Обычному человеку не так-то просто разобраться в частной жизни Императорской Семьи, поэтому я хочу, чтобы вы представили ее, глядя как бы изнутри. У моего отца, я полагаю, был только один настоящий друг: граф Казимир Фенринг, генный евнух и один из искуснейших и смертельно опасных бойцов Империи. Однажды граф, подвижный и уродливый человечек, привел отцу новую рабыню-наложницу, и моя матушка сразу же отрядила меня шпионить — выяснить, что из этого последует. Мы все шпионили за отцом — для собственной безопасности. Разумеется, что ни одна из рабынь-наложниц, которых моему отцу дозволялось иметь по соглашению между Гильдией и Бен-Джессеритом, не была вправе родить Императорского Наследника, но тем не менее вокруг этого велись постоянные и настойчивые интриги. В искусстве избегать орудий убийства мы — моя матушка, сестры и я — стали настоящими профессионалами. Пусть мои слова покажутся кому-то ужасными, но я не уверена, что мой отец не был причастен к этим бесчисленным покушениям. Императорское Семейство не похоже на другие семьи. Итак, появилась новая рабыня-наложница: рыжеволосая, как мой отец, стройная и изящная. У нее было сложение танцовщицы, а в ее психогенную обработку, несомненно, входило искусство обольщения. Отец долго смотрел, как она, обнаженная, позировала перед ним. Наконец он сказал: «Она слишком красива. Мы прибережем ее для подарка». Вы не представляете себе, какую панику в Императорском Семействе вызвало это хладнокровное решение. В конечном счете именно утонченные и продуманные ходы были смертельно опасными для всех нас.

Поздним вечером Поль стоял возле влаготента. Расщелина, которую он выбрал для лагеря, лежала в глубокой тени. Он вглядывался в скалы, торчащие далеко в песчаных просторах, и прикидывал, стоит ли будить спавшую в палатке мать.

Сразу за их укрытием разбегались бесконечными складками дюны. Они лоснились в лучах заходящего солнца, и их тени, эти маленькие кусочки наступающей ночи, казались жирными, как сажа.

Все было ровным, плоским и гладким. Его взгляд пытался нащупать хоть что-нибудь, нарушающее эту плоскость. Но до самого горизонта он не смог отыскать ничего в жарком мареве — ни цветка, ни подрагивающей былинки, которая выдавала бы движение ветра… только дюны и эти далекие скалы под раскаленным серебряно-синим небом.

А что, если там вовсе не одна из заброшенных испытательных станций, засомневался он. Что, если там нет никаких вольнаибов, и растения, которые мы видим, появились там совершенно случайно?

Во влаготенте проснулась Джессика. Перевернулась на спину и увидела сквозь прозрачный полог Поля. Он стоял к ней спиной, и что-то в его позе напомнило ей его отца. Джессика почувствовала, что невыразимое горе вновь переполняет ее, и отвела взгляд.

Она подрегулировала влагоджари, освежилась глотком воды из кармана влагоуловителя на задней стенке тента, выскользнула наружу и потянулась, расправляя затекшие после сна мышцы.

Не оборачиваясь, Поль сказал:

— Я обнаружил, что от тишины тоже можно получать удовольствие.

Как ловко человеческий мозг умеет перенастраиваться в зависимости от того, что его окружает, подумала она и вспомнила одну из бен-джессеритских аксиом: «Под давлением обстоятельств человеческий мозг может сориентироваться в любую сторону — к плюсу или к минусу, включиться или выключиться. Его следует представлять как некий спектр возможностей, на одном конце которого — отрицательном — полная бессознательность действий, а на другом — положительном — сверхвосприятие. Направление, в котором начнет действовать мозг в чрезвычайных обстоятельствах, в значительной степени определяется подготовкой».

— Мы могли бы здесь хорошо жить, — произнес Поль.

Она попыталась увидеть пустыню его глазами, стараясь воспринимать суровые условия жизни на Аракисе как нечто несущественное и пытаясь представить себе все те возможные варианты будущего, которые просмотрел Поль. Одному все равно было бы здесь тоскливо, даже если не бояться, что кто-то стоит за твоей спиной, что кто-то на тебя охотится.

Она шагнула к Полю, подняла бинокль, подрегулировала масляные линзы и принялась рассматривать далекий скальный склон. Да, за тем камнем в самом деле растет сагуаро… и еще какие-то кактусы. Как выгоревшая подстилка, стелется невысокая, желто-зеленая от лежащей на ней тени трава.

— Я сворачиваю лагерь, — сказал Поль.

Джессика кивнула, подошла к краю расщелины, откуда вся пустыня была как на ладони, и перевела бинокль влево. Там сверкали белизной соляные отложения, окаймленные сероватым ободком грязи. Настоящее белое поле. Белизна — символ смерти. Но эта соль говорила о другом — о воде. Когда-то поверх сияющей белизны плескалась вода. Джессика опустила бинокль, поправила джуббу и прислушалась к движениям Поля.

Солнце опустилось еще ниже. По солевым отложениям потянулись тени. На горизонте буйствовали краски заката. Надвигающаяся темнота словно пробовала песок, прежде чем с размаху навалиться на него. Антрацито-черные тени все расширялись и расширялись, и наконец густая ночная тьма окутала пустыню.

Звезды!

Джессика завороженно смотрела на них. По звуку шагов она поняла, что Поль подошел и встал рядом. В безмолвной ночи звезды представлялись чем-то единственно важным, казалось, все пронизано устремленностью к ним. Тяжесть дня ослабевала. Мягкий, словно пух, ветерок коснулся ее лица.

— Скоро взойдет первая луна, — сказал Поль. — Все упаковано. Я установил било.

Может, нам суждено сгинуть в этом аду, подумала Джессика. И никто этого не узнает. Ночь заполнила темнотой впадины между дюнами и прикоснулась своим черным крылом к ее лицу, неся с собой запах корицы. Волна запахов нахлынула на нее.

— Здорово пахнет, — заметил Поль.

— Я чувствуй даже сквозь фильтр, — ответила Джессика. — Целое состояние. Только вот купишь ли на него воду? — она указала вперед. — Искусственного освещения там не видно.

— Вольнаибы наверняка спрятали свой сич в скалах, — сказал Поль.

Справа над горизонтом развернулась серебряная лента: всходила первая луна. Вот она поднялась выше, и стал виден силуэт ладошки на ее поверхности. Джессика принялась рассматривать блестевший перед ними серебристо-белый песок.

— Я установил било в самом глубоком месте расщелины. После того как я подожгу запал, у нас будет минут тридцать.

— Минут тридцать?

— Потом оно начнет… подманивать червя.

— Да, конечно. Я готова.

Он отошел назад, и она услышала, как он продвигается обратно в глубь расщелины.

Ночь — это туннель, подумала она. Дыра в завтрашний день… если только у нас будет завтра. Джессика потрясла головой. Почему я чувствую себя такой разбитой? Я, кажется, была подготовлена и для более тяжелых ситуаций!

Поль вернулся, взвалил на спину рюкзак и начал спускаться к ближней дюне, которая застывшей волной расстилалась перед ним. Там он остановился, поджидая мать. Поль слышал, как она мягко продвигается следом. Холодная дробь крупных песчинок — морзянка пустыни — звучала в такт шагам, как будто отсчитывала последние метры безопасного пути.

— Мы должны идти неритмично, — сказал Поль, вызывая в памяти воспоминания о том, как ходят люди по открытой пустыне, — настоящие воспоминания и воспоминания провидческие.

— Посмотри, как я пойду. Так ходят по песку вольнаибы.

Он шагнул на наветренный склон дюны и пошел вдоль него, припадая на одну ногу.

Джессика шагов десять наблюдала за ним, потом пошла, подражая его походке. Она уловила, в чем дело: шаги должны напоминать простое смещение песка… словно это ветер бежит по дюнам. Но мышцы сразу запротестовали против таких неестественных, ломаных движений: шагнуть… споткнуться… споткнуться… шагнуть… шагнуть… подождать… споткнуться… шагнуть…

Время застыло как студень. Казалось, поверхность скалы не думает приближаться. Она по-прежнему возвышалась вдали.

Бом! Бом! Бом! Бом! Бом!

В расщелине за спиной вдруг загудел барабан.

— Било, — прошептал Поль.

Било продолжало гудеть, и им стоило большого труда не подстраивать свой шаг под его удары.

Бом… бом… бом… бом…

Они скользили по залитой лунным светом чаше, и гулкий бой била казался причудливым сопровождением яркого театрального действа. Вверх и вниз по расплескавшимся в бесконечности дюнам: шагнуть… споткнуться… подождать… шагнуть… Через песок, дробинками выкатывающийся из-под ног: споткнуться… подождать… подождать… шагнуть…

И все это время их слух напряженно пытался уловить знакомое шипение.

Звук наконец появился и оказался таким тихим, что шорох их шагов его заглушил. Но он нарастал… нарастал и приближался откуда-то с запада.

Бом… бом… бом… бом… — гудело било.

Громкое шипение разорвало ночь позади них. Не останавливаясь, они повернули головы и совсем рядом увидели гребень червя.

— Вперед, — прошептал Поль. — Не оглядывайся.

Казалось, расщелина разорвалась от яростного скрежета. В глубокой тени оставленных ими скал раздался звук рухнувшей вниз каменной лавины.

— Вперед, — повторил Поль.

Он видел, что они достигли той невидимой черты, где обе скалы — та, что впереди, и та, что сзади, — кажутся уже одинаково далекими.

А позади них продолжал свистеть в ночи гигантский бич, пытаясь сокрушить камень.

Они шли и шли… Тупая боль в мышцах достигла такой степени, когда все уже становится безразлично, но Поль видел, что заветный склон вдалеке стал выше и круче.

Джессика шла на пределе сосредоточенности, словно в безвоздушном пространстве. Она понимала, что только напряжение воли заставляет ее двигаться дальше. Горело пересохшее нёбо, но звуки за спиной отгоняли прочь всякую надежду остановиться и отхлебнуть хоть чуть-чуть из кармана влагоуловителя.

Бом… бом… бом…

Еще один яростный натиск обрушился на далекий утес и заглушил гудение била.

Все стихло.

Стихло!

— Скорее, — прошептал Поль.

Она кивнула и тут же сообразила, что он этого не видит. Но сделанное движение подсказывало ей, что было просто необходимо потребовать от измотанных до предела мышц какого-нибудь другого естественного движения…

Спасительный горный склон вздымался уже к самым звездам, когда Поль увидел плоскую песчаную поверхность, которая тянулась вплоть до самой скалы. Он ступил на нее, споткнувшись от усталости, и невольно притопнул ногой, чтобы сохранить равновесие.

Раскатистый звук пронесся над пустыней.

Поль сделал два шага в сторону.

Бум! Бум!

— Барабанный песок! — тихо воскликнула Джессика.

Поль удержался на ногах. Бросил быстрый взгляд вокруг: на песок, на склон, до которого оставалось теперь не более двухсот метров. Позади он услышал шипение: похожее на ветер, на шелест набегающей на берег волны… на планете, где вообще нет воды.

— Бежим, — пронзительно закричала Джессика. — Бежим, Поль!

Они побежали. Барабанный песок гулко гудел под ногами. Вот он кончился, и начался мелкий гравий. Какое-то время бег казался отдыхом для мышц, ноющих от непривычной, неритмичной работы. Наконец-то они производили понятное для них действие. Наконец-то появился ритм. Но ноги проваливались в песок и скользили по гравию. Бежать становилось все тяжелее. А шипение приближающегося червя настигало их со всех сторон и нарастало, как буря.

Джессика споткнулась и упала на колени. Единственное, о чем она могла думать, это шипение червя, усталость и панический страх.

Поль потащил ее за собой. Они опять побежали, держась за руки.

Впереди торчал из песка тоненький колышек. Они пробежали мимо, увидели еще один. Колышки остались уже позади, но мозг Джессики все еще был не в состоянии что-либо воспринимать.

Вот показался еще один. Обглоданный песком и ветром, он торчал в трещине камня.

Еще один!

Скала!

Она почувствовала ступнями скалу — стало легче отталкиваться от жесткой поверхности.

Глубокая трещина открылась прямо перед ними в тени утеса. Они из последних сил рванулись туда и забились в узкую щель.

И сразу сзади смолкло шипение червя.

Джессика и Поль оглянулись, всматриваясь в пустыню.

Там, где начинались дюны, метрах в пятидесяти от края пологого каменного подножия скал, вздыбил песок серебристо-серый гребень. Вокруг потекли песчаные реки, обрушились настоящие водопады пыли. Гребень вздымался все выше и наконец преобразился в гигантскую разверстую пасть. Это была огромная черная дыра, края которой блестели в лунном свете.

Пасть резко качнулась к щели, где укрылись Джессика с Полем. Им в ноздри ударил запах корицы. На лезвиях-зубах сверкнул лунный свет.

Пасть снова качнулась взад и вперед.

Поль затаил дыхание.

Джессика сползла по стене. Она обхватила колени руками и смотрела не отрываясь.

Понадобилось максимальное напряжение всех бен-джессеритских способностей, чтобы подавить первобытный ужас, таящийся в глубинах человеческой памяти и грозящий заполнить все сознание.

Поль почувствовал странное воодушевление. Несколько мгновений назад он пересек еще один временной барьер, и перед ним открылись теперь неведомые до сих пор просторы. Впереди он ощущал сплошной мрак, ничего не говорящий его внутреннему взору. Возникало впечатление, будто он сделал еще один шаг и провалился в колодец… или попал в толщу волны, откуда ему больше не было видно будущее. В пространстве времени произошло какое-то глубинное смещение.

Но ощущение затемненного времени, вместо того чтобы испугать его, подтолкнуло все остальные чувства к сверхвосприятию. Поль обнаружил, что способен воспринимать малейшие детали в облике существа, которое возвышалось из песка и стремилось добраться до него. Пасть была около восьмидесяти метров в диаметре… лезвия-зубы с кривизной, характерной для ай-клинков, мерцали в черной глубине… дыхание, насыщенное ароматом корицы с примесью чего-то кислого…

Червь, отчетливо чернеющий в свете луны, начал крошить скалу над ними. Град мелких камешков посыпался к ним в расщелину.

Поль вдавил мать еще глубже в расщелину.

Корица!

Запах проникал всюду.

Что червь может делать с пряностями? спрашивал он себя. И вспомнил, как темнил в беседе с отцом Лит-Каинз, чтобы они не догадались о связи пряностей с песчаными червями.

Трах-тарарах-рах!

Словно раскат грома донесся издалека.

И снова: Трах-тарарах-рах!

Червь опустился на песок и замер там, только лунный свет поблескивал на клыках.

Бом! Бом! Бом! Бом!

Еще одно било, догадался Поль.

И снова справа раздался тот же звук. Червя сотрясла дрожь. Он еще глубже втянулся в песок. Только половина его пасти огромным холмом возвышалась над дюнами, словно гигантский тоннель.

Раздался скрип песка.

Чудовище уходило все глубже, отступая и разворачиваясь. Вот оно превратилось в песчаный гребень и заскользило по распадкам между дюнами.

Поль вышел из каменной щели, провожая взглядом песчаный холм, который несся на призыв нового била.

Джессика вышла следом и вслушалась в далекие удары: бом… бом… бом… бом… бом…

Звук прекратился.

Поль нащупал губами трубку влагоджари и отхлебнул восстановленной воды.

Джессика пыталась понять, что он делает, но ее мозг ничего не воспринимал от усталости и пережитого страха.

— Ты уверен, что он ушел? — прошептала она.

— Кто-то его позвал, — сказал Поль. — Вольнаибы.

Она почувствовала, что начинает приходить в себя.

— Он был такой огромный!

— Не больше того, который заглотил наш махолет.

— Почему ты решил, что это вольнаибы?

— Било — это их изобретение.

— Чего ради они будут помогать нам?

— Может, они нам и не помогали. Может, они просто подзывали червя.

— Зачем?

Ответ лежал где-то у самой границы его восприятия, но появляться отказывался. В мозгу возникло смутное представление о том, для чего используются телескопические штыри с крючком на конце — «крюки управления».

— Зачем им подзывать червя? — повторила Джессика.

Страх неровным дыханием коснулся его рассудка, и Поль заставил себя отвернуться от матери и посмотреть вверх на утес.

— Хорошо бы нам отыскать дорогу наверх, пока не наступил день, — он указал направление рукой. — Помнишь, мы пробегали мимо колышков? Вот еще такие же.

Она взглянула туда и увидела обглоданные ветром палки, которые прятались в тени узкого карниза. Карниз вился вдоль утеса и заканчивался в расщелине высоко над их головами.

— Они указывают дорогу наверх, — продолжал Поль. Он встряхнул плечами, поправляя рюкзак, подошел к карнизу и начал карабкаться вверх.

Джессика подождала секунду — отдыхая, собираясь с силами, и затем двинулась за сыном.

Они карабкались все выше, следуя вдоль колышков, пока наконец карниз не превратился в узкий каменный выступ у самого входа в темную расщелину.

Поль пригнул голову и попытался что-нибудь разглядеть в темноте. Ступнями он чувствовал, как ненадежна эта узкая опора, но из предосторожности заставил себя помедлить на карнизе. В глубине скалы ничего не было видно — сплошной мрак. Трещина уходила куда-то далеко, наверху она была открыта звездам. Поль напряженно вслушивался, но слух его улавливал только то, что ожидал услышать — шелест песчинок, жужжание насекомых, легкое топотание ночного зверька. Он осторожно опустил ногу во тьму и ощутил под привычным песком твердый камень. Медленно перенес вперед другую ногу и подал знак матери. Потом ухватил ее за свободно свисающую полу джуббы и втянул за собой.

Они посмотрели на звезды, которые словно покоились на каменной гряде по обе стороны расщелины. Поль едва различал стоящую рядом с ним мать — она казалась туманным серым силуэтом.

— Эх, зажечь бы фонарик, — прошептал он.

— Кроме глаз у нас есть и другие органы чувств, — ответила Джессика.

Поль продвинул ногу вперед, перенес на нее вес, попробовал шагнуть дальше и наткнулся на препятствие. Слегка согнув другую ногу в колене, он нащупал ступеньку и медленно поднялся на нее. Потом протянул руку назад, коснулся руки матери и слегка дернул ее за рукав — следуй за мной.

Еще ступенька.

— Я думаю, они ведут на вершину, — прошептал он.

Ступени невысокие и ровные, подумала Джессика. Без сомнения, дело человеческих рук. Она углублялась в темноту вместе с Полем, нащупывая ступеньки ногами. Скальный коридор становился все уже, и Джессика почти что касалась плечами стен. Ступеньки закончились на просторном уступе, метров двадцати длиной. С идеально ровной площадки открывался вид на плоскую долину, залитую звездным светом.

Поль спустился к краю равнины и прошептал:

— Красота-то какая!

Джессика остановилась в шаге от него и молча смотрела, в душе соглашаясь с сыном.

Несмотря на усталость, на то, что носовые фильтры, ремни и регулировки защитного костюма натирали и раздражали кожу, несмотря на жгучее желание дать измученному телу отдых, красота долины глубоко поразила ее и заставила замереть в немом восхищении.

— Как в сказке, — пробормотал Поль.

Она кивнула.

Перед ней возник растительный мир, которому не было видно конца: кусты, кактусы, пучки травы — все это трепетало в лунном свете. Склоны гор слева были темными, справа — замороженными лунным серебром.

— Похоже, здесь могут быть вольнаибы, — сказал Поль.

— Если столько растений оказались способны выжить в пустыне, здесь обязательно должны быть люди, — согласилась Джессика. Она вытащила затычку из кармана влагоуловителя и отхлебнула воды. Теплая, чуть кисловатая жидкость смочила горло. Про себя Джессика отметила, насколько это ее освежило. Она вставила затычку на место, и та скрипнула по тут же налипшим песчинкам.

Какое-то движение в долине, внизу и справа, привлекло внимание Поля. Он вгляделся в дымовые кусты, в траву на границе освещенного луной песка — там прыгали маленькие, юркие существа.

— Мыши! — воскликнул он.

Скок-скок-скок! — зверьки то прятались в тень, то снова появлялись.

Что-то беззвучно пролетело мимо них и упало в мышиную стайку. Раздался тоненький писк, хлопанье крыльев, и призрачная серая птица поднялась и полетела через равнину с маленькой темной тенью в когтях.

Такое предупреждение нам очень кстати, подумала Джессика.

Поль продолжал всматриваться вдаль. Он потянул ноздрями воздух и почувствовал, как густой бархатный запах укропа заполняет ночь. Он воспринял хищную птицу как символ самой пустыни. Благодаря ей в долине стало так невыразимо тихо, что, казалось, он слышал, как звучит, протекая сквозь высокие сагуаро и масляные кусты, голубовато-белый, молочный лунный свет. И это пение света показалось ему более прекрасным, более значительным, чем любая другая музыка во Вселенной.

— Нам следовало бы подыскать место для лагеря, — сказал Поль. — Завтра попытаемся найти вольнаибов, которые…

— Незваные пришельцы обычно жалеют, когда встречаются с вольнаибами!

Грубый мужской голос перебил Поля на полуслове и взорвал тишину. Он раздавался откуда-то сверху и справа.

— Не стоит бежать, пришельцы, — прогремел голос, когда Поль дернулся, чтобы укрыться в расщелине. — Вы только понапрасну израсходуете воду вашего тела.

Мы нужны им из-за нашей воды! догадалась Джессика. Ее мышцы сразу побороли усталость и моментально приготовились действовать. Она уточнила место, откуда шел голос, и подумала: Надо же, подошел совершенно бесшумно. Я ничего не слышала! Она сообразила, что обладатель таинственного голоса производил мало шума, подражая естественным звукам пустыни.

Поль, меньше, чем мать, приученный реагировать на опасность, пожалел, что растерялся и попытался бежать и его действия на мгновение подчинились чувству страха. Он заставил себя вспомнить уроки матери: расслабиться, на мгновение от всего отключиться, а потом, как бичом, хлестнуть все свои мышцы, заставить их слушаться любого приказа.

Тем не менее он чувствовал, что узенький обруч страха еще не вытеснен из сознания, и знал почему. Причиной было то самое слепое время, в котором он не видел будущего… Тут-то они и попались диким вольнаибам, которых интересовала только вода, скрытая в их неприкрытых щитами телах.