Мирно пообедав с Мэнди, которая, казалось, забыла свои кошмары, Роджер с особой тщательностью оделся для разговора со школьным директором Джема.

Внешность мистера Мензиса стала неожиданностью для Роджера. Он не додумался спросить у Бри, как выглядит директор школы, и ожидал увидеть человека средних лет, коренастого и властного, похожего на директора его собственной школы. Но Мензис оказался примерно одного возраста с Роджером, стройным, светлокожим мужчиной в очках и с насмешливыми глазами за ними. Однако, заметив твердую линию рта, Роджер подумал, что был прав, отговорив Бри от визита.

– Лайонел Мензис, – сказал директор, улыбаясь.

Говорил он приветливо, ответил твердым рукопожатием, и Роджер решил пересмотреть стратегию разговора.

– Роджер Маккензи.

Он отпустил руку директора и занял предложенное ему место – напротив Мензиса, по другую сторону стола.

– Отец Джема, Джеремайи.

– Да, конечно. Я так и думал, что увижу вас или вашу жену, когда Джем не явился сегодня в школу.

Мензис откинулся немного назад, сложив руки на груди.

– Прежде чем мы продолжим… могу я спросить, что именно Джем рассказал вам о случившемся?

Мнение Роджера о сидящем напротив человеке невольно улучшилось.

– Джем сказал, что учительница услышала, как он говорил кое-что другому пареньку на гэльском, после чего схватила Джема за ухо и дернула как следует. Он разозлился и обозвал ее тоже по-гэльски, за что вы его и выпороли.

Роджер бросил взгляд на ремень, висевший на стене возле шкафа – не слишком на виду, но все же так, чтобы можно было его заметить. Брови Мензиса приподнялись над очками.

– Что-то не так? – спросил Роджер, впервые задавшись вопросом, неужели Джем солгал или опустил в своем рассказе нечто более ужасное.

– Нет, именно так все и произошло, – сказал Мензис, – просто я никогда не слышал от родителей такой короткий рассказ. Обычно это получасовая прелюдия, приправленная кучей неважных мелочей, оскорблений, противоречивых мнений – это если приходят оба родителя, – и даже личные нападки. И все еще до того, как я разберусь, в чем проблема. Спасибо.

Он улыбнулся, и Роджер, совершенно непроизвольно, улыбнулся в ответ.

– Мне жаль, что пришлось сделать это, – продолжил Мензис, – мне нравится Джем. Он умный, трудолюбивый и действительно забавный.

– Да, он такой, – сказал Роджер. – Но…

– Но у меня не было выбора, правда, – решительно перебил его Мензис, – если бы никто из учеников не услышал его слова, мы могли бы обойтись простым извинением. Но… он сообщил вам, что именно он сказал?

– Нет, не в подробностях.

Роджер и не спрашивал: раза три или четыре он слышал, как Джейми Фрэзер клянет кого-то на гэльском, и это было весьма впечатляюще, а Джем обладал прекрасной памятью.

– Ну, тогда и я промолчу, если вы не слишком настаиваете… Дело в том, что пока только несколько детей из тех, что играли во дворе, поняли его слова. Но они расскажут своим друзьям – впрочем, уже рассказали, не сомневаюсь. И они знают, что я тоже это понял. Я должен поддерживать авторитет своих учителей, ведь если нет уважения к сотрудникам, все полетит к чертям… Ваша жена упоминала, что вы преподавали. Мне кажется, она говорила об Оксфорде? Впечатляет.

– Да, это было несколько лет назад, и я тогда был младшим преподавателем. Я понимаю, о чем вы говорите, но я привык добиваться порядка и уважения без угрозы физического воздействия.

По правде говоря, ему порой хотелось двинуть в нос одному-двум из его оксфордских студентов-второкурсников.

Мензис посмотрел на него с легким блеском в глазах.

– Думаю, ваш вид этому способствовал, – сказал директор, – а учитывая, что вы вдвое больше меня, я рад, что вы не склонны применять силу.

– А что, другие родители применяли? – Роджер приподнял брови.

– Ну, никто из отцов на самом деле меня еще не тронул, хотя пару раз мне угрожали. Правда, одна мамаша как-то пришла с семейным дробовиком.

Мензис кивнул на стену позади себя, и Роджер увидел на штукатурке россыпь черных оспин, частично прикрытую картой Африки.

– По крайней мере, стреляли над головой, – сказал Роджер сухо, и Мензис рассмеялся.

– Вообще-то, нет, – возразил он. – Я вежливо попросил ее положить оружие, она и положила, но недостаточно аккуратно. Нечаянно зацепила спусковой крючок и… бум! Бедную женщину очень потрясло случившееся, хотя не так, как меня.

– Вы чертовски хороши, старина. – Роджер улыбнулся в знак признания мастерства Мензиса в обращении с трудными родителями, включая и его, Роджера, но слегка наклонился вперед, показывая, что намерен сам направлять разговор.

– В любом случае, я здесь не из-за того, что вы выпороли Джема. Я пришел поговорить о причине…

Мензис перевел дух и кивнул, поставив локти на стол и сложив ладони вместе.

– Да, я вас слушаю.

– Я понимаю, что вы должны поддерживать авторитет ваших учителей. – Роджер, в свою очередь, положил руки на стол. – Но эта особа чуть не оторвала ухо моему сыну всего лишь за несколько слов – не ругательств, а просто слов! – на гэльском.

Мензис сощурил глаза, уловив акцент.

– А-а, так, значит, вы им владеете. Интересно, только вы или ваша жена тоже?

– Вы говорите так, будто мы заразны. Моя жена – американка, думаю, вы заметили.

Мензис посмотрел на Роджера восхищенным взглядом – кто бы не заметил Брианну! – но сказал только:

– Да, я заметил. Она сказала, что ее отец был шотландским горцем. Вы общаетесь дома на гэльском?

– Нет, нечасто. Джем научился от своего дедушки, – и добавил: – Он… его больше нет с нами.

Мензис кивнул.

– Понимаю, – мягко сказал он, – я тоже научился языку от своих дедушки с бабушкой по материнской линии. Сейчас они умерли. Они были родом с острова Скай.

Вопрос повис в воздухе, и Роджер ответил:

– Я родился в поселке Кайл-оф-Лохалш, но рос в Инвернессе. И в основном учился гэльскому на рыбацких лодках в проливе Минч.

«А еще в горах Северной Каролины…» – добавил он про себя.

Мензис снова кивнул, впервые глядя вниз, на свои руки, а не на Роджера.

– Ходили на рыболовном судне последние двадцать лет?

– Нет, слава богу.

Мензис коротко улыбнулся, но не поднял головы.

– Да. В наши дни нечасто услышишь гэльский. Испанский, польский, эстонский… всего понемногу, но только не гэльский. Ваша жена говорила, вы провели несколько лет в Америке, так что, возможно, не заметили, что в общественных местах на нем почти уже не говорят.

– Если честно, не обращал особого внимания… до сего момента.

Мензис снова кивнул, как бы самому себе, затем снял очки и потер след, оставшийся на переносице. Взгляд бледно-голубых глаз показался неожиданно беззащитным без очков.

– Этот спад происходит уже много лет и стал гораздо заметнее за последнее десятилетие. Поскольку Шотландское высокогорье вдруг вошло в состав Великобритании – ну, или так считает остальная часть Великобритании, – и приобрело новый статус, которым раньше не обладало, то сохранение самостоятельного языка стало рассматриваться как нечто не только старомодное, но и откровенно вредное. Нельзя сказать, что существует… официальный запрет, но употребление гэльского в школах очень… не приветствуется. Имейте в виду… – он поднял руку, опережая возражение Роджера, – ничего не было бы, если бы родители протестовали, но они совсем не против. Большинство из них стремятся, чтобы их дети стали частью современного мира, владели английским языком, нашли хорошую работу и уехали отсюда. Здесь не так уж много рабочих мест, разве что в Северном море…

– Родители…

– Если они выучились гэльскому у своих предков, то сами намеренно не передают его детям. А если они им не владеют, то, конечно же, не прилагают никаких усилий, чтобы выучить. Этот язык расценивается как невежество и отсталость, да и, чего греха таить, как явный признак низшего класса.

– Варварства, точнее, – сказал Роджер жестко. – Грубая речь варваров?

Мензис узнал пренебрежительное определение, которое дал в восемнадцатом веке языку своих гостеприимных хозяев знаменитый лексикограф Сэмюэль Джонсон после путешествия по Шотландии и Гебридам, и быстрая, печальная улыбка вновь осветила его лицо.

– Точно. Существует множество предубеждений, в основном негласных, против…

– Тьюхтчеров?

«Тьюхтчеры» – так презрительно назвали жители низменных районов Шотландии обитателей высокогорья, говорящих на гэльском, это означало «деревенщина» или «нищее отребье».

– О, ну тогда вы в курсе.

– Немного.

Он правда был в курсе, ведь даже совсем недавно, в шестидесятые годы, носители гэльского были объектом насмешек и некоторого пренебрежения, но сейчас… Роджер откашлялся.

– Несмотря на это, мистер Мензис, – он сделал упор на слово «мистер», – я категорически возражаю против того, чтобы учитель ругал моего сына за использование гэльского языка и тем более наказывал физически.

– Я разделяю ваше беспокойство, мистер Маккензи. – Директор посмотрел на него таким взглядом, как будто и вправду был согласен с мнением Роджера. – Я сказал пару слов мисс Гленденнинг и думаю, подобное больше не повторится.

Роджер пристально посмотрел в глаза директору, желая многое ему высказать, но понял, что Мензис не несет вины за большую часть возникших проблем.

– Если такое повторится, – сказал Роджер ровным голосом, – я вернусь не с ружьем, а с шерифом. И с фотокорреспондентом из газеты, чтобы заснять, как мисс Гленденнинг уводят в наручниках.

Мензис моргнул и снова надел очки.

– Вы уверены, что не пришлете сюда вашу жену с семейным дробовиком? – спросил он с сожалением, и Роджер невольно рассмеялся. – Тогда все в порядке.

Мензис отодвинул свой стул и встал.

– Я провожу вас. Мне нужно запереть дверь. Мы увидим Джема в понедельник, не так ли?

– Он будет здесь. В наручниках или без.

Мензис засмеялся.

– Что ж, ему не стоит беспокоиться о том, как его примут. Поскольку говорящие на гэльском дети уже сообщили своим друзьям, что именно он сказал, да еще, не пикнув, вытерпел порку, то, думаю, весь класс теперь считает его Робин Гудом или Билли Джеком.

– О боже.