Выпускная группа разбирала не совсем обычное дело. Девушки краснели и отворачивались, ребята старались не смотреть друг другу в глаза, и даже Клавдия Ивановна держалась нерешительно.

На последнем уроке Липу стало тошнить, она ушла в общежитие. Кто-то сказал, у Липы будет ребенок, об этом подруги догадывались и раньше.

Клавдия Ивановна, запинаясь, проговорила, что надо решить три вопроса: кто виноват в том, что произошло, как помочь Липе и как группа относится к этому «событию»?

Группа ответила молчанием. Все пожимали плечами, и никто не решался сказать слово.

— Будем обсуждать или нет? — нахмурилась учительница.

Опять молчание, опять глаза парней и девушек смотрят в пол, окна, потолок.

— Может, не стоит? — осторожно посоветовал Светлаков, старательно протирая платочком пенсне. — От нашего обсуждения не убудет, не прибудет. Шишкина себя потеряла… А мы чего? В нашу компетенцию не входит…

— Компетенция!.. Потеряла! Ты сам себя не потеряй!!. — оборвала Рая. — Чистоплюй, боится замараться. Ну, и катись отсюда!..

— А что, Липа героический поступок совершила? Тогда чего мы не глядим друг на друга? — раздался металлический голос Чуплая.

Глубокие глаза парня глядели строго, Сережа вспомнил, как Чуплай выступал обвинителем на суде. Вот он и сейчас, как прокурор.

Ропот возмущения пробежал по классу.

— Если Светлакову с Чуплаем не нравится, пусть уйдет! — сердито ответила Элина.

— Пусть уходят!

— Без зазнаек обойдемся! — подхватили девушки.

Но осадить Чуплая было не просто, и он не собирался уходить.

— Будем разбирать обоих, — жестко сказал он. — Виновника искать нечего, пусть Новоселов выйдет и признается.

Женька с безразличным видом сидел на задней парте и читал газету. «Меня, мол, не касается!» От слов Чуплая он вздрогнул, украдкой глянул на товарищей и хотел улыбнуться, но не смог и снова уставился в газету.

— Слышите, Новоселов? — повторила Клавдия Ивановна.

Плечи Женьки передернулись.

— А что я?..

— Считаете вы себя виноватым в том, что произошло с Липой?

Новоселов опять равнодушно передернул плечами.

— Пусть выйдет!

— Нечего в прятки играть! — зашумела группа.

Тогда Женька, как вор, которого уже поймали, неторопливо вылез из-за парты и вразвалку прошел вперед. Может быть, шагая от парты до стола, он додумал, как ему держаться и, повернувшись, поглядел на всех сердито.

— Как Шишкина запуталась, так пусть и распутывается, А меня нечего приплетать. Фактов у вас нет, доказательств!..

— Бессовестный!

— И не стыдно!

— Да он просто подлец!

Парень явно просчитался. Гул гнева не дал ему договорить.

Сереже было противно смотреть на Новоселова. Ночь, сосны, заплаканная Липа. Неужели можно стать таким гаденьким?

— Слушай ты, Евгений Захарович! — приподнялся Чуплай. — А ведь не отвертишься. Подаст Липа на алименты — мы все в свидетели пойдем. А Липа не подаст — группа это сделает. Понятно?

По имени-отчеству Новоселова, наверно, назвали впервые. Растерянные глаза опустились.

— Подавайте… Я зарплату не получаю…

— Ого-го-го!

— У батьки мошна тугая!

— В кассе у лавочника хватит! — расплескался разноголосый смех.

Женька обиженно покосился и выбросил последний козырь.

— Моего отца голоса лишили, знаться с ним не хочу… Скоро прочитаете в газете. — И торопливо прошел на место.

Группа недоуменно переглянулась, Горошек посмотрела на него брезгливо.

— Я не знаю… Можно ли это, отказываться от родителей? Я бы от своего отца не отказалась… А Новоселову по-моему, совсем незачем. Чем он лучше отца? Мы были с Зориным в деревне. Там его отец народ обманывал, здесь сын обманывает, Так о чем писать в газету?

— Лавочнику не уступит!

— Еще похлеще обжулит!

— В суд!..

В класс словно залетела стая крикливых грачей, Клавдия Ивановна закрыла ладонями розовые уши. Но что это? Поднялась Клава Горинова! Эта молчунья будет говорить?

— А п… п… пусть Новоселов зар-р-регистрируется с Липой! — заикаясь больше чем всегда, с трудом выговорила она.

Вот это никому в голову не пришло. Ребята глядели на Клаву недоверчиво, а Рая с явным презрением.

— Надо еще Липу спросить, согласится ли она с ним регистрироваться. Я бы с Новоселовым сор в одну кучу не стала заметать!..

Клавдия Ивановна давно пыталась заговорить, но это ей не удавалось. Сейчас группу было так же трудно остановить, как полчаса назад заставить разговориться. Наконец стало потише. Учительница грустными глазами обвела класс. Она считает ребят и девушек взрослыми и только поэтому решилась на такой разговор. Конечно, заставить Новоселова признаться группа не может. Пусть он сам думает, как поступить, но не забывает, что школа в стороне не останется.

— Теперь отвечу Чуплаю. Липа, по-моему, не меньше виновата, а даже больше. Правильно Чуплай сказал, нам стыдно смотреть в глаза друг другу. Мы тоже виноваты, что не предостерегли Липу, и больше всех — я…

Дверь осторожно открыл Назар Назарович.

— Новое происшествие!.. — неодобрительно покачал он бритой головой. — Что? Уже разобрали? Хорошо, вмешиваться не буду. Распустили мы их с вами, Клавдия Ивановна.

Сережа понял, «мы с вами» сказано для учеников, а «распустили» целиком относилось к учительнице.

Но возражать никто не стал. Скворечня постоял, покачал головой и сказал, что Новоселова Евгения просит к себе Евграф Васильевич.

— Вы разрешите, Клавдия Ивановна? К Новоселову отец приехал, в канцелярии дожидается.

О чем говорил Бородин с лавочником, ребята не знали. Будто бы Захар Минаевич дал Женьке оплеуху, просил Евграфа Васильевича не исключать сына и обещал «уладить дело миром».

Вечером заседал школьный совет, но на этот раз ученических представителей не пригласили и даже секретаря ячейки. Чуплай, улыбаясь, говорил ребятам:

— Нас голоса лишили. Одни преподаватели чепе разбирают. Скворечня, поди, Клавдию Ивановну клюет. Ну, да мы ее в обиду не дадим.

— Мама у Липы — портниха, — рассказывала Клава. — Козу держит, огород сажает. В прошлом году я ходила к Липе. Домик у них до окошек в землю врос, самый плохой дом в селе.

А дня через два явилась в городок Липина мама. Низенькая, тонкая, она очень походила на Липу. Только лицо было не розовое, как у дочери, а желтое, со множеством морщинок. Она плакала и приговаривала, что «лучше руки на себя наложить, чем такому случиться». Потом как-то сразу успокоилась.

— Одежонки у Липочки нет. Ни шубки, ни пальтишечка. Платья ей из старья переделываю, да и переделывать не из чего.

Девушки утешали портниху, а Сереже казалось странным, как она может сейчас говорить о платьях.

Липа стала безучастной ко всему, не понимала, о чем ее спрашивали и, молча, собирала вещи.

Провожать ее высыпало все общежитие. Мирон с Аксенком крепко привязали к салазкам подушку, чемодан и потрепанный портфельчик. Липа взглянула последний раз на крыльцо и заплакала.

— Не тужи, Липа!

— Пиши, как и что!

— Не думай учиться бросать! Слышишь? — неслось наперебой.

— Хватит! Не похороны! — прикрикнула Рая и потянула санки за веревку. А за ней двинулись провожающие.

Женька одиноко стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу и покуривал папиросу.

— Какой же ты подлец! — разозлился Сережа. — И попрощаться не подошел!..

Вдруг произошло нечто непонятное. Женька бросил окурок и побежал догонять Липу. Он выхватил из рук Раи веревку от санок, та удивленно отстранилась. Толпа ребят и девушек стала редеть, а когда санки доехали до леса, возле них осталось трое: Женька и Липа с матерью.

— Видать, испугался гимназист! — подмигнул Аксенок. — Крепко мы на него даванули. Порядок!..

Задорный скворец, выпятив взъерошенную грудь, орал весеннюю чепуху. Наверно, он радовался, что прилетел домой, нашел хорошее дупло, а может, просто был доволен погожим днем и синим небом. Сережа долго следил за ним глазами, потом, щелкая языком, передразнил.

— Прилетел, говоришь? Здравствуй! А мы скоро разлетаемся.

Да, скоро, через три месяца. Ему вдруг стало безмерно жаль Абанер, друзей, преподавателей. Жалко всех, даже Аксенка и Раечку-таратаечку. Здесь он вырос, вступил в комсомол, узнал столько нового. Абанер как огонек в пути. И тотчас сложились строчки новых стихов. Он прочитает их на выпуске.

Была ранняя дружная весна. Еще совсем недавно стояли крепкие морозы, март повеял теплом, а сегодня на улице стало как летом. Снег на поляне растаял, только в тени лип и елочек лежали потемневшие рыхлые кучи. Ярко светило солнце в безоблачной синеве, пахло сыростью и прелью, галдели крикливые грачи.

Сережа так близко подошел к скворцу, что неугомонный певец заметил и вспорхнул, а юноша с сожалением проводил его глазами.

Возле общежития стояла поломанная кровать с кривыми ногами. Ее вынесли, когда уехала Липа. Взглянув на кровать, Сережа тотчас увидел заплаканное Липино лицо.

Больше о Липе на собраниях не говорили. Новоселов ненадолго притих, но скоро повеселел и, кажется, не замечал, что ребята и преподаватели сторонятся его. «Обойдется, мол, забудется».

Но о Липе не забыли. По последнему санному пути прибыла комиссия. Говорили, нарочно «по делу Липы», будто в уезд поступили всякие сигналы о школьном городке и даже о выпускной группе, и кое-кому придется солоно.

Седая женщина в дымчатых очках с птичьим носом казалась зловещей, усатый украинец мало разговаривал, но был чуть добрее. Они ходили на уроки, а после занятий Назар Назарович водил их в общежитие, библиотеку, на электростанцию. Но что нашла комиссия, никто не знал.

— Зо-о-рин! Сергей-ей! — донеслось издалека. Из-за угла общежития показался запыхавшийся Валька.

— Пойдем скорее! Чуплай с Герасимом велели. Я чуть не весь городок избегал. Понимаешь, срочно!..

Не успел Сережа спросить, куда и зачем идти, Валька схватил его за рукав и потянул к лесу. И только по дороге не очень толково объяснил, что Чуплай со Светлаковым были в канцелярии, вернулись злющие и послали Вальку собирать комсомольцев группы.

— А зачем, не сказали. Возле электростанции собираются.

— Возле электростанции?!.

— Ну да, чтобы никто не знал. Насчет Липы чего-то.

Они бежали, проваливаясь в снег, а в одном месте Валька увяз до пояса.

На бугре возле электростанции не было ни души. Сережа с Валькой раздвинули кудрявые ветви можжевельника и увидели Элину, Клаву, Аксенка, всего человек десять. Они сидели на бревнах друг против друга, тихо разговаривая.

— А ну, быстро! Чего долго так? — хмурясь, сказал Чуплай и переставил костыли, чтобы дать место пришедшим. — Все, что ли? Рассказывай, Герасим, у тебя язык лучше подвешен.

Пожалуй, Валька не преувеличивал. Лицо Светлакова было тоже хмурое. Он подозрительно поглядел кругом и заговорил сдержанно:

— Вот, ребята, дело какое… Нехорошее дело. Вызывает нас сегодня Матусевич, тот, что в комиссии. Встретил ничего, за руку поздоровался, а потом, как обухом по голове. «Как, говорит, староста и секретарь ячейки, до такой жизни дошли? Ученики распутничают, комсомольцы к монашке в келью ходят, политического ссыльного аплодисментами встречают. И это школа имени Третьего, Коммунистического Интернационала?..» Яшка глазами — зырк-зырк! А меня в жар бросило. Этак вежливо говорим, Лойко аплодисментами не встречаем, а преподает он хорошо. Фиму насильно в монашки отдали. Девочки к Фиме ходят, а не к старухе. Распутник у нас один, мы его на чистую воду вывели. А потом Чуплай не удержался и этому Матусевичу брякнул: «Вас послали разбираться, так разбирайтесь по-настоящему!» А он ничего, засмеялся и подал тетрадку: «Почитайте, что о городке написано. Если половина правда, и то вашу вторую ступень надо разогнать».

Стали мы читать, а там настоящая буза. Дисциплина развалена, ученики преподавателями командуют, Клавдия Ивановна… Как это? Запанибрата.

— Какая пакость написала? — подскочил Аксенок.

— Возмущаться потом будете, — остановил Чуплай. — Досказывай, Герасим.

Тот глотнул воздуха, словно нечем было дышать.

— Чего в жалобе нет! И разложение, и притупление, и расхлябанность. Как Зорин с Новоселовым дрался и как Вальку пихта стукнула. Знаете, кто жалобу подал?.. — Светлаков оглянулся и почти шепотом сказал: — Скворечня…

— Назар Назарович?

— Ну, подлец!

— Вот сволочь!.. — загалдели комсомольцы.

Чуплай застучал костылем по бревну.

— Дайте досказать! Черти вы этакие!.. — И, махнув рукой, принялся рассказывать сам. — Ну, мы тоже не смолчали. Заготовку дров Скворечня провалил? Провалил. «Дайте, говорим, Скворечне орден за то, что он не очень мешал работать, ну и за эту кляузу заодно». Думали, Матусевич рассердится, а он улыбается и все расспрашивает. Часа два нас держал. «Чем, говорит, вы можете все это подтвердить?» — «А хотите, всех комсомольцев приведем?» — «Нет, говорит, не надо. Кое-что ясно, и все-таки придется здесь серьезную операцию делать».

— Какую операцию?

— Бородина снимать?

— Лойко? Клавдию Ивановну?

Чуплай подобрал костыли, строго спросил:

— Что будем делать, братва?

— Пойдем к Матусевичу! — сказал Сережа.

— Так ведь не велел.

— Не пойдете — я один пойду!.. — раскраснелся Зорин. — Что мы, предатели?..

— Правильно! — подхватила Элина. — Из-за нашей группы началось.

Все дружно поднялись. Светлаков с Чуплаем тоже согласились, но строго предупредили, пока об этом никому не рассказывать.

А немного погодя «конспираторы» всем составом явились в канцелярию. Их встретил Назар Назарович и вежливо осведомился, по какому вопросу «пожаловала делегация и чем он может служить».

Он сидел за столом уверенный, спокойный и что-то чересчур добрый.

— Нам вас не надо, Матусевича надо, — не удержался Сережа.

Скворечня склонил набок бритую голову и с любопытством разглядывал ребят.

— Вон как!.. Значит, все митингуете? Какую-нибудь резолюцию принесли? — Доброта на лице пропала, брови над переносицей сошлись, и он прибавил язвительно: — Вот что, юное племя. Через два месяца выпуск, вам к зачетам готовиться надо, а не ходить этаким табуном по городку. Комиссия уехала. Вместе с Евграфом Васильевичем. Все. Можете идти.