– Все ясно, – сказал Баранников, бросив быстрый взгляд на опущенные занавески. – Не подавитесь, Ольга Ивановна. И… не мойте окон в дождь, – добавил он, уже выходя и покосившись на Анну Григорьевну.

Окна соседней, тридцать четвертой квартиры выходили на улицу. Ее обитателям – студенческой семье Капраловых, полгода назад ставших счастливыми родителями двойни, – тоже изрядно досталось от Сидоровой. Всякий раз, когда к студентам приходили гости, в милиции раздавался анонимный звонок, и некто извещал дежурного, что в наркопритоне по адресу Успенский переулок, дом двенадцать, квартира тридцать четыре началась очередная оргия. Правда, с рождением близнецов звонки как-то прекратились – вероятно, молодым родителям стало не до гостей.

Баранников прижался ухом к двери. Не считая смутного ровного гула, в квартире стояла тишина. Глеб Палыч нажал на кнопку, подождал и нажал посильнее. За дверью послышались торопливые женские шаги и детское хныканье.

– Зачем же так трезвонить? – прошипела, открывая, Маша Капралова. – Они еще полчаса должны были спать! Из-за вас я достирать не успела.

Тут хныканье переросло в могучий хоровой рев, и молодая мамочка умчалась к разоравшимся чадам, неопределенно махнув участковому рукой. Глеб Палыч предпочел истолковать жест как приглашение и вошел. Наскоро оглядев прихожую, пощупал зачем-то колесо сдвоенной коляски, заглянул в ванную, где в таз с пеленками и распашонками низвергалась струя кипятка, крикнул в сторону комнаты: "Я позже зайду. Извините!" – и вернулся на лестничную площадку.

"Чеченский террорист" Иса Гуссейнов уже три года не жил в квартире номер тридцать три. Смылся в солнечный Азербайджан, оставив на произвол судьбы жену, Туманову Софью Алексеевну, и дочь жены от первого брака. Как подозревал Баранников, разрыв произошел при активном участии СС, натравливавшей на Гуссейнова не только милицию и ФСБ, но и налоговую полицию. Зато с тех пор как злосчастный азербайджанец отбыл на родину, кляузы на жителей тридцать третьей квартиры прекратились. Видно, против Софьи и Ксюши Тумановых старуха ничего не имела. Тем не менее Баранников позвонил и к ним.

Отдаленный, едва различимый девичий голос приблизился, и Глеб Палыч начал различать слова.

"…Сусанна совсем спятила. Три с лишним страницы на один день! Можно подумать, у нас других уроков нет… Ну да, этот жуткий текст на двести семнадцатой странице. Погоди минутку, я гляну, кто там пришел".

Щелкнул замок, и дверь приоткрылась на длину цепочки.

– Ой, здрассьте, Глеб Палыч! Тань, я попозже перезвоню.

Цепочка звякнула и дверь гостеприимно распахнулась.

– Опять по анонимным делам, Глеб Палыч? – лукаво спросила нимфетка, соблазнительно обтянутая леггинсами. – Или воспитательную беседу пришли провести?

– Нет, Ксюша, я по другому вопросу, – сказал Баранников, оглядывая прихожую, где на полу сушился раскрытый цветастый зонтик, блестели влажные следы тряпки, а на вешалке висела ярко-красная куртка с намокшим рукавом. – Ты из школы давно пришла?

– Недавно. А что?

– Когда шла, не обратила внимания на окна Октябрины Егоровны?

– Пф-ф! Вот еще! На что она мне сдалась?

– А чем ты занималась, когда пришла?

– Да ничем. Переоделась, суп разогрела, села обедать, а тут Танька Петухова позвонила. Про домашнее задание спросить.

– И долго вы болтали?

– Минут пятнадцать всего. Ну, может, двадцать. Это ведь законом не запрещено?

– Нет пока. Хотя проект в Думе уже рассматривают, – пошутил Баранников, производя в уме быструю оценку. "Допустим, минуту я плелся наверх, с новобрачной разговаривал от силы три… Минуты четыре таращился на тело и говорил с Игорем. Еще по две минуты на каждую из трех квартир… Всего четырнадцать минут. Ладно, пусть будет пятнадцать. Пятнадцать минут назад старуха Сидорова была еще жива…" – Ксюш, можно у тебя трубочку попросить?

Девочка с готовностью протянула участковому трубку, но, когда он нажал на кнопку, вдруг нахмурилась и дернула рукой. Однако на его вопросительный взгляд ответила успокаивающим жестом: все в порядке, говорите, мол.

– Здравствуйте. Можно попросить к телефону Татьяну Петухову?

– Это я.

– Старший участковый Баранников беспокоит. Вы не могли бы назвать время, когда позвонили Ксении Тумановой?

– Ой. А что с Ксюшей?

– С ней все хорошо, она просто свидетель и потом вам все расскажет. Припомните, пожалуйста, время – это важно.

– По-моему, в пятнадцать минут четвертого. Да, точно, в три пятнадцать. У нас уроки кончаются в два пятнадцать, и я, помню, еще подумала, что за час Ксюша уж точно добралась до дома.

Глеб Палыч взглянул на часы. Пятнадцать тридцать шесть.

– Спасибо, вы мне очень помогли. – Он нажал на отбой и вернул трубку Ксении. – И тебе спасибо. Ты пока не выходи во двор, хорошо? Октябрина Егоровна выпала из окна. Жуткое зрелище.

На площадке четвертого этажа Баранников вдруг остановился. Похоже, его личность претерпевает профессиональную деформацию. Случай совершенно прозрачный. Бабка восьмидесяти с лишним лет взгромоздилась на подоконник, чтобы помыть окно, потеряла равновесие и упала. Сама, без посторонней помощи. Никто просто не мог эту "помощь" ей оказать.

Посторонние люди, равно как и жильцы нижних этажей, не просочились бы мимо участкового незамеченными.

Анна Григорьевна кормила строптивую свекровь – это сомнений не вызывает. Когда Глеб Палыч вошел в комнату, там еще витал запах супа.

Маша Капралова в принципе могла отлучиться на пять минут от спящих близнецов, но откуда ей было знать, что СС возится с окном? Коляска и обувь в коридоре совершенно сухие, но не мытые. Значит, если Маша и выходила на улицу, то до дождя, а дождь идет уже минут сорок пять.

Ксюша Туманова все время, пока Баранов находился в доме, болтала по телефону. Да и зачем ей убивать старуху? Вряд ли она так переживает из-за отчима, удравшего три года назад.

"Нельзя быть таким подозрительным, Палыч. Подумаешь, руки у тебя чесались ее прикончить! Это еще ничего не значит. И самые мерзкие личности иногда гибнут случайно, без постороннего вмешательства".

И все же, и все же… Почему ноги дальше не идут? Через двадцать минут участковый Баранников должен начать прием населения. Так почему он топчется на лестнице как привязанный? Что не дает ему покоя? Может, он подозревает, что злоумышленник все еще прячется в квартире убитой? А что, в этом есть смысл. Действительно, лучше дождаться здесь приезда оперативной бригады, чтобы проверить и исключить такую возможность. Но есть что-то еще. Какая-то мелочь, деталька, которая стоит не на своем месте в этой мозаике. Какая же?.. Ага, кажется, вот оно… Нет, ерунда… Мало ли, почему она не сказала. Постеснялась, не придала значения. Ты ведь и не спрашивал, Баранников. Да, но если у кого-то и была возможность, то только у нее… Брось, Палыч! Брось, даже если ты прав. Неужели тебе хочется сломать людям жизнь из-за старухи, которую ты и сам мог бы прибить? Прекрати копать немедленно, пока ты ничего не знаешь наверняка и совесть твоя чиста.

Но Баранников уже поднимался по ступеням. Нет, он должен знать. И ей полезно знать, что он знает. Если она решит, что обвела всех вокруг пальца, у нее может развиться мания величия в самой отвратительной и страшной форме. В форме внутреннего права на убийство. Палыч не станет ломать ей жизнь, но пускай она знает, что разоблачена. Пусть помучится сомнениями. Может быть, тогда ей в другой раз не захочется решать свои проблемы таким радикальным методом.

– Забыли что-нибудь, Глеб Палыч?

Лукавая мордашка в щели исчезла, брякнула цепочка, дверь открылась. Баранников шагнул в прихожую и закрыл дверь изнутри.

– Да, Ксюша. Скажи, пожалуйста, Октябрина Егоровна отдавала вам с мамой на хранение запасной ключ?

Губы девочки продолжали улыбаться, но глаза тревожно метнулись в сторону пустого крючка на вешалке.

– Э… отдавала. Вы хотите в ее квартиру зайти, да? Подождите минутку, я поищу!

– Это не к спеху, девочка. Ты мне лучше расскажи, за что ее из окна вытолкнула.

– Я?! – Ксюша театрально округлила глаза. – Да вы что?!

– Послушай меня, девочка. У тебя день рождения в следующем месяце, правильно? Так вот, пока тебе четырнадцать не стукнет, уголовной ответственности ты не несешь. Так что разоблачать тебя мне нет резона. Мне по-человечески интересно, чем она тебе так досадила. Обещаю: никто, кроме меня, о твоей причастности к этой смерти не узнает. По крайней мере, до тех пор, пока из окна не вывалится еще одна старуха. А я, как ты поняла, и так уже знаю.

– Как вы догадались? – спросила Ксюша, глядя на него исподлобья.

– Видишь ли, обычно такие старухи очень заботятся о своем здоровье. Я ни одного исключения из этого правила не встречал. И потому уверен: если бы у Сидоровой были малейшие проблемы с давлением, сосудами или вестибулярным аппаратом, мыть окна она не полезла бы. Тем более что ее никто не уличал в излишнем пристрастии к чистоте. У нее была другая мания.

– Хорошо, вы заподозрили, что кто-то помог ей упасть. Но почему я?

– Ну, во-первых, я точно знаю, что этого не делал никто с нижних этажей. Входя в парадное, я видел Октябрину Егоровну в окне. Поднимаясь на четвертый этаж, никаких звуков в подъезде не слышал, а со слухом у меня все в порядке. Потом стоял на площадке четвертого этажа, разговаривал с девочкой из двадцать девятой. И только в эти три минуты убийца мог войти в квартиру к Сидоровой и выпихнуть ее из окна. Потому что в этот отрезок времени внизу работала дрель, и я не услышал бы ни шагов, ни щелчка замка. А когда я спустился, старуха уже лежала на тротуаре.

– Значит, ее укокошил кто-то с пятого этажа. Но почему я?

– Мокрый зонтик и рукав куртки. Дождь начался всего за полчаса до моего прихода. А Сидорова, по свидетельству охранника со стоянки, занялась окном, когда уже лило. Ни Капралова, ни Малахова не могли знать, чем занимается СС, поскольку под дождь не выходили. Я видел их обувь и полы в прихожей.

– Малаховой и не нужно было выходить на улицу. Она могла заметить старуху в свое окно.

– Могла. Но не заметила, поскольку в это время кормила свекровь в комнате с задернутыми занавесками.

– Как будто нельзя…

– Но это не главное, Ксюша. Чтобы провернуть эту операцию, убийце нужен был ключ. Кому старуха Сидорова могла доверить ключ от своей квартиры? Уж никак не Малаховой, которая при виде Октябрины Егоровны хваталась за сердце. И не Капраловым, которым попортила немало крови…

– А нам, значит, мало?

– Вам – вернее, твоей маме – тоже досталось, но, так сказать, рикошетом. Главным объектом травли был твой отчим, которого Сидорова по мере сил выживала из дома. После его отъезда жильцы тридцать третьей квартиры в ее анонимках не фигурируют. Оно и понятно: испугалась старуха. Смерть близка, а вокруг ни одной родной души. Если что, воды подать некому. Помрет или удар хватит – никто и не узнает. Должна была Октябрина Егоровна задобрить кого-то из соседей, чтобы было кому за ней приглядеть. Но не Малаховых же с Капраловыми!

И последняя деталь. Когда я нажал на твоем телефоне на кнопку, которая вызывает последний набранный номер, ты напряглась, даже чуть трубку у меня не выхватила. Я нажал на повтор, не сообразив, что не ты звонила подруге, а она тебе и, стало быть, последний номер может быть каким угодно. Если бы не твоя реакция, я, скорее всего, и не задумался бы, почему в памяти твоего телефона последним записался номер Тани Петуховой, хотя звонила она. А если и задумался бы, то не придал бы этому значения. Ну, звонила ты ей вечером или утром – почему бы и нет, если вы подруги? Но твой испуг навел меня на размышления. А что, если, поговорив немного с Таней, ты пообещала через минутку ей перезвонить, сказав, допустим, что тебе нужно в туалет? Много ли времени требуется, чтобы дойти до соседкиной двери, повернуть ключ в замке, пройти на кухню, толкнуть туговатую на ухо старуху в спину, запереть дверь и подтянуть с той стороны ключ – например, пинцетом? При желании вполне можно уложиться в минуту или две. И вот тут все у меня сложилось. Кроме мотива. Так за что ты ее?

Ксюша прикусила губу и завела глаза к потолку. Соврет, понял Баранников. И тут дверь квартиры дернулась от сквозняка, а мгновение спустя хлопнула нижняя, подъездная. Парадное сразу наполнилось звуками.

– Знаете что, Глеб Палыч? Не стану я вам ни в чем сознаваться. Сами догадайтесь, раз вы такой умный.

Баранников кивнул, развернулся и молча вышел из квартиры. По лестнице топали башмаки поднимающихся коллег.

Ксюша аккуратно закрыла за участковым дверь, накинула цепочку и перевела дух. "Уф, пронесло! Кажется, старая сволочь не успела заложить нас с Олежкой, и мама ничего не узнает. Да, но зачем тогда ГэБэ приходил в двадцать девятую?.."

Так Баранников никогда и не узнал, что один раз в жизни старуха Сидорова написала чистую правду.

2009