Шахов сделал бесстрастное лицо, чтобы не выдать возбуждения. Неужели он все-таки получил кончик вожделенной ниточки? Брагин, Митрюк и Гудков были членами городской юношеской команды по боксу и ближайшими приятелями Виктора Румянцева. С ними Шахов беседовал в первую очередь. Все трое отрицали знакомство с Захаровой и утверждали, что никогда не видели ее рядом с Виктором. Конечно, описанная Тарасовым встреча была мимолетной и произошла два-три месяца назад. Кто-то из троицы мог вполне добросовестно забыть этот эпизод. Но чтобы все трое?.. Подозрительно. Тем более что именно с ними Румянцев пришел на последнюю в своей жизни дискотеку, а потом так неудачно "потерялся".

– Слушай, Игорь, расскажи-ка мне про эту троицу. – Шахов постарался говорить без нажима, чтобы не вспугнуть и не насторожить свидетеля. – Я имею в виду Брагина, Митрюка и Гудкова. Что они за люди? Я так понял, что Виктор с ними дружил?

– Не-е, дружил Витюха только с Брагиным – они чуть ли не в детском саду закорешились. С Генашей и Гудком скорее приятельствовал – постольку-поскольку. Они же четверо у нас "избранные"…

– В каком смысле?

– Ну, перспективные. Остальные ребята из секции занимаются боксом, в общем-то, для своего удовольствия. Ну, или для пользы – недругам там по шее накостылять, перед девчонками повыпендриваться. А эти четверо на спортивную карьеру пашут. Парфеныч, тренер наш, с ними больше всех возится. И гоняет их по-черному, и за режимом следит как зверь, и дополнительные тренировки назначает. В общем, они чуть не каждый день часов по пять вместе проводят – бегают, качаются, спаррингуют. Тут хочешь не хочешь в стаю собьешься. А насчет того, какие они люди… Гудок – мерзкий тип. Вредный очень. Ни словечка в простоте не скажет, все с подначкой да с подковыркой. А Серега и Генаша – нормальные ребята.

– Нормальные – это какие?

– Ну, обыкновенные. Пацаны как пацаны. Не глупые и не умники. Поржать любят. Иногда прихвастнуть не дураки. Да я и не особо близко их знаю, чтобы сказать, какие они люди. Мы же общаемся только на тренировках. Другое дело, если б вы спросили, какие они боксеры…

– Ну, и какие же?

– Серега – стратег. Он бой заранее в голове простраивает. Комбинации любит. И вообще крут. Если бы не его семейные заморочки, еще не известно, кто сейчас был бы чемпионом.

– Что за заморочки?

– Да с бабкой они все не съедутся. Бабка слегла в прошлом году, а забрать ее к себе они не могут. Квартира однокомнатная, а у Сереги еще сестра – полтора годика. Жили бы все вместе, мать могла бы спокойно и за ребенком, и за бабкой приглядывать, а так приходится ей каждый день мотаться с бэбиком к старухе. Когда бэбик болеет, с бабкой сидит Серега. Тренировки пропускает. Ну, и подрастерял форму, потому что болеет девчонка почти каждый месяц. Раньше-то Серега с Витюхой наравне были. А следом – Генаша. Хотя, если бы все только сила решала, быть бы Генаше чемпионом. Он у нас богатырь. Перед каждыми соревнованиями вес сгоняет, чтобы в тяжеловесы не угодить. Если его коронный прямой правой достанет соперника, все – нокаут обеспечен. Но это редко когда бывает. Очень уж Генаша прост. И реакция у него не так чтобы очень. Ну, а Гудок – самый слабый боксер в их четверке. Побеждает больше хитростью. Обычная его тактика – уклоняться от ударов и ждать удобного случая. Его однажды даже дисквалифицировали на соревнованиях за уклонение от боя.

– А ты не знаешь, у них в последнее время не было каких-нибудь осложнений в отношениях? Никто из этих троих не ссорился с Румянцевым?

Тарасов оторопел.

– Вы что?! Подозреваете, что Витюху убил кто-то из них? Ну, вы даете! Конечно, они иногда ссорились. Говорю же – обычные пацаны. Дней десять назад Витюха за Гудком по всей спортивной школе гонялся, чтобы дать в морду за "настоящий адидасовский костюм", который Валерка ему впарил за пять тыщ. А костюмчик после первой стирки превратился в линялую тряпку. Потом Серега с Витюхой два дня не разговаривал из-за пары по алгебре: Витюха ему подсказал неправильно. А еще раньше они вдвоем чуть не убили Генашу, который приклеил к полу их кроссовки. Суперклеем. В отместку, между прочим, – за то что Серега с Витюхой его нехорошо разыграли. Влезли в его комп, стерли какой-то важный системный файл и навешали Генаше лапши на уши, что он вирус подхватил. Надо, значит, переустанавливать систему. Этот лопух два дня провозился, кучу нужной инфы и музыки потерял, и только когда установил систему, они признались. Разозлился он дико, любой на его месте разозлился бы. Но ведь не настолько же, чтобы убить!

– М-да… – Шахов потер подбородок. – А посерьезнее ссор не было? Может, кто-нибудь приревновал к Виктору девушку? Может быть, Румянцев поддразнивал кого-то из приятелей, намекая, что знает его тайну?

Игорь покачал головой.

– Не было ничего такого. Я видел их в холле ДК до начала дискотеки. Стояли кружком, трепались, ржали как кони, по плечу друг друга хлопали. Все было нормально.

Шахов сел в машину в сильной задумчивости. И чем больше он размышлял, тем больше сомневался, что вытащил кончик ниточки, а не пустышку. Дело даже не в категоричности Тарасова, уверявшего, что у троих приятелей не было и не могло быть мотива для убийства Виктора. В конце концов, Игорь сам признал, что не слишком близок с этой компанией. Вполне мог и не заметить подводных течений в их взаимоотношениях. И можно было бы пройтись еще разок по списку, поискать более осведомленных свидетелей. Можно, да вот только нужно ли? Допустим, выкопает он, Шахов, подходящий мотив, и что дальше? Не захочет подозреваемый облегчить совесть чистосердечным признанием, пошлет опера в далекое далеко, и останется Шахову только утереться. Улик-то нет! Если бы не выходка ополоумевшего Самохина, можно было бы поработать с Захаровой, но теперь фигушки! Мать девочки накатала в прокуратуру "телегу", где в числе прочего заявила, что ее дочь будет разговаривать (когда сможет) только со следователем и только в присутствии родителей и адвоката. Следователь же не станет лезть из кожи вон, ибо Егор для него человек посторонний и версия Захаровой его вполне устраивает.

И винить следака Максим не мог. Если бы не жалкое горе коллеги и товарища, у Шахова тоже не возникло бы сомнений в правдивости Вериной истории. Каким способом убийца мог впутать в такое подлое дело "образец высокой нравственности" – "правильную", прямолинейную девчонку с "обостренным нравственным чувством и прискорбным отсутствием такта"? Даже если предположить, что Захарова отчаянно влюбилась в убийцу и готова выгораживать его любой ценой, у нее просто не получилось бы убедительно солгать – тут ведь практика требуется! А Турьянову – оперу, дежурившему в ту ночь и выезжавшему "на труп" Румянцева, – даже в голову не пришло, что девчонка финтит.

Шахов настолько глубоко погрузился в раздумья, что не замечал, куда едет, и очень удивился, когда обнаружил, что машина стоит перед сквериком, за которым начинались те самые гаражи. Зачем он сюда приехал? Если оперативники и криминалисты, выезжавшие на место преступления, не смогли обнаружить ничего полезного четыре дня назад, то теперь, когда здесь основательно наследили люди, машины и собаки, искать улики и вовсе бессмысленно. Тем не менее Максим вылез из "жигуленка", дошел до дорожки, ведущей к станции, постоял там немного и двинулся в сторону гаражей. Если верить Захаровой, Румянцев стоял вон за теми кустами. Где-то здесь девчонка разглядела темную фигуру и бросилась бежать. Примерно тут преследователь настиг ее и потащил к гаражам. А вот тут дежурная бригада обнаружила тело и сидящую в снегу Веру.

Максим побродил кругом, мысленно восстанавливая картину событий. Забрел в длинный коридор между рядами гаражей, остановился, достал сигарету, чиркнул спичкой… и замер, как сделавший стойку пойнтер.

Гаражи стояли сплошной стеной – все, кроме последнего в ряду, пристроенного, по-видимому, позже. Между ним и сплошным массивом оставался зазор сантиметров сорок. Узкая дыра, почти целиком прикрытая сверху выступающим за стены металлическим листом крыши. Лист собрал снег на себя, и земля внизу осталась черной. И по этой земле кто-то основательно потоптался, о чем свидетельствовала мешанина перекрывающих друг друга следов. Кто – неизвестно, зато известно когда.

До вечера 25-го декабря держалась теплая, дождливая погода. Если бы неизвестный наследил за гаражом раньше, вода, натекшая с крыши, размыла бы следы в однородную жижу. Вечером двадцать пятого ударил морозец, ночью столбик термометра опустился до минус десяти, и с тех пор температура не повышалась. Значит, оставить следы после, скажем, двух ночи 26-го неизвестный не мог, потому что земля замерзла. Получается, что стоять тут он мог только от десяти часов до часу ночи – той самой ночи, когда погиб Румянцев.

Шахов достал из кармана связку ключей и включил фонарик-брелок. В застывшем месиве было невозможно разглядеть рисунок подошвы, и опер, нагнувшись, протиснул плечи между стенками гаража и подался вперед, пытаясь найти отдельный след. Есть! Четкий зигзагообразный рисунок с круглыми выемками шипов. След кроссовки. А это что такое? Два неправильной формы пятна, один на пятке, другой – ближе к мыску. Нет, это не пятна, а выпуклые шероховатые бугорки. Как будто крыса выгрызла подошву кроссовки в двух местах. Крыса? А может быть, суперклей?

Шахов выпрямился и замер столбом. В мозгу вспышкой пронеслось видение: темная фигура в маске, отбивающаяся девушка и парень, притаившийся за гаражом в ожидании минуты своего выхода на сцену.

"Боже, какой же я дурак! Это же классика! Парень говорит другу, что влюблен в девушку, но боится к ней подойти. И просит помочь – инсценировать нападение на объект высокого чувства, чтобы благородный спаситель мог явиться на помощь и заслужить горячую благодарность. Все! Головоломка сложилась".

Он задержался еще на полчаса – дождался дежурного криминалиста и получил заверения, что след будет непременно приобщен к вещдокам. А потом поехал к самому близкому другу Виктора Румянцева.

Сергей Брагин молча впустил опера в квартиру. Парень выглядел понурым и уставшим, но ни испуга, ни напряжения в его взгляде Шахов не заметил. Из единственной комнаты доносилось изматывающе-однообразное детское нытье.

– Светка капризничает, сестренка моя, – объяснил Брагин. – Мать у бабки, отчим где-то гуляет, а она отказывается засыпать без родителей. Проходите на кухню, в комнате она не даст поговорить.

– Да я и тут постою, не беспокойся. Покажи мне, пожалуйста, свои кроссовки – те, что тебе Геннадий Митрюк суперклеем попортил.

Парень вскинул на Шахова удивленный взгляд, но вопросов задавать не стал. Присел перед калошницей, достал пакет с обувью и протянул оперу.

– Ну, и почему ты промолчал о том, что в тот вечер был на станции вместе с Румянцевым? – спросил Максим, разглядывая подошву.

– Я там не был, – сказал Брагин и отвернул лицо.

– Ну-ну, юноша, зачем же так глупо отпираться? Я ведь у тебя кроссовки не с бухты-барахты попросил. Там за гаражом замечательно четкий след вот этой самой обувки. – Шахов потряс кроссовкой. – И в силу погодных условий оставить его ты мог только в первой половине ночи с двадцать пятое на двадцать шестое.

Брагин упорно смотрел в сторону. И молчал.

– Может, скинешь бремя с измученной совести, признаешься, почему убил лучшего друга?

– Я не уби… – Он шумно сглотнул. – Я не собирался убивать. Хотел только на время вывести Витюху из строя. Чтобы он пропустил соревнования. К нам Рыжиков обещался приехать, мы решили, что он в российскую сборную кандидатов ищет… А у меня против Витьки было мало шансов. – Брагин мотнул головой в сторону комнаты и сказал с горечью: – В таких условиях разве станешь чемпионом? Мне позарез нужно отсюда вырваться, причем в самое ближайшее время. Иначе на боксе можно ставить крест. И матери стало бы полегче, если бы меня в московский интернат определили. Она перевезла бы на мое место бабку и не разрывалась между здесь и там. Я намекнул Витьке, что мне очень надо победить в этих соревнованиях, но он не понял намека. Или сделал вид, что не понял. Посоветовал найти для Светки няню на пару недель, а тем временем тренироваться днем и ночью. Дурацкий совет. За две недели форму не наберешь, только измотаешься до полного не могу. Ну, я и начал думать, как бы мне Витюху "заболеть".

Брагин умолк, и Шахов не стал теребить его вопросами, понимая, что раз уж парень раскололся, то теперь захочет выговориться до конца. И действительно, помолчав минуту-другую, Сергей продолжил рассказ.

– Вечером во вторник, когда мать послала меня на станцию за хлебом, я все еще думал. А по дороге встретил эту девочку, Кукушку…

– О которой вам четверым рассказал Игорь Тарасов, – вставил Шахов, чтобы парень не отвлекался на ненужные объяснения.

– Да. Мать меня часто отправляет в магазин у станции. Замотается днем, забудет про покупки, а вечером выясняется, что нет того, нет другого, вот и приходится бежать в круглосуточный магаз. Я давно заметил, что девчонка каждую неделю по вторникам и пятницам идет от станции в одно и то же время. Посмеялся еще: надо же, и правда, Кукушка! А во вторник мимоходом подумал, что бедняжка наверняка и в пятницу не пойдет на дискотеку, а уедет по своим непонятным делам и вернется только поздним вечером. И снова на Витюху переключился. Вот если бы в пятницу на дискотеке его подпоить и, скажем, с лестницы спихнуть! Может, он ногу или руку сломает… Только ведь не получится – не станет Витька напиваться перед соревнованиями. А трезвого его фиг спихнешь, у него реакция – будь здоров! И вдруг у меня в голове точно кино показали. Первый кадр: девушка идет ночью от станции – одна. А второй: Витька без сознания лежит на земле. Тут я и понял, как все устроить. Если я скажу Витьке, который обожает всякие розыгрыши, что хочу познакомиться с девушкой, и попрошу его разыграть маленький спектакль, он мне не откажет. Нападет на девчонку и не станет особенно защищаться, когда я на него ринусь. Ведь он не будет знать, что я собираюсь бить всерьез. Только удар нужно нанести такой, чтобы его вырубить сразу. И надолго. Вот я и ударил…