– Да-а… Досталось вашей семье, – сочувственно пробормотала мать.

Галка, подавая пример остальным, устремилась к своему стулу.

– Конечно, досталось, – буркнула она, усаживаясь. – Носить в себе страшные тайны вредно для здоровья. Коля, вы никогда не пытались поговорить с родными начистоту?

– Я хотел, – тихо сказал тот, – но не решился.

– Тогда у нас просто нет выхода, – заявила Галка. – Мы должны разгадать эту загадку. Колитесь, Коля: кого вы подслушали и что в точности они говорили?

– Родителей, – помедлив, признался Коля. – Я вышел ночью попить водички. Свет зажигать не стал: напротив кухни горел фонарь, и так всё было видно. А они стояли на балконе, курили… Я хотел выглянуть к ним, что-то сказать, но тут заговорила мама: "Ты понимаешь, какую цену нам придётся заплатить? Я не про деньги: Вася сам не упомянул в экспертном заключении про отмытую ножку этой чёртовой табуретки – из доброго ко мне отношения. Но, если мы промолчим, нам придётся до конца дней жить с сознанием того, что один из нас – убийца. Включая меня, тебя и Кольку. Ты готов?" Папин ответ, да и весь остальной диалог я в точности не воспроизведу. Только общий смысл. Папа пытался убедить маму, что как раз мы трое вне подозрений. Мама ушла на работу рано и до вечера не возвращалась…

– Минуточку! – перебила его Галка. – Кто и в какое время обнаружил тело?

– Я. В начале пятого, может быть, в полшестого. Лекции у нас в тот день заканчивались в полчетвёртого, значит, в четыре с копейками я был дома. Не помню только, сразу я пошёл к этому… или вначале перекусил.

– Как вы могли вначале перекусить, если труп лежал на кухне?

– У нас же было две кухни. Сначала мы поселили старую сво… милого дедушку в большой квартире: мне пришлось освободить ему комнату и переехать в квартиру к маме с папой. Но этот скунс шнырял по дому, подслушивал, лез ко всем, портил воздух… В общем, его решили изолировать. Как раз за пару дней до "несчастного случая". Мы ещё не все вещи перетащили, помимо прочего в той квартире осталась моя чертёжная доска, за которой я и пошёл.

– Кто-нибудь ещё в это время был дома? – спросил Борис, перехватывая у жены инициативу.

– Нет. Но позже выяснилось, что, кроме мамы, папы и меня, в этот день домой забегали все. Папа ушёл в одиннадцать. Где-то в полдвенадцатого на пять минут заскочил дядя Гоша – забыл нужный договор. В начале первого пришла тётя Ира. Она работала участковым врачом, в двенадцать закончила приём, а по вызовам должна была отправиться в час и зашла пообедать. И Димка с Маринкой заходили – за лыжами. Димка – где-то без двадцати два, он тоже решил поесть дома. А Маринка обедала в школе и прибежала в начале третьего, ближе к концу большой перемены.

– А время наступления смерти установили? – подключился заинтересовавшийся отец.

– В том-то и дело, что нет! Его устанавливают по степени переваренности пищи. А Иудушка был поклонником клистиров и лечебного голодания. Не ел вообще ничего один день в неделю и одну неделю в месяц. Тётя Ира предупреждала его, что в таком возрасте это опасно, что голодать вообще можно только под наблюдением врача, в клинике, а он в ответ только хихикал и говорил про врачей гадости. На той неделе у него как раз была голодовка. Когда я его нашёл, у меня и мысли не мелькнуло, что с его смертью что-то нечисто. Подумал: понятное дело, с голодухи потерял сознание, вот и долбанулся. Минздрав предупреждал… Короче, никаких остатков пищи в нём не нашли. Помню, дядя Гоша ещё беспокоился, не обвинят ли нас в том, что мы заморили дедка голодом. А тётя Ира сказала, что для жертвы истощения у него чересчур много жировых отложений.

– Коль, но время смерти определяют не только по остаткам пищи, – подала голос Инка. – По-моему, главную роль играет температура и степень окоченения тела.

– Ну да, верно. Только и то, и другое зависит от температуры среды. На улице в тот день стоял мороз, а на кухне была открыта форточка. Когда открыта – неизвестно. Поэтому интервал, в который могла наступить смерть, размазался на несколько часов. От одиннадцати до трёх. Это мама и объяснила отцу – там, на балконе, когда он пытался её убедить, что нас троих можно исключить. Папа мог укокошить дедушку перед уходом, я – когда пришёл, если удрал с половины последней лекции. А мама могла забежать домой в любое время, поскольку она сама себе начальник, и на работе её никто не караулит.

– Ну, уж вас-то и маму мы точно можем исключить! – Махнув рукой на деликатность, ринулась в бой будущая тёща. – Если бы убила ваша мама, она бы промолчала про приятеля-эксперта. А вы не стали бы морочить нам голову теперь.

Вот так в игру включилось всё семейство. Наперебой задавая вопросы, они выудили у Николая следующую информацию.

Ненавидели пакостника-деда все. К тому времени, как его выселили в отдельную квартиру, в доме по его милости чуть ли не каждый день полыхали скандалы.

Дядя Гоша всегда комплексовал из-за того, что красавица-жена была на полголовы его выше, и отчаянно ревновал её ко всем рослым знакомым. Но, стесняясь и того, и другого, держал себя в руках. К тому же тётя Ира, для которой чувства супруга не были секретом, умела остудить его ревность. То посмеётся над каким-нибудь каланчой, у которого весь ум ушёл в рост, то ввернёт что-нибудь о гениях, которые в большинстве своём невысоки ростом, то восхитится темпераментом маленьких мужчин. Словом, общими усилиями в их семье царил мир. До тех пор, пока в игру не вступил дедушка, который очень быстро нащупал у мужа внучки слабое место и начал по этому месту лупить. Посетил поликлинику, где работала внучка, выведал, что тамошний главврач высокого роста, и начал отпускать сомнительные шуточки и делать грязные намёки. Через пару недель такой обработки темпераментный дядя Гоша, взревев, как раненый зверь, потребовал, чтобы жена немедленно уволилась с работы. Тётя Ира – дама спокойная, с хорошим чувством юмора – сделала всё возможное, чтобы утихомирить мужа, но уступать абсурдному требованию не собиралась. А другие меры на подзуживаемого дядю Гошу не действовали.

В отношениях родителей Коли – Сергея и Оксаны – было своё тонкое место. Мать, химик по образованию, открыла частную лабораторию, которая не только самоокупалась, но и приносила доход. Не миллионы долларов, конечно, но зарабатывала Оксана существенно больше мужа, который был редактором городской газеты. Воспитанный в убеждении, что семью должен обеспечивать мужчина, Колин отец чувствовал себя уязвлённым и несколько раз ввязывался в какие-то проекты, которые, по идее, должны были обогатить участников. Но ему не везло. Пришлось смириться с существующим положением вещей, хотя радости, понятное дело, оно Сергею не доставляло. И когда шутник-дедушка стал регулярно прохаживаться на тему того, как ловко внучек устроился в жизни, давно подавляемое раздражение Сергея полезло наружу. Он начал срываться на близких, в первую очередь – на жену. Оксана понимала причину этих вспышек и сочувствовала мужу, но её терпение было небеспредельно, и ссоры между супругами вспыхивали всё чаще.

Правнуков Иудушка изводил старыми добрыми сексотовскими методами. Юности (Николаю тогда было восемнадцать, Марине с Димой – по семнадцать) свойственно особенно тщательно оберегать личную жизнь от постороннего вмешательства, в первую очередь – от вмешательства взрослых. Нет средства надёжнее вывести тинейджера из себя, чем выведать и предать огласке его секреты. Именно этим прадедушка и занимался. Туговатый на ухо, он пользовался слуховым аппаратом с регулируемым усилением звука и при максимальном усилении слышал лучше собаки. Прежде чем обманутое его жалобами на глухоту младшее поколение сообразило, что дома нельзя вести секретных разговоров – даже при закрытых дверях и вполголоса, – стукачок успел сделать всеобщим достоянием изрядное число интимных признаний и просто откровений, не предназначенных для взрослых ушей.

Идея насчёт изоляции деда исходила от тёти Иры. Вечером за три дня до "несчастного случая" она пришла в квартиру, которую тогда занимала семья брата, и сказала, что у неё больше нет сил терпеть этот кошмар. Муж совсем свихнулся, Маринка с Димкой друг с другом не разговаривают, а на родителей орут, братец бросается на людей, как цепной пёс, невестка стервенеет на глазах, племянник дома почти не появляется. В общем, если они не хотят, чтобы её посадили за убийство, пускай собирают манатки и меняются жилплощадью с дедом. Тесно? Как-нибудь потерпят, раньше вообще в трёх комнатах размещались и ничего, жили – не тужили.

Оксана засомневалась, но Коля с отцом, сообразив, что можно будет поменять дверь в той квартире на родную – с замками, – и ключей дедушке не выдавать, в два счёта её уломали. Переселение состоялось на следующий же день. Дверь, правда, сразу заменить не вышло, но Коля лично купил и прикрутил к той, что стояла, щеколду.

Нельзя сказать, что после переезда на семью сразу снизошли покой и радость. Атмосфера немного разрядилась, но до полного всеобщего примирения было далеко. С другой стороны, никаких драматических событий за те два дня, что оставались до гибели деда, Николай не помнил, и что могло послужить причиной убийства, не представлял.

Утро того злосчастного дня (это была среда) прошло вполне обыденно. Когда Коля вышел к завтраку, за столом сидели надувшиеся близнецы. Они уже неделю не разговаривали друг с другом (Иудушка наябедничал Димке на Маринку, которая, разговаривая по телефону с подругой, назвала Димкину пассию кривоножкой) и заметно обрадовались компании кузена.

Без двадцати восемь на кухню заглянула тётя Ира, пожелала всем удачного дня. По средам она уходила раньше всех, у неё был ранний приём. Часто ли она обедала дома? Да практически всегда, её поликлиника была всего в пятнадцати минутах ходьбы от дома.

Коля и Маринка стартовали, как обычно, в двадцать минут девятого. В школе занятия начинались на полчаса раньше, но до института добираться на сорок минут дольше, так что кузены выходили из дома вместе. Димка нарочно задержался, чтобы не идти с сестрой, но ненадолго – через пару минут Коля увидел галопирующего братца из автобуса.

Дядя Гоша и мама Оксана появились из своих комнат, когда молодёжь одевалась в прихожей. Дядя Гоша уезжал на работу в девять, мама – обычно позже, но в тот день у неё была ранняя встреча. Чмокнув уходящих чад, она пожелала им удачи. Дядя Гоша сделал им ручкой, буркнул "пока-пока" и скрылся в ванной.

Ни отца, ни деда Коля в то утро не видел, но в этом не было ничего необычного. Отец всегда вставал поздно и на работу ездил к двенадцати. А Иудушка в дни голодовок вообще спал почти круглосуточно. Мог ли отец зайти в квартиру деда за какой-нибудь забытой там вещью? Крайне маловероятно. Они забрали с собой всё, кроме велосипедов, роликов, летних шмоток и чертёжной доски. Особенно старательно следили, чтобы не оставить ни одной бумажки, в которую Иудушка мог бы сунуть нос. Так что ничего такого, без чего отец не мог бы обойтись, в квартире не было, а лишний раз общаться с Иудушкой из-за каких-нибудь забытых носков он точно не стал бы.

Случалось ли дяде Гоше прежде забывать дома нужные документы? Коле про это ничего неизвестно. Вообще-то, дядя Гоша – аккуратист, на него это не похоже, но раздрай в семье кого хочешь доведёт до склероза.

В порядке ли вещей, что Дима и Марина не взяли лыжи утром, а пришли за ними на большой перемене? Вообще-то нет. Обычно на уроках физкультуры они катались на лыжах, которые брали напрокат – в парке, куда их отвозили на школьном автобусе. Но в тот день учитель объявил, что они будут сдавать зачёт, то есть бежать на время. Прокатные лыжи довольно паршивые, а Димка – неважный лыжник, мог и не уложиться в норму. Маринка сначала решила, что пробежит и так, а потом подумала: зачем мучиться, если можно сгонять за своими "фишерами"?

Кто и когда в последний раз видел деда живым? В тот день – никто. Тётя Ира собиралась заглянуть к нему, когда приходила обедать, но побоялась разбудить. А накануне вечером он приходил смотреть десятичасовые новости: привык к здоровому экрану, тридцатишестидюймовый его уже не устраивал. С кем общался? Ни с кем. Он бы и рад, да с его приходом все разбежались.

Что за табуретка, которой можно пробить голову? Старого советского образца, дээспэшная, с острыми углами. Вообще-то, их собирались отвезти на дачу, когда купили на кухни новые гарнитуры: диванчики "уголком", мини-скамеечки с мягкими сиденьями. Но сразу не отвезли, сложили на балкон. А потом оказалось, что эти табуретки – самая подходящая мебель, когда надо что-нибудь достать, например, со шкафа. Постепенно они перекочевали с балкона, расползлись по всему дому.

Наконец вопросы иссякли, компания погрузилась в глубокую задумчивость.

"Если исключить Колю и Оксану, – размышлял Борис, – А их, и правда, можно исключить, мать права, – у нас остаётся пятеро подозреваемых. Сергей, дядя Гоша, тётя Ира, Димка и Маринка… Хотя Маринку я бы тоже исключил: если она действительно обедала в школе и прибежала за лыжами под конец перемены, у неё не было времени сводить счёты с дедом. С другой стороны, много ли нужно времени, чтобы треснуть человека табуреткой и стереть с её ножки отпечатки пальцев? Но всё-таки – нет, табуреткой по голове – это как-то не по-женски…

Пожалуй, самым многообещающим кандидатом выглядит Сергей. Во-первых, убедил жену помалкивать про чистую ножку. Во-вторых, он – родной внук, у него, помимо сведения счётов, просматривается корыстный мотив. Если он чувствовал себя ущербным из-за того, что зарабатывает меньше жены, то мог позариться на дедушкино наследство – квартиру, которую ловкий дедок сдал в аренду. Не алмазные копи, конечно, но на первоначальный капитал, чтобы открыть собственное дело, потянет.

В-третьих, у него было навалом времени. В девять все разошлись, сестра Ира появится не раньше двенадцати – убивай, не хочу. И предлог наведаться к дедушке имеется: вещи-то забрали не все. Кстати, это самый веский довод. Чтобы ударить человека по затылку, нужно дождаться, чтобы он отвернулся. Дядя Гоша и Димка могли заявиться в ту квартиру только под предлогом разговора с дедом, больше им там делать было нечего. А во время разговора люди не поворачиваются к собеседнику спиной. Сергей же мог сказать деду, что пришёл поискать какую-нибудь вещь. Вряд ли тот стал бы неотрывно наблюдать, как внук роется в своих шмотках…