– Нет, Игорек. Роевые пчелы не жалят. У них зобики забиты медом, который они берут с собой, вылетая из улья. Убийца для того и поставила в тумбу рамки с сотами, чтобы пчелы сложили туда свои запасы и вернулись в нормальное обороноспособное состояние. И, судя по тому, что они устроили, когда Панин полез в свою тумбочку, ее расчеты оправдались. Какова дьяволица, а?

– Да-а… – Игорь потянулся к стакану, но тот почему-то оказался пуст. А он и не заметил, как они с Михалычем "уговорили" бутылку. – Схожу-ка я за добавкой. У меня еще две беленькие припасены, на рыбалку берег…

– Вот и оставь на рыбалку! – отрезал Михалыч. – Ты мне сегодня трезвый нужен. Кто будет детективную загадку решать?

– Ты что, серьезно?

– Серьезнее некуда. Я уже ночами спать перестал, голову ломаючи. Надо мной все следственное управление будет потешаться, если я эту заразу не выведу на чистую воду. Понимаешь, ведь совершенно точно известно, что убийца – одна из пяти дамочек. Я их всех уже по два раза допрашивал – и ничего. Опозорюсь ведь, если не прищучу мерзавку!

Игорь хотел было повиниться, что слегка преувеличил свои дедуктивные таланты, но глянул на мрачную физиономию Михалыча и смекнул, что сейчас не самое подходящее время для исповеди. Нужно хотя бы попытаться решить задачку.

– А почему все-таки ты так уверен, что убийца – одна из них? Разве не мог тот же охранник незаметно пробраться в дом?

– Исключено. Весь периметр дома просматривается видеокамерами. Записи мы изучили вдоль и поперек. В день убийства в дом входили только эти пять баб. А раньше рой принести не могли. Мужичок-пчеловод уверяет, что пчелы обязательно себя обнаружили бы.

Игорь задумался.

– Значит так, – сказал он после долгой паузы. – Не знаю, что там у тебя с мотивами, но реальная возможность, по-моему, была только у медсестры. Остальные бывали в доме раз в год, а она там жила, знала привычки хозяина, могла заранее присмотреть мебель под улей, заблокировать дверь между комнатами, потянуть с оказанием помощи.

Михалыч смерил его скептическим взглядом.

– Думаешь, я всего этого не понимаю? Да вот закавыка: у медички не было возможности раздобыть эту штуку и притащить ее в дом. Она неотлучно находилась при Панине. Одиннадцать месяцев в году. Не шлялась по магазинам, не бегала на свиданки, не посещала врачей и парикмахеров. Вообще не отлучалась из дома, понимаешь? Только когда сопровождала Панина в санаторий, а потом уезжала в отпуск. Отпуск, кстати, она всегда проводит в N – с братом-инвалидом, которого мать привозит в реабилитационный центр на ежегодный курс лечебных процедур.

– И что, при брате она тоже находится неотлучно? Или мать иногда все-таки ее подменяет?

– Не знаю, не выяснял. Зачем, если этот злосчастный рой слетел не позднее двенадцатого июня? Двенадцатого Киселева весь день провела в машине с Паниным; шофер, который вез их из Финляндии, это подтвердил. Пару раз выходила – в туалет, перекусить, туда-сюда – но выходила налегке и возвращалась так же. А уж после того, как они добрались, ей и вовсе было не вырваться.

– Слушай, а чего это она пашет, как рабыня? Почему Панин не нанял вторую медсестру ей на смену?

– Да раньше так и было: сестрички дежурили по сменам. Неделю одна, неделю – другая. Но напарницы Киселевой менялись, как перчатки; одни сбегали сами, других выставлял Панин. В конце концов, он предложил Киселевой эксклюзивный контракт, и она согласилась. Ей деньги нужны – лечение и содержание брата обходятся дорого. И это, кстати, еще один довод в ее пользу. Неизвестно, посчастливится ли ей найти такого же щедрого работодателя. А по завещанию ей ничего от Панина не достанется.

– А кому достанется?

– Четырем остальным подозреваемым. Сорок процентов сестре, сорок – кузине и по десять – тетке и матери.

– Поэтому ты и считаешь сестру и кузину Панина самыми многообещающими кандидатурами?

– И поэтому, и потому, что они-то как раз могли протащить в дом роевню. Девчонка привезла виолончель – или футляр от нее. Самого инструмента никто не видел, потому что играть она, несмотря на уговоры матери, отказалась. На основании того, что Юрий-де не любит музыку.

– А чего ж тогда инструмент волокла?

– По настоянию матери. Так, во всяком случае, они говорят. А на самом деле вполне могли оставить инструмент дома, а в футляр поместить роевню.

– Да ну… Как бы девчонка организовала улей? Потащилась бы с футляром в хозяйскую спальню?

– Легко! Футляр стоял в гостиной, а гости с хозяином сидели на веранде. Время от времени дамы по разным нуждам отлучались – на кухню, в ванную, поговорить по телефону, поплавать в бассейне у дома. Панин же с веранды никуда не выходил.

– Ладно, с девчонкой и ее маменькой все ясно. А что сестра Панина?

– Сестрица приехала с тортиком собственного сочинения. Тортик – небольшой такой блин, сантиметров двадцати в диаметре и не больше трех в высоту. А коробка, в которой он приехал, размерами как раз годится под роевню. По словам сестрицы, большая коробка ей понадобилась, чтобы обложить форму с тортом сухим льдом. Лед, как ты понимаешь, испарился. Видеть его никто не видел, потому как распаковывалась сестрица на кухне в гордом одиночестве. Коробку она, между прочим, увезла. Сказала, что не хочет оставлять за собой мусор.

– Так. А мамаша Панина?

– Мамаша подарила юбиляру два здоровых дорогущих чемодана. Один открыла и продемонстрировала всем присутствующим, другой оставила стоять в той же гостиной. Но Панину я как раз готов исключить. Уехала-то она без чемоданов. А роевни ни в доме, ни на участке нет, мы там все прочесали. Кроме того, маменькина доля наследства слишком мала. Живой сыночек ей за пять лет такую сумму отстёгивал.

Игорь поразмышлял, чего бы спросить еще, и не нашел.

– Я же не видел ни места преступления, ни подозреваемых, – сказал он тоскливо.

– Подозреваемых я тебе хоть сейчас могу показать: сделал себе кино из записей с видеокамеры. – Михалыч удалился в комнату и через пару минут вернулся на кухню с включенным ноутбуком. – Любуйся. Это утро. Киселева вышла развесить белье после стирки. Видишь, возвращается с пустым тазом…

– А что это у нее сбоку болтается?

– Саквояж с медикаментами. Постоянно таскала за собой, потому что однажды уборщица его куда-то переложила, а у Панина тем временем случился астматический приступ. Чуть не задохся, пока чемодан искали.

– А почему он такой пухлый?

– Из-за кислородной подушки. А если ты про роевню подумал, то зря: она туда не влезает. Проверяли. Так… Это уже день. Мамашка прикатила. Чемоданы тащит ее шофер, он в дом не вхож, будет ждать в машине.

– Неужто этой крале за пятьдесят?

– Пятьдесят четыре. Ты что, про косметическую хирургию никогда не слыхал? О, вот и кузина с маменькой.

– Ого! Ну и бандура! Интересно, тяжелая? Кстати, а сколько весит роевня с пчелами?

– Килограмма четыре-пять. Примерно столько же, сколько виолончель… А вот и сестрица пожаловала. Оцени коробочку. Это сколько тортиков туда можно напихать!

– Да уж! Ишь, как раскраснелась толстушка. А сухой лед – тяжелый?

– Тяжелее обыкновенного раза в полтора. Это снова медсестра, решила с книжкой позагорать. Возвращается… Тетка с дочерью пошли к бассейну. А вот и сестрица следом – тоже в бассейн. Матушка всех повыгоняла, чтобы с сыном наедине потолковать. Ну вот, все трое возвращаются…

Игорь всматривался в лица входящих в дом женщин, и ни на одном не находил признаков волнения, тревоги или напряжения. Ни у одной не бегали глаза, не дрожали руки. Никто не походил на убийцу.

От напряженных умственных усилий у него загудела голова. Но, сколько ни перебирал он в уме сведения, сообщенные Михалычем, указания на убийцу найти не мог. Интересно, как на его месте выкручивался бы Эркюль Пуаро?

Всплывший в памяти образ маленького великого сыщика неожиданно навел его на мысль.

– Слушай, Михалыч, а чего-нибудь странного вы там не находили? Чего-нибудь такого… необъяснимого.

– Странного? – Михалыч задумчиво потеребил ухо. – Ну, разве что кострище в саду. То есть садом это назвать нельзя, там одни хвойные деревья растут. Тоже странно, но объяснимо. Хвоя не цветет, а аллергики…

– Так что там с кострищем? – нетерпеливо перебил его Игорь.

– Никто не признался, что жег костер. Ни охранники, ни прислуга, ни гости. А кострище свежее. В лаборатории дали заключение, что жгли хвою и газеты.

– Хвою и газеты? – растерянно переспросил Игорь. – И больше ничего?

Сосед покачал головой.

"Ну, и что это тебе дает, гений?" – ехидно поинтересовался внутренний голос.

В ответ Игорь мысленно развел руками. Костер, на котором жгли хвою и газеты, не укладывался в рамки истории с пчелами-убийцами. Другое дело, если бы сожгли исчезнувшую роевню, но газеты… Должно быть, пацаны развлекались, тайком пробравшись на участок. Хотя владения аллергика-миллионера наверняка охраняют так, что муха не пролетит. С другой стороны, "пролетел" же мимо охраны целый пчелиный рой. В роевне…

– Михалыч, а из чего эти роевни делают?

– Промышленные – из сетки и фанеры. Самодельные – по разному. Из бересты, липовой коры, бука. Хотя сетка – непременный атрибут.

Игорь "повис". Мысли разбежались, оставив в голове одни мельтешащие образы. Мальчишки, лезущие через забор с колючей проволокой, полыхающие газеты, елово-сосновый парк, медсестра, загорающая в обнимку с саквояжем, тортик, сиротливо приткнувшийся в углу огромной коробки, тощая виолончелистка с упитанным футляром, пасечники, обдирающие березу для самодельной роевни… Самодельной…

И вдруг, откуда ни возьмись, на горизонте забрезжила разгадка.

– Михалыч, – сказал он, прокашлявшись. – Я, кажется, знаю, кто это. Но доказательств у меня нет, одна голая догадка…

– Если догадка верная, доказательства я сам найду. Кто?

– Понимаешь, только одной из предполагаемых убийц имело смысл жечь газеты. Скажи, вы не находили в доме моток использованной металлической проволоки?

– Кто?!

– Сначала ответь про проволоку. Не хочу выглядеть дураком. Если проволоки нет, то моя догадка не верна. Сетку она могла изрезать и спустить в унитаз, а каркас – только

разогнуть и смотать, чтобы его не узнали.

– Ты издеваешься? – взревел Михалыч, но наткнулся на упрямый взгляд и сдался. – Была твоя проволока. В ящике кухонного стола. Теперь говори – кто?

И Игорь сказал. И объяснил про газеты. И про самодельную роевню. А потом раздухарился и высказал догадку насчет сообщника.

* * *

Михалыч позвонил через неделю.

– С пчеловодом ты промахнулся, – сообщил он. – Ну не сообразил мужик среди ночи, что ройки бывают маленькие. Сообщника Киселева нашла в N – по объявлению о продаже пасеки. Хозяин умер, а сынок предпочитает более легкие деньги. За двадцать тысяч (не наших, вестимо) он и роевню нужной формы соорудил, и пчелок доставил, и способ транспортировать их через забор изобрел.

– Какой?

– Длинная удочка с катушкой. Участок-то здоровый, на весь забор камер не напасёшься, вот сообщник в "слепом" месте роевню и переправил. Киселевой только и оставалось, что положить ее в саквояж, да сжечь газеты, которые она затолкала вместо кислородной подушки.

– Она призналась?

– А куда ей было деваться, если я сообщника расколол?

– И зачем она это сделала?

– Ради денег. У Панина был дружок по санаторию, некий Пьер Лежен, он тоже пору цветения за Полярным кругом пережидал. Так вот, этот Лежен придумал проект быстрого обогащения и предложил Панину партнерство. Договаривались они прямо при Киселевой, не подозревая, что за восемь лет бдения при аллергике она успела выучить три языка. Панин пообещал Лежену, что деньги – миллион евро – переведет по дороге домой, когда будет проезжать через Хельсинки. Киселева сообразила, что в банк хозяин отправит ее, сам-то он носа из машины не высовывал. Ну, и решила, что лучше переведет деньги на свой счет. Решила, и поехала в N, в отпуск. А там нашла типа, продающего пасеку, и купила его услуги. И молчание заодно.

– Но как она додумалась до этих пчел?

– Панин с Леженом навели на мысль. Они свой бизнес как раз на пчелах собирались делать.

– Но зачем ей столько сложностей, если она могла просто подсунуть Панину какой-нибудь аллерген, а потом вколоть не то лекарство.

– Не могла. Ее бы тут же заподозрили. Восемь лет ухаживать за аллергиком, и не знать, какие лекарства ему можно, а какие нельзя?

– Не понимаю я этого. Восемь лет жила рядом с человеком, и убила его ради денег. Зачем ей столько? Она же и так хорошо зарабатывала.

– Чего тут непонятного? Девке под сорок. Давно пора семью заводить. А она круглосуточно торчит при своем аллергике и не может уйти, потому что больше никто не станет платить ей столько, чтобы и на жизнь хватало, и на брата. А тут деньги сами в руки плывут, причем такие, что можно вообще не работать до конца жизни. И риска почти никакого. Поймать ее с роевней никто не мог. В сад она пошла, когда гости только сели за стол; вряд ли они тут же вскочили бы и побежали гулять. В спальню Панина забралась через свою комнату, кроме хозяина там никто появиться не мог, а хозяин не пришел бы раньше, чем уехали гости. Если бы не твоя блестящая догадка, что она газеты в саквояж напихала, чтобы не светиться под камерой с пустой тарой, вполне возможно, что у нее все получилось бы. Нет, какой я все-таки молодец, что вспомнил тот разговор про Агату Кристи!

2012