я приказал. Женщину, его мать, они, может быть, и раскусят, но мальчишку теперь будут беречь как зеницу ока.

Коршун скакнул в последний раз и оказался у самой руки. Он наклонил маленькую головку, изучая беспомощную плоть. Вдруг он вскинулся, вытянулся в струну и пронзительно, гортанно крикнул. Потом подпрыгнул в воздух и взмыл вверх. Его товарищи последовали за ним.

Пришли! подумал Каинз. Мои вольнаибы нашли меня!

Потом он услышал, как заурчал песок.

Любой вольнаиб знал этот звук, отличал его от подземного скрежета песчаных червей, выделял в массе звуков, которые сопровождали жизнь пустыни. Где-то под ним предпряная масса уже вобрала в себя достаточное количество воды и органических веществ из крохотных телец творилок, и теперь ее неудержимый рост достиг критической стадии. Сейчас глубоко внизу формируется огромный пузырь двуокиси углерода и, раздвигая песок, поднимается вверх. В эпицентре чудовищного взрыва закипит пыль, и все, что лежит на поверхности, поменяется местами с тем, что вызревало внутри.

Над головой кружили и орали перепуганные коршуны. Они знали, что происходит. Любой житель пустыни знал.

И я тоже житель пустыни. Ты меня видишь, отец? Я — житель пустыни.

Он почувствовал, как пузырь поднимает его, лопается, как он проваливается в воронку бешено крутящейся пыли, которая затягивает его вниз, в прохладную тьму. На какое-то мгновение ощущение влажной прохлады показалось блаженным облегчением. Потом, когда его собственная планета убивала его, до Каинза вдруг дошло, что и отец, и все другие ученые ошибались — что самые главные принципы, по которым живет Вселенная, — непредсказуемость и случайность.

Даже коршуны знали об этом.