Но уже на подходе к их дому стало понятно, что вариант с семейной склокой исключен. Во всяком случае, с банальной семейной склокой. Судя по количеству служебных машин и запоздалых зевак, сгрудившихся у подъезда, к которому я направлялась, внутренний голос меня не обманул. Радка действительно вляпалась во что-то очень и очень скверное. Обрывки разговора, долетевшего до моих ушей, когда я огибала собрание жильцов, вышедших на сон грядущий погулять с собаками, подтвердили этот вывод.

– …Какая-то жуть! – делился впечатлениями коренастый мужичок, дергаясь в такт с поводком, удерживающим нервного боксера. – К нам мент заходил, понятых искал. Так он прямо сказал: нужен здоровый мужик, желательно врач или военный. Натка его на четвертый этаж послала, там у нас вроде полковник живет.

– Подполковник, – уточнил хозяин грузного апатичного ротвейлера. – Только он дома и не бывает почти. Все в командировках. Погранвойска, такие вот дела… Значит, отказались вам говорить, что случилось-то?

– Скажут они! – буркнул парень, выгуливающий шуструю собачку невнятной породы. – Как в дверь ночью ломиться, это запросто, а объяснить что-нибудь по-человечески не в их обычаях…

– Да чего объяснять-то!.. – горячился мужичок, выпутываясь из поводка. – Ясно же: труп там…

В общем, в подъезд я вошла, готовая к худшему. Хотя, как выяснилось позже, худшее в моем представлении выглядело чересчур оптимистично. В квартиру к Радке я не попала. На выходе из лифта меня остановил мрачный субъект с замечательно низким лбом.

– Вы к кому, гражданочка? – осведомился он, преграждая мне путь к двери.

– К Радмиле Зиминой… то есть к Куликовой.

– Вы кем ей приходитесь?

– Подругой. Мы вместе учились в школе. А что здесь произошло?

– Документики будьте любезны.

– Вот, пожалуйста… Так что все-таки случилось?

– Поздновато вы что-то по гостям ходите, Василиса Павловна.

– Я приехала по просьбе Радмилы. Могу я узнать?..

– По просьбе? И когда она вас попросила?

– Часа два назад, около одиннадцати. Почему вы?..

– Так-так, интересно! – Низколобый бесцеремонно повернулся ко мне спиной, открыл дверь квартиры и гаркнул зычно: – Эй, Гриня! Тут к нашей красотке подружка явилась. Говорит, Куликова вызвала ее два часа назад. Сейчас с ней побщаешься, или мне паспортные данные переписать?

Из глубины квартиры что-то невнятно буркнули, потом послышались шаги, дверь распахнулась и выпустила еще одно официлальное лицо. Оно тоже приятностью не отличалось, зато было отмечено печатью интеллекта. По крайней мере, высота лба допускала наличие какого-то содержимого в черепной коробке.

– Никитин Григорий Мстиславович, старший оперуполномоченный, – представилось лицо, окидывая внимательным взглядом меня и беглым – мой паспорт, который протянул ему низколобый. – Вы не откажетесь ответить на несколько вопросов, Василиса Павловна?

Почему-то именно эта безупречно вежливо высказанная просьба сработала как детонатор. Я взорвалась.

– Не раньше, чем увижу Радмилу! Я приехала сюда не для того, чтобы отвечать на ваши дурацкие вопросы. Тем более что ответить на мои никто не потрудился. Что произошло? Почему здесь милиция? Молчите? Так и я не буду с вами разговаривать! Пропустите меня! Радка!

Я резво обогнула Никитина и рванулась к двери, но его низколобый коллега оказался проворнее – едва я коснулась ручки, как он с рыком "Куда?!" оттащил меня назад. Рыхлый Никитин хорошей реакцией не отличался, его роль в тандеме, по-видимому, сводилась к демонстрации хороших манер.

– Извините, Василиса Павловна, но повидать сейчас подругу вы не сможете. Ее отвезли в больницу с тяжелым нервным расстройством. К сожалению, пустить вас в квартиру мы тоже не можем, там работают криминалисты. А на ваши вопросы я готов ответить – в рамках разумного, конечно. Здесь произошло убийство. Детали в интересах следствия вынужден опустить.

– Скажите хотя бы, кого убили! Или это тоже "детали"?

– Нет, но… – Никитин замялся. – Василиса Павловна, я человек маленький и не могу решать сам, о чем можно говорить, о чем нет. Обещаю, я проконсультируюсь на этот счет со следователем и расскажу вам все, что он разрешит. А пока давайте побеседуем, ладно?

Я хотела проявить строптивость, но сообразила, что самый быстрый способ получить хоть какую-то информацию – выслушать их вопросы, и согласилась. Никитин проводил меня в пустующую каморку консьержки на первом этаже, усадил в единственное кресло, а сам устроился на прихваченной из Радкиной квартиры табуретки.

– Вы давно знакомы с Радмилой э… Георгиевной?

– Со школы.

– И сегодня приехали по ее просьбе? Когда и в какой форме она попросила вас приехать? Чем объяснила свое желание с вами увидеться?

– Ничем не объяснила. Она, знаете ли, была не в состоянии объясняться. Прорыдала "Приезжай скорее" и бросила трубку. А звонила около одиннадцати.

– И вы все бросили и немедленно поехали сюда? Выходит, она ваша близкая подруга?

– По-моему, вы склонны к преждевременным выводам, Григорий Мстиславович, – осторожно сказала я. – Представьте, что вам позвонил ночью школьный товарищ и, рыдая, попросил немедленно приехать. Неужели вы отправились бы досыпать на том основании, что недостаточно близкие с ним друзья?

Никитин посмотрел на меня с неприятной пристальностью.

– Наверное, нет. Но вы мне не ответили. Или ваш вопрос подразумевает, что вы не особенно дружили?

Внутреннее чутье подсказало мне, что человек этот въедлив и мои попытки отвечать уклончиво только подольют масла в огонь. Перспектива до утра сидеть в конуре, пропахшей щами и лекарствами, и играть в словесные игры с непрошибаемо вежливым и настойчивым ментом, меня привлекала мало. Поэтому, взвесив "за" и "против", я решила не запираться.

– Нет, напротив, мы довольно близки.

Никитин правильно оценил мою решимость быть откровенной и торопливо (пока я не передумала) попросил описать характер моей подруги. Я, тщательно подбирая слова, сообщила ему, что Радка – человек эмоциональный, порывистый, что настроение у нее переменчиво, как ветер на границе атмосферного фронта, что живет она больше чувствами, чем разумом, и временами вспыхивает как порох, но обычно быстро меняет гнев на милость, потому что по сути своей девушка незлая, просто очень невыдержанная.

– А скажите, психических отклонений у нее никогда не наблюдалось?

– Нет.

Тут я испугалась не на шутку. Уже с первых вопросов Никитина у меня сложилось впечатление, что они подозревают в убийстве не кого-нибудь, а Радку. Последний вопрос места для сомнений не оставлял. Больше того, теперь я, пожалуй, знала, кто жертва. В сбивчивой Радкиной тираде прозвучало имя Сереги. Неужели?..

– А какие у нее отношения с мужем?

Так и есть! Теперь мне следовало быть предельно осторожной. Прямая ложь (замечательные, мол, отношения) для ответа не годилась. Любой сосед, живущий в радиусе слышимости, наверняка сообщит милиции о буйных и затяжных скандалах, которые Радка имела обыкновение закатывать супругу. Скандалах с дикими воплями, битьем посуды и порчей мебели. Тот факт, что участие в них Сереги было исключительно номинальным (иными словами, он всего лишь сидел в уголку и бормотал что-то примирительно-успокоительное, вжимая голову в плечи, когда в него летел очередной тяжелый предмет), положения Радки не облегчал. Хотя мне как психологу хорошо известно, что покорное поведение жертвы провоцирует обидчика на агрессию, сообщать об этом Никитину явно не стоило. Русский менталитет для этой истины не приспособлен – у нас обиженных любят и жалеют тем больше, чем больше они позволяют вытирать о себя ноги.

Может быть, наврать, будто Сергей тяготел к садизму и тайком издевался над женой? Нет, плохая идея. Во-первых, никто и ничто моих показаний не подтвердит, во-вторых, помочь Радке они могли бы только в суде, при определении меры наказания, а при расследовании скорее навредят – у ментов появится твердое убеждение, будто у жены имелся отличный мотив для убийства мужа.

Мотив… А это, пожалуй, мысль! Радке не было никакого смысла убивать Сергея. Он носил ее на руках, исполнял ее прихоти, терпел брань, оскорбления и дикие выходки, и все – без единого упрека. Он полностью содержал мою подругу, оплачивая ее учебу и красивую жизнь с ресторанами, круизами, бутиками и салонами красоты. Он никогда не устраивал ей сцен ревности, хотя, видит Бог, Радка давала ему достаточно оснований. Нужно быть сумасшедшей, чтобы убить такого мужа… Хотя именно сумасшествие Никитин, похоже, и подозревает. Стало быть, необходимо его разубедить.

– Отношения? Видите ли, это непростой вопрос. То есть со стороны Сергея все прозрачно. Он жену обожает. Балует, потакает ее капризам, опекает, заботится. И Радмила прекрасно понимает, насколько ей повезло. Не скажу, что она страстно любит мужа, для этого моя подруга чересчур эгоцентрична, но, безусловно, его ценит. Да и любит, пожалуй, – в меру своих способностей. Во всяком случае, привязана к нему. Но из-за чрезмерной эмоциональности часто не дает себе труда сдерживать раздражение мелкими промахами мужа. Ну, знаете, разной бытовой ерундой: пообещал что-нибудь и забыл, не заметил нового платья или прически, заказал сантехнику не той фирмы или путевку не на тот курорт. В таких случаях Радка ведет себя, как базарная торговка, – орет как оглашенная, кидается подушками, собирает чемоданы. Но все прекрасно понимают, что это игра. При всех своих закидонах Радмила вполне здорова психически. Мало того, она – прагматик и отлично знает, с какой стороны хлеб маслом намазан. Другими словами, терять Сергея в ее планы ну никак не входит, поэтому она никогда не заходит в своем гневе чересчур далеко.

– М-да уж, не заходит… – задумчиво пробормотал Никитин, но тут же спохватился и выстрелил в меня следующим вопросом:

– Я правильно понял, что у Куликовых водятся деньги?

– Смотря что называть деньгами. По нашим с вами меркам – водятся. Сергей занимает высокую должность в крупной международной компании, он работает там с момента открытия русского филиала и пользуется доверием начальства. В общем, на его месячную зарплату какое-нибудь не слишком крупное африканское племя могло бы протянуть годик-другой. Но Радмиле при ее аппетитах едва-едва хватает на месяц, так что откладывать на черный день им не удается. Потеряй Сергей работу, и они скоро положат зубы на полку – конечно, после того как распродадут дорогое барахло.

Никитин покосился на на меня и неопределенно хмыкнул. В ту же минуту до меня дошло, что я допустила ошибку. Не следовало так отвечать на вопрос о деньгах. Несведующий человек наверняка решил бы, что опер зондирует почву насчет возможности убийства при ограблении. Сказал бы: "Да, деньги у Куликовых водились, иногда по несколько тысяч баксов на комоде валялось, и шмоток ценных полон дом". А я своим ответом выдала, что догадываюсь, кого подозревают в убийстве, и дала понять, что намерена выгораживать Радку.

– Хотя для привлечения грабителей добра у них, пожалуй, хватает, – торопливо добавила я, стремясь исправить оплошность.

Никитин посмотрел на меня с насмешкой. Я невозмутимо выдержала взгляд. Тогда он вздохнул и велел мне отправляться домой.

– Идите с богом, гражданка Потапова. Помогать нам вы, видно, не собираетесь, а состязаться с вами в хитрости в два часа ночи мне недосуг. Поезжайте-ка домой, отоспитесь, наберитесь сил для предстоящей схватки со следователем. Повестку вам вскорости пришлют. Вот возьмите на всякий случай мою визитку. Как знать – вдруг на вас снизойдет горячее желание сотрудничать?

Проигнорировав его сарказм, я молча взяла протянутую карточку, кивнула, встала и пошла на выход. Но, если Никитин рассчитывал, что я послушно уберусь восвояси, так и не получив ответа на свои вопросы, то в его расчеты вкралась серьезная ошибка. Знакомые часто говорят мне, что более "упертой" особы еще не встречали. Правда, мне больше симпатична другая формулировка: я обычно твердо знаю, чего хочу, и обладаю достаточным запасом воли и терпения, чтобы добиться желаемого. В ту минуту я хотела получить информацию и выяснить, чем могу помочь Радке.

Толпа зевак перед домом не рассеялась, но переместилась на спортивную площадку в глубь двора. В момент моего появления их внимание отвлекла собачья драка. Подзаведенные всеобщим возбуждением псы дали выход чувствам, сцепившись друг с другом. Пока хозяева их растаскивали, я незамеченной подошла к площадке и скромно присела на скамейку неподалеку. Мне было понятно, что едва ли кто-нибудь из этой компании в курсе, что в точности произошло у Куликовых. (Иначе этот кто-нибудь просветил бы остальных, зеваки давно все обсудили бы и пошли спать.) С другой стороны, сплетни и версии иногда тоже полезны, а мне все равно нужно было убить время до отъезда официальных лиц, чтобы побеседовать с понятыми.

Однако мне повезло: необходимость в беседе с понятыми отпала, потому что нужные сведения я получила из другого источника. Не просидела я и двадцати минут, внимая интереснейшим рассуждениям соседей о нынешних женских и мужских нравах, а также о разнице между блондинками и брюнетками, как из подъезда, к которому было приковано всеобщее внимание, выскочил тинэйджер лет семнадцати и бодрой трусцой припустил к нашей площадке. Мои соседи оживились и возвыслили голоса.

– Эй, Лёха, так чего там? Правда, труп?

– Кого замочили-то?

– Ты чё так долго? За…сь уже тебя ждать!

– От мамашки поди вырвись, – басовито пожаловался Лёха, дотрусив до знакомцев. – Мы с сеструхой всю валерьянку из аптечки в нее влили, пока она угомонилась. А потом еще и Ленка концерт закатила: "Ты куда? Как ты можешь бросить нас с матерью в таком состоянии? Ты знаешь, что мы пережили?"

Нестройный хор на разные лады потребовал, чтобы Лёха не отвлекался на малозначительные детали, а четко и ясно изложил, что произошло у соседей. Если опустить лирические отступления и паразитные словечки, суть его рассказа свелась к следующему.