В Васильсурске она получит извещение о ранении Вити и кинется на розыски. Ее берет с собой Пастухов, возвращающийся в Москву. Затем он едет в Тулу, за вещами; она —в Саратов (Витя — в глазной клинике)...

Ее путь — как записано: сквозь русские бураны. Тема русской матери.

1954

12 января. Вчера, после двух городских дней, привез несколько связок книг и до позднего часа расставлял по полкам разные собрания. На Стриндберге остановился, стал читать, и — такая туча воспоминаний о молодости, о Hanny и свиданиях с ней, о надеждах в духе «Der Sohn einer Magd» [«Сын служанки» (нем.) — прим. ред.] или «Inferno» [«Ад» (нем.) — прим. ред.] etc. — яростного искателя, мучителя и романтика Августа! Уже один переплет этих ярко-желтых книг, и эти серии жанров, эти заголовки — с одного взгляда опрокидывают в прошлое, когда все было не переварено, ново, малопонятно, все влекло неведомо куда и охватывало мечтой.

Что за необъяснимый и беспощадный феномен — время!..

Привез Ибсена, Гауптмана, Шиллера — все на немецком, из моих спутников, давно переселенных в задние ряды городских шкапов. Сейчас они выступили, в своих мундирах, на передний ряд, стали «во фрунт» и требуют меня к объяснению: где я был и пропадал все эти годы?

15 января. Вчера ходил смотреть «Необыкновенный концерт» у Образцова. Года два-три назад спектакль назывался «Обыкновенный концерт». Что посмел сказать таким названием постановщик? Что подобные «концерты» типичны? Избави боже, разве может быть типичным достойное осмеяния? Вот если представление назовется «необыкновенным», тогда — пожалуйста: над нетипичным смейтесь, сколько душе угодно!.. Но все равно: как бы спектакль ни назывался, он остается жгучим по злобе, смешным до упада. Чертовски талантливо! И я уже не помню, когда так полно забывал себя и растворялся в чувстве зрителя.

24 января. Отвечал на письма. Ване написал некоторые банальные утешения на его бесконечно грустное послание из Ленинграда.

Получил очень большой, серьезный отзыв на собрание сочинений от читателя-инженера из Днепропетровска (путеец, коммунист), обо всех романах. Он отвергает «Братья», «Санаторий» и справедливо уничтожает «Похищение». Почти в восторге от «Городов», «Первых радостей» и почтительно принимает «Необыкновенное лето». Редкий читательский отзыв по основательности, желанию понять все беспристрастно и по выражению законченно современного взгляда на литературу. От писателя нынешний образованный, вдумчивый и достаточно чуткий читатель требует непременной поучительности сочинений, примера жизни. Это было бы слишком неново, если бы такой читатель не признал за литературой права давать примеры, не достойные подражания. Так этот инженер высказался за правомерность выбора в качестве центрального героя — Андрея Старцова. Оказывается, писатель имеет право показать — «каким не должен быть человек»! Это неслыханный прогресс по сравнению с тем, что так называемый передовой читатель требовал от литературы в 20-х и 30-х годах, когда главным упреком мне выставляли мое неумение (или нежелание) выбрать героя, т. е. поставить на центральное место героя, достойного одобрения и подражания. Порождалось столь наивное требование тем, что понятие литературного героя смешивалось с героизмом в жизненной борьбе, в быту, в истории. Сейчас приходит как будто пора, когда читатель начинает понимать черту, разделяющую героя романа и героя действительности.

Ответил этому читателю с удовольствием.

20 марта. — дача. <…> Писание само по себе, т. е. все эти дневнички, записочки впрок, эпизодики, статейки, заметки и нотабене — все это не имеет и не может иметь смысла, потому что это только средства служить смыслу, как кисти и краски служат, чтобы изображать мысль на полотне. Копить, оттачивать, раскладывать по ящикам, развешивать на стенах инструменты и в том видеть какой-нибудь смысл — значит утратить рассудок. Незачем заниматься писанием, если нет большой цели в жизни. Думать, что ведение дневников, записочек, корреспонденции, прошений о вспомоществовании соратникам по профессии — что такое пачкание бумаги может составить когда-нибудь цель человеческой жизни — значит не понимать ничего в человеке. Если же то, что считаешь главным в своем труде, не идет, не движется с места — значит оно лишено цели. Тут лечение одно: найти, отыскать, восстановить цель.

Так обстоит с работой, которую считаю главной: в ней недостает влекущей, большой, понятой цели. Над этим надо думать и думать. Не утешать себя записочками, нотабенами к фабуле, но искать зерна, способного напитать душу.

13 апреля. Дача. У Мусоргского есть такое выражение: «Все почти сочинено, надо писать и писать».

Сколько я уже живу с таким же чувством!

Сейчас, поздно вечером, читаю о Бетховене (Альшванга), встречаю отрывок «Весенней» сонаты, оп. 24, и — так разительно увидал себя в Zittau, в 1915-м, когда опять купил скрипку и взялся снова заниматься, на Schillerstrasse. Мотив ее потом, вплоть до последних лет, всплывает в душе и несет с собой воздух томительных молодых ожиданий и боли. <…>

Всегда считаю самым сильным в себе зрительные ассоциации, но музыка в отдельные миги превосходит их и обнимает собой больше, чем зрение. Какая жалость, что она оставлена, и так мало унес я ее с собой из той волшебной поры, когда был немного музыкантом...

4 мая. Проснулся рано, смотрел на сад, и — удивительная сцена! — опять вернулась пара скворцов, самка засела в скворешник, а какая-то пичуга, успевшая в ее отсутствие облюбовать помещение и поселиться в нем, отчаянно рвалась в скворешник через леток, билась изо всех сил, но скворчиха не пускала ее, обороняя гнездо. Тут вдруг из леса примчался самец, пичуга, в ужасе, ринулась вниз и умчалась, а он повертел головой во все стороны, как истый хозяин, и юркнул в леток. Наверно, старуха рассказала ему, какие страхи перенесла, он ответил ей — «держись крепче», выскочил через леток и без раздумья полетел в лес, уверенный в себе и в том, что его дело правое и скворцы всегда победят — был бы только скворешник!

6 мая. Писал и как будто начал двигаться. Вечером Нине с Александром прочитал первые три подглавки и услышал от Нины больше того, что хотелось услышать. Биографические вставки в характеристиках героев принимаются очень хорошо. Я боялся, что они затягивают рассказ и скучны. Между тем к ним придется прибегать (в разных видах и приемах), чтобы не было пустот в 20-летии, отделяющем 2-й роман от 3-го: должны быть даны истории жизней. Тут труден лаконизм, — я стараюсь сжимать, а материал ширится изнутри. Понравилось и то, что даю сразу «много жизни» — по масштабу, т. е. и исторически, и общественно, и по пространству, и по «интимности» личного, семейного. Много, но оказывается — очень сжато, хотя мне казалось, наоборот, растянуто.

Мне просто неодолимо требуется делиться написанным с благожелательным слушателем. Я угадываю — как он относится к прочитанному, каков его взгляд — наружный или внутренний, какими побуждениями вызван отзыв — желанием ободрить бедного автора, или волнением, удовольствием, испытанными во время слушания. Дора была моим первым слушателем больше 30-ти лет, она меня не могла обмануть, даже когда хотела. Но Нина была бы, кажется, вовсе не способна притворствовать, разве если я уже совсем впаду в маразм.

В этот раз она даже поплакала. Может быть, не потому, что я написал хорошо, а только растроганная моим доверием к ней, как к первому судье, или же чувствуя, как я нуждаюсь в опоре и поддержке. И, значит, из великодушия. Однако искренность ее для меня несомненна. Я очень доволен и рад, что почитал ей.

17 мая. На «Днях Турбиных» в театре Станиславского с Ольгой. Хороший спектакль, решенный, впрочем, подчеркнуто оптимистично по сравнению со знаменитой постановкой художественников и текстом автора. Молодежь просто талантлива.

У Булгакова, несмотря на его чувство сцены, налицо основные недостатки всей нашей драматургии в лучших ее образцах: иллюстративность в ущерб действия. Таковы картины петлюровцев, у Скоропадского. При этом в первой — груз натурализма, во второй — шарж. Реализм остается за сценами в семье Турбиных, и здесь, собственно, вся драма, т. е. пьеса живет драматургически в сюжете семейном на фоне событий, понятных без иллюстрации эпохи. Трагедия Турбиных гораздо шире рисует время, чем оно нарисовано в иллюстрациях, которые должны его нарисовать (петлюровцы + Скоропадский)... Однако талант берет свое, пьеса снова живет, народ смотрит ее, как настоящий театр.

19 мая. Москва. Поутру на дачу прибыл посланный из Президиума Верховного Совета с извещением, что я включен в делегацию Верховного Совета, отправляющуюся в Киев на юбилейную сессию Верховного Совета Украины.

22 мая. Киев, второй день. <…>

Вчера утром ко мне в купе — стук, чем дальше, тем сильней, потом крик в коридоре — молодые голоса: «Откройте, возьмите только цветы! Приехать на Украину и — спать!..» Нельзя было не отпереть дверь, — барабанный треск кулаков, — и минуту спустя все купе засыпано и завалено охапками сирени. Это был Конотоп... В Михайловском, ночью, меня пощадили спутники, не разбудили, и я потом узнал, что девочка-пионерка расплакалась горькими слезами: ей было поручено передать мне цветы, и она не могла выполнить поручения! Бедняга, — это было самое горькое из моих впечатлений за эти дни, и если б я мог как-нибудь загладить свою невольную вину!..

Поразительно, как все здесь цветет, — я еще полон впечатлениями своего сада, где только что распустились береза и черемуха, а тут в полном расцвете каштаны, ирисы, тюльпаны, нарциссы, и такая пышность, такое обилие...

23 мая. Киев, ночь, не знаю, сколько времени — уронил вчера часы, они остановились. Наверно, третий час.

Очень много думал.

Очень много понял. Необыкновенно счастлив. Вдруг почувствовал свою полную свободу. Это — как дар.

Счастлив и свободен настолько, что вдруг не понимаю — почему мог считать себя несчастливым? Как хорошо!

Календарь:

удивляюсь, что вчера позабыл записать одно — именно то, что хотел записать. В день отъезда из Москвы прочитал в газете, что назначен (или — может быть — избран?..) председателем Всесоюзного Комитета по чествованию А. П. Чехова. Удивительно, что хотел записать это и не записал, забыл... а записал о весне, о том, что больше всего поразило, — о цветущем городе, о цветах.

Сейчас все вдруг связалось в целое, в зависимость, в цепь, и я уразумел простую вещь, которую видел всегда, но не доводил до сознания.

Надо быть скромным, еще более и еще глубже скромным, чем я стремился до сего дня быть. В этом — настоящее завоевание и действительная свобода.

Ничего худого для моей работы, для меня, как художника, не может быть. Уже не может.

Это и есть главное. Никто и ничто не в силах помешать мне в моем деле. Страхи, боязнь за себя — от непонимания силы человеческой скромности. Место человека дается ему не тем, что он за него цепляется, а только тем, что ему не могут его не дать.

Сколько я вдруг увидел биографий, сделанных за человека людьми, и как несчастны эти биографии!..

25 мая. Вчера поутру во время завтрака пришел Бажан <…> После завтрака отправились в Софию и осмотрели весь храм в подробностях. Реставраторы уже сняли леса с центральной части, и великолепие главного нефа изумляет, как только входишь. Мозаики горят золотом и красками чудесной глубины. Это Богоматерь алтаря — прежде всего, затем Спаситель купола и архангелы (краски их хитонов кроваво-коричневая у правого, голубая у левого). Несмотря на разнообразие тонов — все слито в мягкой и стройной гамме. Фрески главного купола — апостолы — расчищены превосходно, так что мозаики и фрески вместе взятые составляют живописное единство.

Что еще больше заставляет поражаться — это гармония архитектуры. Она абсолютно симметрична, но кажется, что здание фантастично разнообразно. Богатство перспектив внутри храма таково, что малейший поворот взгляда открывает новые формы, и линии контуров сплетаются удивительно музыкально. Малые нефы приделов связаны с большим совершенными пропорциями, и смотреть на эти связи доставляет физическое наслаждение. Каждая часть достойна описания, — туристского посещения здесь слишком мало. Мне не хотелось уходить, например, из арочного коридора — прохода на хорах, он так рассчитан, что представляется колоссальным, а сами арки низкие и ширина хода совсем невелика.

На лестницах, ведущих на хоры, довольно ясные сохранившиеся фрески на светские мотивы — скоморохи, охотники, борцы, актеры и зрители в «театре» (искусствоведы почему-то назвали фреску «ипподромом», хотя на ней ни одной приметы или намека на ипподром нет).

Бажан хорошо изучил Софию и был настоящим гидом.

Монументальный саркофаг Ярослава нигде, конечно, не произвел бы такого действия на воображение, как в этих стенах Софии. И нигде, как здесь, нельзя коснуться к наиболее верному по своей подлинности вещественному и духовному памятнику нашей истории. Я второй раз осматривал его, и на этот раз он сильнее «вместился» в душу, чем прежде.

Вчера же осматривал галерею Шевченки — около сотни его акварелей, гравюр, карандашных рисунков и все работы маслом, какие удалось до сего дня собрать.

В Шевченке поэт и художник настолько слиты, что его творческий процесс проходил, очевидно, параллельно. Он иногда сначала рисовал, а затем писал стихи по теме и мотивам рисунка. Иногда же писал сначала, а потом делал рисунки по мотивам стихотворения. Рисовальщик он был первоклассный и вдохновенный. В поэзии его, однако, гений Украины выразился с большей мощью. Но зато рисунки полнее рассказывают нам историю его личности, его трагедию и его место в судьбах поколения. Изобразительное его искусство спасло и удержало его дух на той высоте, которая создала ему славу. Он мог остаться великим революционером, потому что был художником. Если бы не искусство — бог знает, что с ним произошло бы в ссылке...

27 мая. Снова на даче. <…>

Сегодня встретил третью весну нынешнего года: все утро ходил по саду, — он зацвел без меня и сейчас вот-вот начнет отцветать. Не угадать, какова будет завязь, но на боровинке вообще ни цветочка, а на прочих — немного. Вишня обильнее, чем прошлый год, особенно — молодая, сливы не лучше, нежели всегда. Краски нынче яркие, может быть потому, что чересчур долго не приходила весна, а затем все ринулось наверстывать упущенное. Надо бы завести сравнительную запись раскрытия почек, зацветания и пр. по годам. Да лень-матушка.