Старший участковый уполномоченный Глеб Палыч Баранников брезгливо разглядывал лежавшую на столе анонимку. Эпистола, выполненная ровными, не иначе как по линеечке, печатными буквами, доводила до сведения начальника отделения милиции майора Маныкина, что мужчина, проживающий по адресу Успенский переулок, 12, кв. 29, растлил школьницу и сожительствует с нею. Подписан пикантный документ был простенько и со вкусом: "Бдительные граждане".
Яркое весеннее солнце нырнуло в невесть откуда взявшуюся тучу, и в комнате стремительно помрачнело – как и на душе у Баранникова. Всего четверть часа назад Глеб Палыч вернулся с обхода территории в прекрасном настроении и, кажется, даже что-то насвистывал себе под нос. День выдался погожим, запланированные на утро дела закончены, до вечернего приема еще больше часа. Можно спокойно посидеть в опорном пункте и попить чайку… Ага, как же! Стоило Баранникову включить чайник и распаковать любовно приготовленные для такой оказии бутерброды, как в опорный пункт впорхнула сержант Лидочка, она же секретарша Маныкина, шмякнула на стол проклятую бумажонку и со словами: "Это по вашу душу, Палыч, Маныкин велел срочно разобраться. Нашли себе курьера!" – упорхнула обратно в отделение.
Одного взгляда на писульку Баранникову хватило, чтобы напрочь лишиться аппетита. Проклятые анонимки сидели у него в печенках. Сколько доносов, выписанных этими аккуратными буковками, ему пришлось проверять? Глеб Палыч давно сбился со счета. Скольких людей он обидел, расстроил, унизил оскорбительными вопросами, спровоцированными неугомонным анонимщиком? И ладно бы хоть в одной кляузе содержалось хоть полсловечка правды. Так нет ведь – все ложь! А скомкать бумажонку и выкинуть в корзину для мусора нельзя: однажды Баранников так и сделал и получил от начальства по мозгам. "Сигналы от населения – наша главная опора в борьбе с преступностью, капитан! – разорялся Маныкин. – Сегодня ты его проигнорируешь, а завтра у тебя под носом дом взорвется. Или серийный маньяк пол-участка передушит. Как ты потом оправдываться будешь перед убитыми горем родственниками и своей совестью?"
И как Глеб Палыч ни доказывал майору, что конкретно вот эти анонимки – никакой не сигнал, а плод буйного воображения одинокой злобной старухи, – выговор ему все равно влепили, а впредь наказали бдеть по полной программе.
Баранников тоскливо посмотрел на вскипевший чайник, потом на окно, за которым уже падали первые капли дождя, вздохнул, надел плащ, вытащил из-за шкафа запылившийся зонт и пошел выполнять начальский приказ.
До дома номер двенадцать по Успенскому переулку было двадцать минут неспешного ходу, и весь этот путь Баранников сладко грезил о том, с каким наслаждением свернул бы шею гражданке Сидоровой Октябрине Егоровне.
Да, Глеб Палыч давно вычислил анонимщицу. И даже пытался несколько раз припугнуть старуху Сидорову, или СС, как он ее называл, судебным преследованием либо иском за клевету. Но СС оказалась крепким орешком, ее не смогли прищучить даже ребята из ФСБ четыре года назад, когда она строчила доносы на соседа Ису Гуссейнова из 33-й квартиры, инкриминируя безобидному азербайджанцу связь с чеченскими боевиками и участие в терактах. Баранников тогда поделился со смежниками своими подозрениями, давно переросшими в уверенность, и упросил их сдать анонимки в лабораторию на предмет отпечатков и прочих улик. Но старуха Сидорова, просвещенная криминальными сериалами, следов не оставляла. Буквы писала по линейке-шаблону для первоклашек, бумагу и конверты голыми руками не трогала, слез на письма не лила и волос не роняла. В общем, никаких доказательств ее преступной деятельности смежникам найти не удалось. Правда, припугнуть старуху они припугнули. С тех самых пор анонимки про террористов в отделение не приходили. Зато ручеек кляуз на злодеев попроще – самогонщиков, истязателей стариков и животных, содержателей борделей и наркопритонов, растлителей детей – не иссякал. Подпитываемая телевидением, фантазия СС цвела пышным цветом.
Дом номер двенадцать представлял собой пятиэтажный куб с двором-колодцем. Его, как и многие дома в центре города, облюбовали многочисленные фирмочки. Крупные компании, как правило, выкупают или арендуют дома целиком, а рыбешка помельче довольствуется офисами из нескольких объединенных квартир первых и вторых этажей. Часть двора занимала небольшая охраняемая автостоянка, отвоеванная у местных жителей фирмой "Хонор (консалтинг и аудит)", занимающей практически весь первый этаж. Когда Баранников вынырнул из подворотни, во дворе было пусто, лишь охранник стоянки Игорь уныло курил, кутаясь в камуфляжную плащ-палатку. Капитан поздоровался с ним, как со старым знакомым.
– Во второй подъезд? – сочувственно спросил Игорь и кивнул на окно пятого этажа, в котором маячила СС. – Опять Егоровна зажигает?
– Ага. – Глеб Палыч посмотрел на старуху и демонстративно сплюнул.
– И кто на этот раз? Маньяк-людоед? Тетка-отравительница? Подпольная бактериологическая лаборатория?
– Слава богу, нет, – усмехнулся Баранников. – Всего лишь растлитель малолеток, новый жилец из двадцать девятой. По крайней мере, шокировать людей не придется. Скажу, что пришел познакомиться, попрошу паспорт, и дело с концом.
– Ну да, – покивал охранник. – С людоедами пришлось бы повозиться. – Эх, работенка у тебя, Палыч, не позавидуешь!
Баранников кивнул и пошел к подъезду. Двадцать девятая квартира находилась на четвертом этаже. Лифта в доме не было. Крутая лестница вкупе с пивным животом основательно осложнили подъем неюному участковому. До места он добрался, пыхтя как паровоз. Пришлось даже немного постоять перед дверью, отдышаться. Когда он наконец нажал на кнопку звонка, внизу, где-то на первых этажах, завизжала дрель.
– Добрый день, я ваш участковый, Баранников Глеб Палыч…
– Ничего не слышу! – улыбнувшись, помотала стриженой головой симпатичная худенькая девушка, открывшая милиционеру дверь. – Проходите в квартиру!
Глеб Палыч с сомнением посмотрел на чистый пол прихожей, на лужу, натекшую с зонта, и на свои мокрые ботинки.
– Не стоит!!! – крикнул он. – Я вам наслежу! Я участковый, зашел на минутку, познакомиться! Можно взглянуть на ваш паспорт?
– Ага, сейчас.
Девушка ушла в комнату, а Баранников тем временем осмотрелся. На вешалке висел недорогой женский плащ веселенькой голубой расцветки, два или три разноцветных шарфика, сумочка и черная мужская кожанка. Под вешалкой ровным рядком стояли сапожки, туфли на шпильках и клетчатые шлепанцы размера эдак сорок четвертого.
– Вот! – Девушка выбежала в прихожую с темно-красной книжицей наперевес и сунула ее в руку участковому. – Только я тут не прописана, – добавила она несколько менее радостно.
Баранников махнул рукой и открыл паспорт. Богданова Нина Васильевна, 1989 года рождения. Пролистнув несколько страниц, он увидел свеженький загсовский штамп. Три недели назад Нина Васильевна сочеталась законным браком с Пановым Олегом Дмитриевичем, 76-го года рождения.
– Поздравляю! – Гаркнул Баранников, широко улыбаясь. – А супруга, как я понимаю, нет дома?
Нина просияла и снова помотала головой:
– На работу ушел.
– Ну что же, счастья вам, молодожены! Возьмите вот мою визитку. Звоните, если какие сложности возникнут. Не дай бог, конечно, но всякое бывает… – Баранников лихо взял под козырек, шагнул на лестничную клетку и, все еще улыбаясь, закрыл за собой дверь.
Но стоило ему вспомнить об СС, как глуповатая добродушная ухмылка сползла с его физиономии.
"Старая сука. Зайти, что ли, наорать как следует? Помочь не поможет, так хоть душу отведу… Ну да, а потом она отведет душу, накатав очередную телегу начальству. Ну ее к дьяволу!"
И Глеб Палыч поплелся вниз.
Первым, что попалось ему на глаза, когда он вышел из темноты парадного, было большое, яркое сине-красное пятно, вдруг расцветшее на асфальте тротуара. Еще не понимая, что это, Баранников задрал голову и уставился на окно пятого этажа, где буквально несколько минут назад маячила старуха Сидорова. Окно было широко распахнуто, и старуха там больше не маячила. Она растекалась кровавым пятном в трех метрах от ботинок старшего участкового.
Глеб Палыч вышел из транса только тогда, когда к нему подбежал Игорь со стоянки.
– Мать честная! Палыч! Я всего минуту назад за кофе побежал… – Игорь потряс пластиковым стаканчиком, который сжимал в руке. – И все в порядке было… Как же это, а? Вот дура старая! Кто же в дождь окна моет?!
При этих словах в голове Баранникова наконец сложилась картинка, совместившая разрозненные и нелепые фрагменты – такие как назойливое торчание СС на подоконнике, допотопный волосатый лыжный костюм, облекший старческое тело, и пук мятой мокрой газеты в руке покойницы.
– Ты это серьезно? – спросил Глеб Палыч охранника. – Насчет минуты? Дошел до кофейного автомата, налил кофе и тут же вышел?
– Ну… Еще с Толяном на входе парой фраз перекинулся. И с Ирочкой из приемной.
– Ясно. Сразу после нашей с тобой встречи, что ли, ушел?
– Ну… да.
– А до меня здесь кто-нибудь проходил?
– Ну… проходили, конечно. Двор ведь. Фирмы опять же…
– Непосредственно передо мной? В этот подъезд?
– Не, перед тобой не проходили. В подъезд последней Татьяна вошла с третьего этажа. В магазин ходила около двенадцати. А ты почему спрашиваешь, Палыч? Думаешь…
– Ничего я не думаю. Мобильник есть? Позвони к нам в отделение и постой тут, последи, не выйдет ли кто. И своим, пусть принесут что-нибудь труп прикрыть. Незнакомых постарайся задержать до приезда наших. Или хоть документы спроси. Я сейчас. – Баранников шагнул к подъезду, снова обернулся. – Игорь, а ты до моего прихода никуда не отлучался?
– В половине второго на полчаса обедать уходил. А так с утра здесь, как штык… Нет, еще за плащом в офис бегал, когда дождь начался. Палыч, ты думаешь, она не сама выпала?
– Не знаю я! – буркнул Палыч и скрылся в доме.
Он и правда не понимал, почему падение СС ему подозрительно. Старухе сто лет в обед, давление небось зашкаливало… Мыла окно, голова закружилась, и привет. Отчего же ему злой умысел мерещится? Не иначе совесть покоя не дает, ведь получаса не прошло, как Глеб Палыч в мечтах сладострастно сжимал старухино горло. А уж если СС довела до таких мечтаний его, то как же она должна была достать соседей, на которых писала кляузы!
На этот раз Баранников, обратившийся в одно большое чуткое ухо, даже не заметил, как добрался до четвертого этажа. Позвонил в двадцать девятую, бросил с порога:
– Вы не слышали, после моего ухода сверху никто не спускался? Там женщина из окна выпала. Можно я от вас позвоню? – и, не дожидаясь ответа, отодвинул остолбеневшую девушку в сторону. Вломился в комнату, споткнулся, неловко схватился за дверцу шкафа, но на ногах все равно не удержался.
– Вам нехорошо? – тревожно спросила Нина.
– Нет-нет, все в порядке, – заверил Палыч, убедившийся, что ни в шкафу, ни под диваном не прячется чудесным образом объявившийся новобрачный. – Хотя… водички можно попросить?
И опять-таки без разрешения потопал за хозяйкой на кухню, мимоходом заглянув в ванную и в туалет. Выпил залпом кружку воды, поблагодарил и устремился к выходу.
– А позвонить? – крикнула ему в спину остолбеневшая хозяйка.
Баранников только рукой махнул. Он мчался наверх, на пятый этаж. Вход в квартиру старухи Сидоровой преграждала хлипкая двустворчатая дверь, вышибить которую не составило бы труда. Но Глеб Палыч оставил это удовольствие коллегам, а сам лишь приник глазом к внушительной скважине древнего замка. Ключ был на месте – с внутренней стороны.
"Ты перегрелся, – строго сказал себе Баранников. – СС вывалилась из окна совершенно самостоятельно. Типичный несчастный случай".
Но внушение не подействовало.
Баранников позвонил в дверь тридцать пятой квартиры. Здесь жила семья Малаховых, которой Глеб Палыч очень сочувствовал. Муж и жена, обоим чуть за шестьдесят, и мать мужа, последние десять лет пребывавшая в глубоком маразме. Больная на всю голову, во всем остальном бабка отличалась отменным здоровьем. И исключительной вредностью. Днем и ночью старшая Малахова орала дурным голосом, обвиняя домочадцев в намерении сжить ее со свету, уморить голодом, обокрасть, покалечить и выгнать на улицу. Старуха Сидорова исправно писала на Малаховых анонимки, сообщая животрепещущие подробности издевательств над больной женщиной. Если верить пасквилям СС, старшую Малахову регулярно обваривали крутым кипятком, в мороз привязывали нагишом к кровати и открывали окна, сутками держали без еды и воды, травили тухлыми продуктами и смертельными дозами медикаментов. Младшая Малахова – тихая, кроткая женщина, выглядевшая почти ровесницей свекрови, – сильно страдала от несправедливых обвинений. У Баранникова сердце разрывалось от жалости всякий раз, когда, являясь с очередной проверкой, он выслушивал печальную повесть Анны Григорьевны о силах, подорванных уходом за свекровью, и отпаивал несчастную валокордином. Ему очень не хотелось снова нарушать ее покой, но окна малаховской квартиры тоже выходили во двор. Женщина могла наблюдать трудовой подвиг ненавистной старухи Сидоровой.
– Анна Григорьевна, вы только не волнуйтесь. Я по поводу вашей соседки. С Октябриной Егоровной произошел несчастный случай. Мыла окно и упала. Вы ничего не видали?
– Нет… Я кормила Ольгу Ивановну, – растерянно сказала Малахова, кивнув на пустую суповую тарелку, которую поставила на тумбочку, когда вышла на звонок.
– Врешь, Нюрка!!! – раздался пронзительный старческий голос. Дверь за спиной Анны Григорьевны затряслась от ударов. – Ты меня уже два дня не кормишь, взаперти держишь!
– Как вам не стыдно, мама! – Мучительно покраснев, Малахова схватила Глеба Палыча за руку. – Прошу вас, пойдемте, убедитесь сами!
Баранников не стал упираться и прошел вслед за Анной Григорьевной. Ее свекровь, совершив немыслимый скачок через полкомнаты, схватила с тарелки здоровенную котлету и торопливо запихнула ее в рот, после чего выразительно уставилась на сиротливо одинокое картофельное пюре. Смотрите, мол, сами, разве это можно назвать едой?