Всё позади – бездушные апартаменты санатория, вынужденное общение, навязанный распорядок, чужой устав, многочасовое путешествие в машине, оборудованной, точно барокамера… Мытарства закончились. Он снова дома, в привычном мирке – обжитом, безопасном, уютном, удобном, подогнанном под него, точно костюм, сшитый мастером своего дела. Осталось потерпеть до конца дня, пережить нашествие родственников, неудержимых в своем рвении поздравить "дорогого Юрочку" с тридцатилетним юбилеем, и получить, наконец, самые желанные, самые долгожданные подарки – покой, уединение, свободу.
Юрий усмехнулся. Похоже, на его "чердаке" царит изрядный хаос, если он всерьез принимает свое пожизненное заключение за свободу, а тюрьму, в которой просидел почти восемнадцать лет – за уютное безопасное убежище. Впрочем, известно, что узники, проведшие в заточении большую часть жизни, к свободе не приспособлены. Оказавшись за тюремными воротами, они либо умирают, либо совершают новое преступление и возвращаются в камеру. А их камеры не идут ни в какое сравнение с роскошным узилищем Юрия.
Интересно, а как выкручиваются его менее благополучные товарищи по несчастью – аллергики, чьим отцам не удалось наворова… заработать сотню-другую миллионов и свить для своих нежизнеспособных птенцов благоустроенные гнезда, защищенные от всех напастей? Так и существуют – захлебываясь слезами и соплями, опухая, расчесывая кожу до кровавых болячек, задыхаясь? Или кончают жизнь самоубийством? Или в конце концов приноравливаются к условиям и побеждают болезнь?
В любом случае, им наверняка не приходится в день своего рождения урезать аппетиты матери, выклянчивающей деньги на очередного альфонса, выслушивать от тетки беззастенчивые похвалы своим несуществующим достоинствам, наслаждаться гениальной игрой кузины-виолончелистки, вкушать диетические тортики без масла, муки, молока, сахара и яиц, изобретенные профессиональным кондитером и – по совместительству – единокровной сестрицей.
От воспоминания о последнем "именинном тортике" Юрия передернуло. Пришлось напомнить себе, что у него – спасибо Пьеру! – есть способ облегчить свою участь на сегодняшний вечер.
Общение с Пьером, пожалуй, единственная радость, которую приносят ежегодные поездки в чертов санаторий. Несмотря на тяжелую форму аллергии, никогда не унывающий бельгиец то и дело экспериментирует над собственным организмом, изыскивая доступные ему формы удовольствия. Он-то и обнаружил чудесный спрей, мгновенно снимающий отек в горле, которым аллергик-Пьер расплачивался за выкуривание "косячка". Счастье его было так заразительно, что осторожный Юрий рискнул испытать сочетание "косячок" +спрей на себе. Результаты опыта его вполне удовлетворили. Конечно, злоупотреблять травкой ни в коем случае нельзя, но от одной сигаретки, выкуренной раз в месяц, вред не так уж велик.
Юрий достал из тумбочки у кровати шкатулку для запонок, которую приспособил под сигаретницу, и даже принес из кабинета ключ от нее, но, подумав, убрал и то, и другое в тумбочку. Уже почти три, и, хотя гости приглашены на четыре, с матери, которая не любит клянчить деньги в присутствии родственников, станется приехать пораньше. Не хватало еще, чтобы она учуяла травку и наехала на Светку! Светка, при всей своей невозмутимости, все-таки медсестра и отвечает за состояние его здоровья. Не приведи бог, начнет читать ему нотации и ломиться в дверь всякий раз, когда он решит уединиться. Нет, с "косячком" лучше подождать до вечера. Вот разъедутся гости, тогда он и вознаградит себя за все муки сегодняшнего дня. А пока можно посмотреть, нет ли от Пьера письма с подтверждением, что деньги пришли.
Мысль о совместном проекте, который они затеяли с бельгийцем, мгновенно подняла Юрию настроение. Ай да умница Пьер! Изобрести схему законного (ну, почти законного) наркобизнеса – это вам не шутка. По самым скромным расчетам, прибыль должна составить не меньше ста процентов.
Не то чтобы Юрия интересовали деньги. Но возможность показать фигу призраку покойного папеньки, который при жизни имел обыкновение сокрушаться о никчемности сына, неспособного себя прокормить, выглядела чрезвычайно привлекательной. Не говоря уже о возможности посмеяться над ханжами, объявившими марихуану (которая, как известно, намного безвреднее табака) вне закона.
Схема, придуманная Пьером, была до гениального проста. Купить ферму в Голландии, засеять ее коноплей (которая в Нидерландах, как известно, разрешена), устроить там же пасеку, а потом продавать по всему миру конопляный мед под маркой особо целебного (для маскировки можно и другие травы посадить, а конопля, кстати, действительно обладает целебными свойствами). Легко себе представить, каким спросом будет пользоваться такой мед.
И повеселевший Юрий, насвистывая бодрый мотивчик, пошел проверять почту.
Гостей удалось выпроводить только в девять. По большому счету, вечер прошел почти пристойно. Мать в кои-то веки удержалась от крика и упреков, медоточивость тетки не выходила за рамки приличия, кузина, несмотря на настойчивые уговоры своей маменьки, наотрез отказалась усладить слух юбиляра игрой на виолончели. И даже неизбежный сестрицын тортик на этот раз оказался не так уж плох. Но Юрий все равно чувствовал себя так, словно на нем весь вечер пахали.
Убедившись, что Светка, отбивая хлеб у горничной, которая должна прийти только завтра, начала собирать со стола посуду, он удалился к себе, запер все двери, прилег на кровать, потянулся к заветной тумбочке. И только тогда услышал этот невероятный звук.
Зрелище, открывшееся его глазам, повергло Юрия в шок. На несколько секунд его парализовало. А потом дом огласился истошным криком.
– Это не ты говорил мне, что не любишь Агату Кристи, потому что всегда угадываешь убийцу на середине романа? – осведомился Михалыч, разливая водку по стаканам.
– Ну, я, – осторожно признался Игорь, подозревая, что сосед по даче (и следователь по профессии) приготовил ему ловушку, чтобы примерно наказать за невинное желание прихвастнуть.
– Тогда тебя-то мне и нужно, – подтвердил Михалыч его подозрения. – У нас в Курортном районе укокошили парня, который жил совершенным затворником. Из дома этот анахорет выбирался раз в году – по весне – и только затем, чтобы запереться в финской клинике где-то за Полярным кругом. Богатенький буратино и законченный бедолага. Богатенький, потому что покойный папаша оставил ему хренову тучу миллионов, а бедолага – потому как при желании мог бы работать живым пособием для аллергологов. Жил, что твоя орхидея под стеклянным колпаком. Доступ в дом имели три с половиной человека прислуги, и только раз в году, тринадцатого июня – в день рождения парня – его навещали родственники. Вот в такой-то день бедолагу и прикончили.
– Думаешь, родственники? – заинтересовался Игорь. – И много их?
– Четверо. Мамаша юбиляра… Я, кстати, сказал, что парню стукнуло тридцать? М-да… Итак, мамаша, ее сестра – а покойному, стало быть, тетка, – дочь тетки и неофициальная сестра убитого.
– Как так – неофициальная? – не понял Игорь.
– А вот так. Папаша нашего парня – большая шишка при советской власти – нагулял ребенка вне брака и документально отцовство не оформил. Но денег на жизнь дочке подбрасывал, да и по завещанию какую-то мелочь оставил. Вот сынок и принимал сестру в компании с другими родственниками – к их вящему восторгу, надо думать. Колоритная семейка, что и говорить! – Михалыч, обозначая тост, приветственно поднял стакан и мигом его опустошил. – Я чего только не повидал на следовательской работе, и то впечатлился. Мать – воплощенная скорбь по погибшему сыну – при жизни навещала его раз в году. И не то чтобы он запрещал ей приезжать. Просто ради этих визитов ей приходилось на пару дней отказываться от косметики и парфюмерии, а это, как ты понимаешь, абсолютно немыслимо для женщины пятидесяти четырех лет, которая живет с тридцатишестилетним любовником. Она бы и вообще воздержалась от посещений больного сына, да вот беда – негодник ограничивал ее расходы жалким миллионом евротугриков в год, и обсуждать с мамашей ее жестокую финансовую нужду по телефону отказывался категорически.
– Это она сама тебе рассказала? – недоверчиво спросил Игорь.
– Ну, щас! Нет, ее зефирно-мармеладная сестренка пооткровенничала. Вся из себя такая возвышенно-воздушная дамочка… – Михалыч вдруг заговорил противным писклявым голосом. – Просто не способная думать обо всех этих гадких людских пороках – тщеславии, сребролюбии и тяге к плотским утехам.
Игорь ухмыльнулся.
– Уж она-то, конечно, приезжала просто поздравить племянника и никогда не просила у него денег.
– Для себя – никогда! Только для юного дарования – доченьки-музыкантши, которую непременно затрут и затопчут, если не поддержать ее гений материально.
– А что сказала сама музыкантша?
– Ничего. Девица крайне неразговорчива. Классический тип некрасивого угрюмого подростка, из которого клещами слова не вытянешь.
– А сестрица-бастард?
– Сестрица, пожалуй, единственная сносная тетка в этой компании. Толстая добродушная баба тридцати с гаком. Производит впечатление бесхитростной дуры, а на самом деле – кто ее знает…
– Примериваешь костюмчик убийцы на нее?
– Примериваю. Если брать мотив и возможность, она и виолончелистка – самые многообещающие кандидатуры. А вообще-то, я этот костюмчик на всех пятерых прикидывал. Пятая – медсестра, которая жила при нашем аллергике постоянно. Она, да четверо гостей – все мои подозреваемые. Никто другой это убийство совершить не мог.
– А как же прислуга, охрана? Только не говори мне, что богатенький буратино сам себе стирал, готовил, а от воров запирался на английский замок.
– Не буду. Но богатенький буратино, в силу особенностей характера и заболевания, не имел с прислугой никаких контактов. Охранники сидели в своей будочке у ворот и в дом – ни ногой. Уборщица, наводя в доме порядок, исполняла сложный танец, чтобы, не приведи бог, не столкнуться с хозяином. Да и вообще ее в тот день не было, она накануне убиралась. Кухарка Панину… Черт! Не надо бы упоминать его имени… Ну да ладно. Убитого звали Юрий Панин. Так вот, кухарка ему не требовалась, поскольку ел парень только специальную бурду из баночек от какой-то фирмы диетпитания.
– А как же гости, медсестра?
– Сестра питалась полуфабрикатами, заказывала себе месячный запас через интернет-магазин. А для гостей раз в год еду привозили из ресторана. Но этой штуки там точно не было, я сам видел в записи, как охранник принимал судки.
– Какой штуки?!
– Ах, да! Я же еще не рассказал тебе, каким экзотическим способом убрали Панина. Значит, так. К девяти вечера гости разъехались, медсестра взялась убирать со стола, а Панин ушел к себе отдыхать. Через несколько минут Киселева – это фамилия сестры – услыхала крик, и практически одновременно сработал ее приемник. Панин носил на запястье приборчик, который отслеживал его пульс и подавал сигнал, если тот выходил за рамки допустимой нормы. Приемник ловил сигнал, начинал верещать, и Киселева мчалась к пациенту.
– Остроумно, – оценил Игорь.
– Угу. Короче, услышав крик и сигнал, медсестра бросилась к хозяйскому кабинету. Дверь оказалась заперта – как и дверь смежной с кабинетом спальни. Тогда Киселева побежала в свою комнату, примыкающую к спальне Панина и имеющую с ней общую дверь-купе, которая не запиралась в принципе. Но Панин заклинил ее изнутри, сунув ножницы между роликом и рельсом. Киселева дергала дверь, звала парня, требовала, чтобы он открыл, но Панин не реагировал, хотя она слышала его вскрики, а позже – стоны. Потом прибежал охранник, которого сестра вызвала по селектору, они вместе выбили дверь… И заорали сами. Спальня кишмя кишела разозленными пчелами. Летали по всей комнате и просто тучей вились над прикроватной тумбой. Доблестный охранник в панике бросился было наутек, но Киселева остановила его и потребовала, чтобы он помог ей вытащить Панина, который упал без сознания на пороге кабинета. К тому времени, как медсестра с охранником добрались до него, парень уже был мертв.
Ошеломленный Игорь не сразу нашел, что сказать.
– Ни фига себе, зверство какое! – выдавил он наконец. – Неужели гуманнее убить не могли?
– И не говори! – яростно поддержал его Михалыч. – Доберусь до убийцы, непременно уроню ей на ногу что-нибудь тяжелое. Эти твари всю следственную группу мне перекусали. Нам-то с танатологом всего по парочке укусов досталось. А криминалиста, который чертову тумбу должен был на предмет отпечатков и прочего осмотреть, едва до смерти не зажалили. Пришлось везти в больницу, а потом – среди ночи! – разыскивать пчеловода, чтобы этих бестий утихомирил.
– Нашли?
– Нашли. Мужик здорово нам помог. А заодно рассказал, как эту подлость можно было осуществить технически. Оказывается, в начале-середине июня пчелы часто покидают ульи и сбиваются в рой. Как-то это связано с окончанием весеннего цветения. Сбиваются в кучу и повисают гроздью где-нибудь на дереве. А пасечники стряхивают их в роевню. Этой такой ящик-ловушка, вроде сита – круглого или квадратного, площадью около пятнадцати квадратных дециметров и высотой около двух. Когда пчелы оказываются внутри, роевню закрывают и транспортируют рой к новому улью. Так вот, наша убийца раздобыла где-то такую роевню с пчелами, пронесла тайком в спальню Панина и устроила из его прикроватной тумбы улей.
– Что, засунула туда сито?
– Да нет же! Говорю – устроила улей. Вынула из задней стенки тумбы пластмассовые заглушки, чтобы организовать вентиляцию, поставила пару рамок с сушью…
– А это что за зверь?
– Пустые соты, отстроенные пчелами. Если их не поставить, пчелы, скорее всего, улетят в другое место. Короче, убийца постаралась сделать так, чтобы пчелы начали эту тумбу обживать, и только потом пересадила туда рой из ловушки.
– Пересадила? – ужаснулся Игорь. – Но они же должны были ее искусать!