Дальше лежали книжки. Огромный, не легче гантелей, и такой же чёрный «Географический атлас мира». Ольга открыла его – не обложка, а настоящая дверь. Медленно перелистывала большие страницы: «Африка», «Южная Америка», «Сибирь», «Остров Сахалин».
Густо-синими жилами по картам ползли реки. А вокруг жёлтой и зелёной земли разлеглась необъятная синь. Это были моря и океаны. Ольга невольно глянула в окно – там была такая же синь, как на карте. И ей тоже захотелось куда-нибудь побежать – побежать в путешествие!..
Из кабинета послышался сухой меленький кашель Бориса Платоныча. Ольга вздрогнула, словно бы он застал её за каким-то недозволенным делом. Быстро закрыла «Атлас», быстро вынула остальные книжки. «История морского пиратства»… Пираты, пираты… Это такие разбойники были, что ли?.. Под пиратами лежали «Морские рассказы» и ещё книги три-четыре – все про одно и то же.
Дальше уже ничего почти не оставалось. Складной нож. Пакет полиэтиленовый. Ольга даже сперва не поняла, что в нём. Раскрыла – сухари! Вынула один. Это была горбушка батона за тринадцать копеек. Ольга отломала кусочек от острого сухарного края, положила в рот.
Вот и всё. На самом дне была толстая тетрадка в синей обложке. Написано чёрным шариком: «Дневник», ниже нарисованы две сабли крест-накрест. Ольга задержалась на секундочку, но всё-таки открыла. Тетрадка была пустая. Только на первой страничке стояло сегодняшнее число.
Из той комнаты опять послышался сухонький мелкий кашель. «Ох, сляжет… – тревожно подумала Ольга. – Что тогда делать?»
Опять началась школа. После болезни всегда чувствуешь себя новичком. Что-то незаметное для глаза, но заметное для сердца твоего изменилось в классе. Всё видится ярче и чётче. На уроках сидишь, особенно на арифметике: ого, куда ускакать успели! А ты сама всё ещё топчешься на старых задачках и на старых примерах. Поэтому сидишь теперь не шелохнувшись – скорей бы разобраться что к чему, скорей бы снова стать вместе со всеми. Вместе со всеми хорошо, как-то душе теплее!..
Первый день пролетел весь в школьных заботах. А на второй…
Вдруг во время большой переменки этаж хлынул к стеклянным дверям у лестничной площадки. Что, чего – никто толком не знал. И оттого было ещё интереснее и тревожней. Все неслись по коридору, будто с крутой горы. Уже образовалась толкучка и давка.
– А чего, чего такое? – теребила всех Ольга. Никто не отвечал ей. И вдруг:
– Смотри! Смотри!
Ольга приподнялась на мысочки и из-за чьего-то уха успела схватить одним глазком марш лестницы и милиционера, который не спеша спускался по ступенькам. Тут же по толпе, сгрудившейся у дверей, будто волна прошла. Ольгу оттолкнули, оттеснили, и она опять видела лишь суконную спину какого-то мальчишки.
Но зато все вдруг заговорили! И хоть это были отрывки, хоть слова наскакивали друг на друга и метались, как растревоженные муравьи, всё же Ольга поняла, в чём дело.
Говорили про Огонькова! Про Огонькова!.. Милиционер приходил разобраться. Все кричали: «Из дому убежал!» Ага, ясно! Значит, Борис Платоныч всё-таки позвонил в милицию. Значит, понял, что Огоньков убежал всерьёз, а не просто, чтобы попугать. Да и что пугать старика ботаники? Чем он плох? Чем мешал Генке? Да ничем!
С этими очень не радостными мыслями Ольга шла после уроков в огоньковский дом. Долго переминалась у дверей с ноги на ногу – не открывали. Уже собралась позвонить ещё раз, но тут дверь отворилась… Ольга вздрогнула, отступили на шаг – перед нею стоял милиционер!..
– А-а… Б-борис Платоныч?..
– Заходи, – сказал милиционер коротко. – Да не бойся. Хозяин захворал малость. Лежит. Поняла? Я и открыл.
Старик ботаники лежал на своей резной деревянной кровати. Но не как больной, а просто будто не вставал ещё после ночи. А почему ей так показалось, потому что не было перед кроватью обычного столика (или табуретки хотя б), где всегда больным кладут лекарства, ставят стаканы с питьём, где в тарелке красуются яблоко и лимон с апельсином…
Старик ботаники лежал в пустой-пустой квартире, и некому было даже воды ему принести! Ольге стыдно стало… За вчера! Только о себе об одной заботилась…
А Борис Платоныч увидел такое её лицо и, наверное, всё понял. Тотчас головой покачал и произнёс тихо:
– Нет, нет, что ты! Я уже поправляюсь…
Но так слабо дребезжал его голос и так неулыбчиво было лицо, что сердце у неё сжалось ещё больнее. Даже страшно стало. «А Генка-то, Генка-то! – быстро подумала она. – Эх, Огоньков!..»
Старик ботаники посмотрел на милиционера, который стоял в дверях, будто часовой, посмотрел на Ольгу. Попросил:
– Пожалуйста, девочка, подожди там… в его комнате. Только не уходи!.. – Имени Огонькова он опять не произносил.
Ольга пошла в Генкину комнату. Здесь ничего и изменилось с тех пор, как она ушла. Даже свитер всё ещё сох на батарее. Ольга сложила его аккуратно, перевесила на спинку стула… Сквозь неплотно прикрытые двери она – хоть и не старалась совсем – легко слышала, о чём говорят старик ботаники и милиционер.
– Всё-таки это совершенно непостижимо! – резко говорил милиционер. – Вы меня, конечно, извините, профессор, но потерять двое суток!.. Подумайте, где мы его теперь искать будем? За двое суток можно весь земной шар объехать!..
– Да, вы правы, – ответил старик ботаники, – И конечно, логически ваши доводы…
Дальше он стал говорить много непонятных слов, вроде этих «логических доводов». Прежде Ольга ни разу от него такого не слыхала. Она подумала: «Вот сейчас хоть в сто ушей подслушивай, а всё равно без толку!»
В общем-целом, она поняла, конечно: старик ботаники не хотел Огонькова с милицией разыскивать. Говорил, что это для них обоих обидно, «недостойно наших отношений» – так он сказал.
– Нет, профессор! – строго выговаривал милиционер. – Я всё-таки решительно отказываюсь вас понимать!.. Мальчик пропал – вы должны были заявить. Это же самая обычная вещь. И более того – ваш гражданский долг!..
Борис Платоныч промолчал. Вообще они, наверное, целую минуту не говорили друг другу ни слова. Наконец милиционер не выдержал:
– Ну хорошо! Вы хотя бы представляете, в какие края он мог податься?
От старика ботаники опять ни звука.
– Нет, просто удивительно! – воскликнул милиционер. – Ну как, скажите на милость, мы сможем его отыскать? Вы разводите руками, школа тоже…
Они ещё поговорили так некоторое время. Причём милиционер всё заметнее и заметнее поругивал старика ботаники… Всё же как это странно выходило. Он ведь такой хороший, Борис Платоныч, чуть ли не самый добрый на свете. А сколько он лет прожил! Ого-го! Он столько прожил, что даже настоящим стариком успел стать – седым, морщинистым, больным. Но всё равно каждый ругает его, кому только не лень. Словно Борис Платоныч какой-нибудь им мальчишка, какой-нибудь Генка Огоньков!..
Ольга вдруг без разрешения вошла в стариковскую комнату и громко сказала – чуть ли не крикнула:
– А вам уже пора лекарство пить!..
Борис Платоныч глянул на неё медленно и удивлённо, а милиционер наоборот – резко обернулся, хотел сказать что-то, даже рот раскрыл и… не проронил ни звука. Словно бы у него внутри крутились разные колесики, но за главный зубец не задевали. Милиционер будто вдруг забуксовал на своей гладкой и строгой речи…
Но стоять посреди комнаты с открытым ртом, да ещё милиционеру со звёздочками на погонах, конечно же, неловко! И милиционер начал вдруг кашлять. Вышло, что вроде бы не Ольга его сбила, а он сам закашлялся – и всё. Но вообще-то и Ольга, и старик ботаники, и сам милиционер знали, как было дело.
А милиционер между тем вынул из кармана белый чистенький платок, вытер губы и сказал:
– Словом, мы поняли друг друга. А что касается поисков, то, конечно, я приложу все усилия… – После этого он очень быстро ушёл.
Ольга и старик ботаники остались вдвоём. Молчали. Всё-таки взрослые должны первые что-то говорить. Но старик ботаники, видно, не знал этого правила. Ольга сказала:
– Может быть, я чайник пока поставлю?
Она сказала «пока», словно бы у неё были ещё важные дела и разговоры со стариком ботаники, которые она откладывает на потом, а сейчас вот, «пока», чайку согреет. На самом-то деле ничего такого не было. Просто она неловко себя чувствовала перед Борисом Платонычем и совершенно не знала, о чём с ним говорить.
Поставила чай. Заглянула потом в холодильник: заросший холодом кусок мяса, кусок сыру, весь скрюченный, половинка творожного сырка – такая засохшая и в такой засохшей бумажке, будто здесь с позапрошлого года лежит… Да ел ли что-нибудь Борис Платоныч эти двое суток?!
Ольга побежала в комнату. Старик ботаники лежал, совсем её не слыша, уставя окостенелый взгляд в стену напротив себя.
– Вы покушать не хотите? – спросила Ольга тихо. – Я быстренько: в магазин – и обратно… Борис Платоныч!
– Спасибо, девочка, – ответил старик ботаники, а сам неотрывно продолжал глядеть в свою стену, словно там телевизор стоял!..
Ольга оделась, опять вошла в комнату:
– Ну, я пойду?
– Ступай, ступай…
Про деньги он, конечно, совсем не помнил. Разве до того ему было!.. Ольга стояла в дверях – что ей оставалось делать? Наконец старик ботаники отклеил глаза от своего невидимого телевизора, повернулся к Ольге, вопросительно на неё посмотрел.
– А-а!.. В шкафу, в пиджаке моём…
Ольга, ни слова не говоря, подошла к шкафу, открыла скрипучую зеркальную дверцу. Пахнуло на неё старинным нафталиновым запахом, знакомым по старой квартире, а теперь почти забытым. Она сразу нашла чёрный пиджак старика ботаники и в первом же попавшемся кармане кошелёк. Сунула его в карман – в тот же, где авоська лежала, – и выскочила на улицу…
И только уже в магазине заглянула в кошелёк. Прямо на виду, в первом отделении, лежала бумажка пятидесятирублёвая!.. И больше ни копейки… Ольга так и замерла. Невольно с опаской огляделась кругом: вдруг кто выхватит! Таких денег ей, конечно, никто никогда в руки не давал. Пожалуй, Ольга их никогда и не видела толком… Она медленно подошла к кассе:
– Батон и половину чёрного, сто пятьдесят российского сыру, сто колбасы… – с замеревшим сердцем протянула бумажку.
– За сыр-колбасу не выбиваю! – заученно и немного сердито сказала кассирша. А про деньги ни слова! Будто каждую минуту приходят к ней второклассницы с такими деньжищами в руках.
И кругом тоже никто ничего не замечал. Все были заняты своим, своим… Вот вроде бы все вместе, в одном магазине, но никто словно не видел друг друга. И Ольгу никто не видел с её опасной пятидесятирублёвой бумажкой.
Она даже рассердилась на магазинных этих тёток. Только и следят, чтоб ты раньше их в очередь не влезла. А там – хоть что!..
Она вышла на улицу. Сумка тянула руку – это приятное чувство. Всем хозяйкам приятное… На душе стало получше, не так сердито. Может, и зря ругала она тех женщин. Разве бы лучше было, если б они обступили её и начали выспрашивать, откуда такие деньги?
В общем, на них злиться не за что! Вот на таких, как Огоньков, как все прочие бывшие друзья Бориса Платоныча, на этих стоит!
За целую-то жизнь сколько людей с ним перезнакомилось. Если уж у неё, простой второклассницы, знакомых не меньше, чем человек пятьдесят, то у старика их должно быть целые сотни или даже тысячи.
Но вот случилась беда – и нету никого из них. Только Ольга здесь случайно присоседилась… Значит, что же выходит? Лежи себе один, старик ботаники! Хочешь – помирай, хочешь – выздоравливай, хочешь – как хочешь!
И ещё то обидно, что в ней именно, в Ольге, старик ботаники как раз не очень-то и нуждается. Она – хоть изо всей силы старайся! – оставалась для него почти Галинкой – младшей какой-то куклой. А ведь это было совсем неправильно!..
Старик ботаники выпил два стакана чаю (уж чай-то Ольга умела заваривать!), съел бутерброд – называется «сложный»: масло, сыр и сверху колбаса. Это мама так её научила делать. Очень вкусно получается! Ольга вообще-то два таких сделала. Но старик ботаники только один одолел. Потом сказал:
– Ой, девочка! Ну ты меня покормила чудесно!.. Я знаешь что? Я и вздремну, пожалуй! Только ты… Тебя мама не ждёт?
Ольга головой мотнула: не ждёт, не ждёт!
– Я тогда тебя очень попрошу: ты не уходи пока… Ну, словом, некоторое время… Не более, конечно, получаса!.. – Он был смущён.
– Я не уйду никуда, – твёрдо сказала Ольга, чтоб он поверил и знал, что не останется здесь один – в пустоте и сумерках большой квартиры.
– Ну вот и спасибо тебе… А что ж ты пока? Чем займёшься?
– А я – уроки! – вдруг счастливо придумала Ольга. – У меня портфель-то с собой!
Она съела стариковский бутерброд и ещё парочку, потом действительно села за уроки. Но прежде пошла глянуть на старика ботаники. Он лежал лицом к стене… И так неподвижно он лежал!.. Ольга пригляделась, пригляделась со страхом – одеяло еле-еле приподымалось. Значит, дышит. Значит, просто спит.
Ольга пошла в комнату Огонькова, раскрыла арифметику. С арифметики она почти всегда начинала – с любимого… Но одна мысль сидела у неё в голове и не давала задачкам решаться. Как же будет здесь старик ботаники? Ведь когда-никогда, а ей придётся уйти. Скоро и мама домой вернётся, станет нервничать. И наверно, уже нервничает: звонила, а Ольги нет! Подумает: только что с постели, после болезни и вот куда-то пропала…
Нет, конечно, ей придётся уйти, тут и говорить нечего!.. Ольга сидела за удобным огоньковским столом, кусала губу, крутила на палец кончик косы, совсем забыв про арифметику. А старик ботаники спал себе, спал и надеялся на неё, как на взрослую… Честно говоря, ей хотелось поплакать как следует от гордости и грусти, которые разрывали её сердце. Всё-таки Борис Платоныч думал про неё как про взрослую! Маленьким детям не говорят: «Останься, пожалуйста, пока, хоть на полчасика!»
Вдруг у Ольги в голове как будто молния промчалась. Она вскочила – чуть стул с ног не сбила. Стул зашатался, затопотал по полу своими копытами. Ольга тут же опомнилась: «Тише, тише!» На цыпочках побежала в прихожую – к телефону. Молчаливый это был телефон. Звонок, наверное, весь паутиной зарос. Ведь за целый день – пока она здесь – никто не позвонил!